Андрей задумался:
— Только сейчас понял, что не видел ни одной фотографии у тебя дома. Покажешь?
— Я не помню, где альбомы. — Она повела плечами, продолжая выдирать сорняки и высвобождать слабые стебли высаженных ею много лет назад цветов.
— Ничего себе, какие даты. — Он погладил ее по плечу, а она отшатнулась, в тот же миг об этом пожалев. — А там что? — он кивнул на пустое место сбоку от могилы матери.
— Там пусто. Я выкупила для себя.
— Давно? — присвистнул Андрей.
— Давно. — Она уже едва сдерживалась.
Андрей все понял и отошел подальше.
— Могила Грина в той стороне, да? Гляну.
Софья сняла перчатки и опустила руку в рыхлую после дождя землю. Всматривалась в родные лица и понимала, что вспоминает их все с большим трудом. Конечно же, она знала, где лежали альбомы, но не доставала их уже очень давно, поэтому фото родителей и дедушки сплетались в ее памяти лишь с этим заросшим могильником. В этом году было десять лет. Десять лет назад она и выкупила себе место на кладбище.
Оставшийся день Андрей внимательно следил за каждым ее шагом, а вечером, когда распогодилось, предложил устроить пикник на закате. Софья выбрала заказник в горах, до которого было около часа езды. По дороге она переводила названия, заставляя Андрея оттачивать произношение: вода, камень, скала, вершины.
Когда они вышли из машины, прошлись по можжевеловой роще и забрались на вершину невысокой горы над морем, он наконец решился спросить:
— Ты как?
Она пожала плечами.
— Как обычно.
Андрей гладил ее по волосам. Она уже знала, что он так просто не отстанет.
— Выглядишь расстроенной. Из-за родителей?
— Глупости. Нельзя расстраиваться столько лет.
— Разве?
Отвернулась и стала смотреть на отвесную скалу, выраставшую из моря. Воспоминания так и роились в голове.
— Ее называют горой самоубийц, — она кивнула в ту сторону.
— Почему?
— Альпинисты часто срываются. Там с одной стороны пологий подъем, а с другой скала. Вот со скалы и летают. Бывает, за сезон по несколько человек убивается. Там правда очень высоко.
— Плохое название. Все-таки несчастный случай — не самоубийство.
— А я думаю, что если ты идешь со снаряжением в место с таким прозвищем, то это не только случай, но и выбор.
Андрей покачал головой:
— Может, и так. Ты когда-нибудь думала об этом? — Он спросил, помедлив.
— Да, — она ответила просто.
— И как бы ты?..
— Я бы утопилась. Главное, груз крепко привязать. Чтобы нельзя было развязать уже в воде. А ты? Думал?
Андрей вздохнул:
— Нет, всегда считал это трусостью. Отказом от борьбы, понимаешь? Отказом от выбора. От выбора жить и быть счастливым. — И без перехода: — Сонь, ты счастлива? Сейчас? Со мной?
Она замялась и тут же увидела тень скрываемого разочарования в его лице.
— Не в тебе дело. Просто не люблю это слово. «Счастлива», — нервно усмехнулась. — Из суеверия.
— Отчего так? — он нахмурился.
— Неудачный опыт. Как-то раз, когда я относила к себе весь набор определений в духе «счастлива», «все хорошо» и «впереди долгое светлое будущее», все разбилось к чертям. Зависть богов — кажется, так это называют, да? С тех пор я стараюсь быть осторожнее в формулировках.
— И ждать только плохого? От мира, от людей, от меня?
Софья перевела взгляд на хмурившегося Андрея, который вместо сигареты по привычке перекатывал в руках какой-то прутик.
— Именно это меня и спасло.
Он тихо проговорил, не отрывая глаз от моря, словно боясь спугнуть ее откровенность:
— Может, расскажешь все-таки, что случилось?
Весь день к этому вел; казалось, она уже ждала его вопроса, она давно хотела рассказать. И вот нашелся тот, кто подошел достаточно близко — не чтобы ударить со спины. Впервые — очень просто, очень сухо и даже как-то буднично — ей удалось все рассказать. Только сейчас она поняла, что рана в общем-то затянулась, остались только бинты, которыми она крепко-накрепко перевязала все воспоминания — так, что не позволяла себе к ним возвращаться. До сих пор.
Солнце вспыхнуло красным напоследок и утонуло в облаках. Сразу же поднялся ветер, терпко потянуло нагретым за день можжевельником из оставшейся внизу рощи.
— Завтра ветер будет… Дедушка так говорил. Мы часто на закат ходили. Всей семьей, — она прервала молчание.
Андрей не позволил сменить тему:
— И как ты справилась?
— Никак. У меня отбило все как будто. Мне не было плохо, мне было никак.
Он всматривался в ее лицо.
— Ты ни в чем не виновата.
— Не надо, — она резко перебила его и встала. — Я рассказала, но не для того, чтобы ты меня жалел или утешал. Только чтобы понял.
Она спускалась торопливым шагом; конечно же, в зачинавшихся сумерках споткнулась и кубарем полетела вниз. Благо, успела угодить в куст — колючий, но достаточно крепкий, чтобы удержаться. Андрей с фонарем торопился ей на помощь. Он был напуган и сердит.
— Не делай так больше.
На обратном пути в машине они молчали, пока он не решился спросить:
— Дом продать не хочешь?
Она непонимающе покачала головой. Андрей терпеливо объяснил:
— Может, лучше отпустить все это?
— Мой дедушка жизнь потратил на то, чтобы сюда вернуться, а ты говоришь мне продать? — В ее голосе было возмущенное недоверие.
— Ты же все равно здесь не живешь.
— Только здесь я и живу. Там выживаю, сам сказал.
— А как же я?
Ее голова все еще ныла после падения, она устала, и этот разговор ее разочаровывал.
— А что ты? Сегодня рядом, а где будешь завтра, я не знаю. Вернешься к Инне или найдешь себя молодую девчонку, заведешь с ней второго ребенка и будешь счастлив.
Он насупился:
— Неужели я давал повод…
— Ты семейный, а я нет. И мы с тобой не семья. Мы в нее играем последние полгода, но мы не семья. Моя семья здесь.
— Хочешь замуж?
Она не ожидала этого вопроса и ляпнула первое, что пришло в голову:
— На таких, как я, не женятся.
— Если хочешь сказать, что ты уже не девственница, то я заметил.
Софья не позволила ему отшутиться:
— Дело не в этом. Дело во мне. Я не про брак. Я вообще не про замуж.
— А если не вообще? Если за меня?
Она молчала, и Андрей выругался:
— Все с тобой понятно.
— Что тебе понятно?
Он сухо и зло отчеканил:
— Что ты выдумала историю обо мне, где я непременно должен тебя бросить, но это черт с ним. Хуже, что у тебя есть история о себе, в которой у тебя один финал — место на кладбище, которое ты себе заранее приготовила. Чтобы что-то там искупить. И ничего другого тебе и не нужно. Как думаешь, что бы на это сказали твои родители? Порадовались бы? Конечно, они ведь именно этого для тебя и хотели, да?
— Перестань! — она почти выкрикнула, но он не слушал.
— Знаешь, я не удивлюсь, если ты специально полезла под топор.
Она качала головой:
— Неправда, ты же знаешь, что это неправда, я просто защищалась!
— Те, кто «просто защищались», давно в гробу. Так чего добиваешься ты? Зачем ты меня вообще сюда притащила, если ты уже все для себя решила? Может, ты мне и жену вторую уже присмотрела? Чтобы сбагрить?
— Зачем ты так? — Получилось почти жалобно.
Андрей притормозил на обочине и вытащил сигареты. Помял пачку, убрал обратно в бардачок и спросил наконец.
— Я так и не понял, ты замуж за меня пойдешь?
— Ладно.
— Ладно — это отвали?
— Ладно — это давай ты спросишь как-нибудь потом. Когда я буду знать, что ты делаешь это не из жалости.
Андрей хмыкнул:
— Когда из жалости ответишь ты? А знаешь, что самое смешное? Когда я тебя в первый раз на кофе вел, просто хотел за Ваську попросить. Думал, приударю немного, она точно присмотрит. Учительница, что с нее взять. Приударил, блин.
Выходит, она была права на его счет. С самого начала была права. Она отвернулась к окну и кивнула.
— Если мы расстанемся, это никак не отразится на Васе.
Он взял ее за подбородок и поцеловал.
— Ты так ничего и не поняла.
мы выпускаемся в осень
До конца отпуска они колесили по стране, нарочно останавливаясь в самых нетуристических местах. После сцены в машине они поссорились лишь однажды.
Андрей как будто потерял интерес к своему каналу. Не сделал ни одного выпуска, не писал статьи, только лишь изредка выкладывал текстовую рекламу на возмущение подписчикам. Софья хоть и не понимала, как работает блог, но все же чувствовала неладное.
Отгадка оказалась простой.
— Ты была права. Тут горячая вода-то не везде, а я со своей рекламой гаджетов за три зарплаты. — Андрей запустил скомканную пачку сигарет в стену номера с пожелтевшими от старости обоями.
Софья пыталась пробормотать, что не бывает плохой работы, но Андрей остановил ее насмешливым хмыканьем.
— Это другое. Ты же не делаешь ничего дурного. — Ей не нравилось, что приходилось отбиваться в ответ на попытку помочь.
— И ничего хорошего. С тем же успехом я мог бы проматывать наследство. Или же быть альфонсом. Хотя нет, не мог бы. Рожей для альфонса не вышел. Да и у тебя из имущества только домик в деревне. Если вообще со мной останешься.
Почуяв упрек, она только развела руками:
— Мне тебя разубеждать или что?
Что-то в ее тоне заставило его отвлечься. Андрей сгреб ее в охапку и принялся щекотать — но не играясь, а как-то отчаянно, зло, не давая ей продыху.
Не выдержав, Софья укусила его за ладонь. Он вскрикнул от неожиданности и затряс рукой.
— Сдурела?
Она поднялась, отдышалась и, приглаживая волосы, выдавила:
— Нужна груша для битья — иди в секцию. Я в два раза тебя меньше. Это подло, Андрей.
Он уперся взглядом в пол:
— Ты права. Прости. Кажется, у меня кризис среднего возраста.
— Больше похоже на подростковый. — Она приблизилась чуть с опаской. — Андрей, если ты выгорел, если хочешь менять профиль, то меняй, но постепенно. Глупо рубить сук, на котором сидишь.
— Ты же срубила.
— Я за него и не держалась.
— А я, Сонь? — Он выглядел совсем поникшим.
Софья прижала к себе его голову и пробормотала куда-то в макушку:
— Все будет хорошо.
* * *
Стоило им переступить порог квартиры, как рабочая суета захватила обоих. Ей на почту прилетело письмо с корпоративного адреса, в котором педсоставу предлагалось явиться на собрание ровно в восемь аккурат в день выхода из отпуска. Тон письма был учтивым, но и крайне требовательным.
На время отпуска Софья благоразумно заблокировала оповещения из рабочего чата, поэтому ужаснулась количеству сообщений, суть которых сводилась к следующему: кандидатуру Николая Александровича не одобрили, так что они получили нового директора — человека со стороны.
Софья вздохнула: что ж, план Николая Александровича был слишком хорош для правды. Но все же ее адрес из рассылки не удалили, а это дает надежду, что она все еще работает — вопрос лишь в том, как долго?
На входе в учительскую Софья чуть притормозила у большого зеркала. Лето пошло ей на пользу. Сейчас она даже понимала, что имели в виду те, кто называл ее энергичной. Сейчас она и чувствовала себя такой.
Заседание № 1 от 26.08.2024
(протокол собрания)
Василий Степанович. Все собрались?
Николай Александрович. Коллектив в полном составе.
Василий Степанович. Благодарю, Николай Александрович. Наслышан, наслышан! Рад встрече! Меня зовут Никитин Василий Степанович. Любить и жаловать не обязательно, а вот слушаться, боюсь, придется. Представьтесь, будьте добры.
(Идет отчет — см. список сотрудников.)
Анна Васильевна. А вы нам о себе не расскажете?
Василий Степанович. Не буду вас утомлять, в моей биографии нет ничего интересного. В компетентности можете не сомневаться, иначе бы я здесь не оказался, верно?
Анна Васильевна. И все-таки…
Василий Степанович. Все личные вопросы после собрания. Давайте к повестке. Вынужден констатировать, что нам предстоит большая работа: школа отстает по целому ряду показателей эффективности, что категорически не устраивает руководство и, конечно же, меня.
Анна Васильевна. А по каким показателям, можно узнать?
Василий Степанович. Прежде всего страдает дисциплина.
Анна Васильевна. Да как будто где-то она в порядке!
Василий Степанович. Начать стоит с малого. Я считаю необходимым обязательное внедрение формы на всех этапах обучения.
Анна Васильевна. Помилуйте, конец августа на дворе! Родители нас лично распнут, если им сейчас об этом сказать.
Василий Степанович. Я не договорил, Анна Валерьевна. Впредь, будьте добры, соблюдайте субординацию. Не знаю уж, как было раньше, но здесь вам не место для переругиваний. В целях более эффективного взаимодействия, естественно. На месяц установим период «форменных каникул». При этом весь педсостав должен быть ориентирован на то, чтобы стать примером для школьников. Мы сформируем рабочую группу для разработки нового устава. Вывесим здесь же, в учительской, и снаружи, у зала. Совершенно серьезно вам говорю, без всякой иронии: ослушание будет караться вычетами из зарплат.
Педсостав. Да куда ж еще вычитать?
Василий Степанович. Пункт два: гражданская инициатива, которая находится в плачевном состоянии. Кто ответственный за линейки? Вам и поручаю представить мне к 30 августа сценарий с патриотической составляющей. В этом году было десятилетие крупного события, а у вас хоть что-то проводилось тематическое? Вот видите, куда же это годится? Кого вы воспитываете? Насколько мне известно, в предыдущем учебном году у школы был целый ряд проблем с учениками, которые, очевидно, не прониклись достаточным уважением к образовательной системе. Мы должны проявить себя как быстрореагирующее конкурентоспособное заведение — как в глазах родителей, так и администрации. План патриотического выступления следующий:
(См. доп. файл с пунктами плана.)
Василий Степанович. Так же обращаю ваше внимание на то, что в школе произошло вопиющее нарушение. В течение целого полугодия отсутствовало преподавание дисциплины, предусмотренной программой. В ближайшее время вам будет представлен новый сотрудник. Собрание окончено. Все свободны, кроме Софьи Петровны.
Софья и Василий Степанович прошли в кабинет директора. После Елены Георгиевны кабинет значительно преобразился: сделали приличный ремонт, поменяли окна, появилась новая техника, хорошая мебель, даже портрет над столом сменился на более свежую версию.
Василий Степанович сел в кресло директора и указал ей место напротив. Софья присмотрелась к новому начальнику. Лет пятидесяти, занимается собой, скорее всего, ходит и в зал, и в салон. Поджарый, руки с маникюром, дорогие часы, отлично сидящий костюм. Он выглядел хорошо, даже слишком хорошо для школьного директора. Василий Степанович более всего походил на преуспевающего менеджера крупной компании. Софья покосилась на свои руки и тотчас спрятала их под стол.
Он долго листал громоздкий красный еженедельник. Потом взял ручку, написал инициалы С. П. и обвел их несколько раз.
Бархатный голос почти убаюкивал:
— Софья Петровна…
— Я Софья Львовна.
Он улыбнулся:
— Я и слова не сказал, а вы уже пререкаетесь, нехорошо. Но сам виноват, так что прощаю. Так вот, Софья Львовна, ваши подвиги мне известны. Все. Возможно, вы считаете, что ваша, так сказать, медийность давала вам некоторый карт-бланш, но впредь будьте осторожны. Вы едва не лишились работы, не правда ли?
Софья кивнула.
— Давить или терзать вас не будут, врагов у вас здесь пока что нет. Но не нужно доставлять проблем. Потому что проблемы у нас с вами будут общие, вы меня понимаете? Кому это нужно?
Софья снова кивнула.
Первого сентября под сонное ворчание Андрея по поводу воскресного подъема ни свет ни заря они отправились в школу. На входе они разделились. Софье уже изрядно надоела эта игра в шпионов, однако начинать учебный год с обнародования своей личной жизни хотелось куда меньше.
Хотя Софья предусмотрительно написала в родительский чат просьбу ей ничего не дарить, особенно цветы, сославшись на выдуманную аллергию, но все равно оказалась погребена под россыпью одинаковых красных коробок конфет, чаев, косметических наборов и — в случае особо изобретательных дарителей — букетами из сладостей и всего вышеперечисленного. Безуспешные попытки прикинуть, кому именно она сможет это все передарить, только удручали.
Тем временем во внутреннем дворике выстраивались ребята. День выдался на удивление погожим, давно уже не было такого солнечного первого сентября. Однако любви к линейке это не прибавляло. За годы работы в школе Софья так и не привыкла к дурным открыточным рифмам и натужно-радостным голосам — зачем это, к чему это, что за традиции детского утренника, почему нельзя обойтись прозой?
И к знаниям вас поведет друг учитель —
Дорогой добра, дорогой открытий,
Дорогой нелегкой, но интересной,
Дорогой с улыбкою, шуткою, песней.
Как же плохо все это выглядело и звучало на контрасте с майским выступлением ее ребят…
Мы рады, что вновь здесь распахнуты двери,
Что в школе мы знанья найдем и проверим…
Салют, удивительный школьный народ!
Удачи во всем: наступил школьный год!
А где же новоиспеченные одиннадцатиклассники, кстати?
И вечно тем сильна моя страна,
Что никого нигде не унижала.
Ведь доброта сильнее, чем война,
Как бескорыстье действеннее жала.
Вот и они. Софья вглядывалась в чуть повзрослевшие за лето лица, отыскивая Тимофея. Тот последний разговор не шел из головы: что теперь будет? как поведет себя класс? захотят ли они благодарности? может быть, уже ждут поблажек?
Смешение ролей грозило утратой авторитета — единственного, что у нее, собственно, и было, так что Вихрев виделся ей уже скорее угрозой, чем защитником.
Встает заря, светла и горяча —
И будет так вовеки нерушимо.
Россия начиналась не с меча,
И потому она непобедима!
Чуть запыхавшийся, загоревший, вытянувшийся и обзаведшийся какой-то невнятной рыжеватой растительностью на лице Тима поймал ее взгляд и помахал рукой — она в ответ легонько кивнула, сразу же чуть нахмурившись: панибратство!
Где каждый мужчина с мальчишества — витязь,
Отважный защитник и добрый герой,
Где слово «Отчизна» — главнейшее в жизни!
И каждый гордится родною страной!
Раздосадовавшись и на себя, и на всех вокруг, она вернулась в кабинет. На столе уже поджидал букет — единственный за сегодня, к счастью. Десяток красных роз. Она поморщилась: никогда не любила именно эти цветы. Ей казалось, что красные розы всегда кричат: об отсутствии фантазии, о желании угодить, о неуместной сентиментальности. Рядом с букетом лежала записка. Без подписи, но Софья без труда отгадала дарителя.
«С днем рождения, Софья. И пусть на Вашей картине все будет правильно».
Она улыбнулась. Даже неуместный жест можно исправить уместными словами. Николай Александрович разделял ее нетерпимость к панибратству, но сейчас обращение без отчества можно было расценить как высшую степень признания. И как же хорошо, что ему хватило такта не поздравлять лично: незачем подогревать и без того навязчивые школьные слухи.
Вечером Андрей почти силком утащил ее праздновать день рождения. Она увиливала, ссылаясь на усталость, но он не слушал: выгреб из ее гардероба самое красивое (с его точки зрения) и самое вульгарное (с ее точки зрения) платье, которое она не надевала уже лет пять, и повел в ресторан. От этой упорной суеты у нее зародились подозрения, но пока что она решила их попридержать.
Догадки подтвердились: после первого тоста вынесли торт с бенгальским огнем, к столу подошли музыканты, а Андрей тем временем мешком повалился на колено, изверг из себя признание и бархатную коробочку.
На них смотрели остальные посетители, администратор снимал на камеру. Софья прижала руки к лицу, пытаясь спрятаться от пронырливых взглядов. Сложнее было сбежать от себя же, от ощущения дурно поставленной мелодрамы, где ей предписана роль счастливой невесты. Снова она персонаж, но только своего личного счастья, и из-за кого?
— Соня?
Она оторвала руки от лица. Бенгальская свеча торчала понурой палкой из умазанного кремовыми розами торта. Андрей все еще стоял на коленях с протянутой рукой. Его переносицу прорезали две морщинки — хоть что-то настоящее посреди всей этой бутафорщины.
Побоявшись, что голос в очередной раз ее выдаст, она быстро закивала. Ее палец обхватило кольцо с громоздким камнем, оказавшееся великоватым. Она вспомнила, что несколько дней назад не могла найти свое серебряное колечко, доставшееся еще от дедушки, — видимо, Андрей взял его для примерки, вот только носила она его на другом пальце, отсюда и промашка с размером. Зачем вообще нужно киношное помолвочное кольцо, она, впрочем, не понимала.
Он расстроился, так что пришлось утешать:
— Брось, всегда можно поправить.
Андрей все еще вглядывался в ее лицо, отыскивая следы безграничного счастья. Чтобы отвлечь новоявленного жениха, она уткнулась ему в плечо и выдала то, что полагалось сказать в такой ситуации:
— Это мой лучший день рождения.
Тридцать три. Ей тридцать три, и она впервые собирается замуж.
* * *
Он слушает, неодобрительно посапывая.
— Я не понимаю, что вам не понравилось? Все же как полагается.
Она качает головой:
— Понимаете… — она морщится. — Он как будто меня совсем не знал. Иначе не объяснить, отчего он решил, что ресторан-музыканты-цветы-кольцо про меня.
— Уж замуж втерпеж, так?
— Что? — от неожиданности она трясет головой.
Он же всматривается пристальнее.
— К этому времени у вас уже что-то разладилось, да? Из-за чего? Или кого?
Она сбивается.
вдруг гайка раскрутилась
В рамках внеклассной деятельности Софье надо было придумать способ, как поучать своих семиклашек, еще и развлекая. Она договорилась с Николаем Александровичем съездить в музей. Дело оставалось за третьим сопровождающим — Софья вслух рассуждала о вариантах: попросить новенькую учительницу Машу или обратиться в родительский комитет. Андрей слушал ее, странно насупленный. Потом пробурчал что-то в духе «твой-то профессор всегда наготове». Софья этот взбрык не спустила и в итоге договорилась до нежданной сцены ревности. Вконец озадачившись, она позвала Андрея с собой на экскурсию.
Андрей кивнул:
— Вот и познакомимся с этим твоим. Заодно будет повод поговорить о тебе с Васей, разведать почву.
Она подавила вздох. Андрея становилось все больше, он проникал в каждый уголок ее жизни, вот теперь и в работу тоже. Он давил со свадьбой, требуя назначить дату, а она все юлила и просила его пока молчать. Ее главным аргументом оставался Вася: проблема так и не была решена. «Неужели у вас нет учителей, чьи дети учатся в этой же школе?» — донимал ее Андрей. У них не было, зато в ее детстве такой мальчик был, и ему приходилось несладко. К маме-педагогу должен был прилагаться в довесок еще и железный характер, чего тому мальчику недоставало. Как недоставало и Васе, не решалась она проговорить вслух. Да, этого не занимать Оле, но если Оля переедет, уйдет в другой класс, попросту рассорится с Васей, что тогда? Неужели Софье придется, как тогда учительнице музыки, бегать по классу и плевать слюной во всех, косо глянувших на ее сына?
Решения Софья не видела, поэтому все больше помалкивала, в то время как Андрей все чаще напоминал, что не будет говорить сыну о женитьбе постфактум.
Утром в субботу перед школой собрались семиклашки. Андрей привез Васю, следом за Николаем Александровичем подтянулись и несколько его одиннадцатиклассников — Софья разглядела среди них Веру и Тимофея.
— Вы тоже пришли. Молодцы, — она приветливо кивнула Тиме.
Он взял Веру за руку.
— Мы здесь как взрослые, приглядим за мелочью, — с ухмылкой ответил Вихрев.
Николай Александрович с Андреем обменялись рукопожатиями и краткими приветствиями, потом к Андрею подошел Тима и сделал совместное селфи. Софья поймала иронический взгляд Андрея и улыбнулась ему, он подмигнул в ответ.
На школьном автобусе они добрались до музея в центре города меньше чем за полчаса. Она села впереди с Андреем, чтобы Васю не смущало присутствие отца. Николай Александрович в центре салона рассказывал по ходу движения исторические факты и анекдоты о городе. Софья только удивлялась, как ее даже самые неугомонные ребята сидели тихо и внимательно слушали. Время от времени салон автобуса взрывался смехом.
— А он и правда хорош, — наклонился к ней Андрей, легонько сжав ее руку.
Софья ничего не ответила, только аккуратно выдернула ладонь, выразительно взглянув на него. Андрей насупился, но ей не было дела до его обид: на сиденьях сбоку расположились старшие ребята.
Музей народного единства был открыт в прошлом году к нужной дате. Ходили шутки, что хотя бы таким образом власти решили напомнить о том, что за праздник, собственно, отмечается. Церемония открытия проходила с помпой, приехали и даже дошли все кому не лень. Еще три месяца после открытия вход в музей был бесплатным, поэтому в центре города по выходным то и дело можно было наткнуться на вереницу людей, стоящих в очереди. Ради здания музея, впрочем, пришлось разрушить несколько памятников архитектуры, но это уже стало настолько обыденным, что едва ли кто обратил внимание. Пару пикетчиков, протестовавших против застройки, благоразумно засунули на пятнадцать суток, а больше желающих повозмущаться не нашлось.
Софья и Николай Александрович выбрали именно этот музей, поскольку в программе по истории маячила Смута, а по литературе — «Борис Годунов». Раньше его читали только отрывками, но после утверждения новой программы с немыслимым количеством текстов «Годунов» полностью переместился в седьмой класс. Было неочевидно, как много дети поймут в этом возрасте, — Софья предполагала, что перенос мог быть этим и обусловлен.
Здание музея представляло собой два этажа, из которых половину занимали общественная зона, лекторий и кафе. Пространство казалось современным, однако в глаза бросались некоторые анахронизмы: слишком тусклый свет в помещении, мелкие подписи к экспонатам и старые стульчики, расставленные по углам, — будто их принесли из какого-то другого места. Экспонаты были довольно редко размазаны вдоль стен, зато повсюду горели экраны. Двое посетителей лениво щелкали в планшетах.
Хоть и предполагалось, что в музее они справились бы и своими силами, отказаться от сопровождения было нельзя. Группу встретила дружелюбная дама лет пятидесяти пятидесяти-шестидесяти, представившаяся Ларисой Сергеевной, которая попыталась выгнать из зала находящихся там посетителей: «За экскурсию не заплачено!». Софья пришла на выручку незадачливым экскурсантам, указав, что в их группе как раз не хватает трех человек. Лариса Сергеевна согласилась, не скрывая недовольства.
Началась экскурсия. Софья встала чуть поодаль, чтобы сфотографировать группу для школьного сайта, и замерла: массивная фигура Ларисы Сергеевны напоминала приму оперного театра. Софья убрала телефон, но снять раз нанесенный на реальность фильтр уже не удавалось.
По ходу экскурсии Софья все чаще стала переглядываться с Николаем Александровичем. Тот принялся встревать, поправляя явные огрехи в тексте, Лариса Сергеевна же велела ему не мешать и продолжила. В очередном зале Вихрев не сдержался:
— А вы про Смуту нам будете рассказывать? Про сильного лидера мы всё поняли, а когда будет про то, к чему это всё привело?
Лариса Сергеевна тотчас вскинулась:
— Больно молоды меня учить. — Повернулась к Софье. — Детей плохо воспитываете в своей школе.
Тима явно собирался съязвить, но вмешался Николай Александрович:
— Прошу прощения за тон моего ученика, но суть его претензий обоснованна. Мне кажется, дети уже уловили, что вы имели в виду.
Лариса Сергеевна фыркнула и хотела что-то сказать, но, наткнувшись на взгляд Софьи, дернулась и отвернулась. Она говорила медленно и вместе с тем скомканно, словно на ходу редактируя заготовленный текст. В конце подвела класс к портрету учредителя музея и напомнила о том, что бывает, когда в стране нет сильной руки.
Снова влез Вихрев:
— Я предпочел бы сильную голову. А вот вы скажите, он для вас больше кто: Грозный, Романов или князь Пожарский с Мининым наперевес? Годунов? А может, Лжедмитрий? Хотя был у нас уже один…
Пока Лариса Сергеевна переругивалась с Тимой, Софья отошла в сторону и нажала на экран, где высветились названия, уж очень смахивающие на медийные заголовки: «информационная война», «иностранные захватчики», «идеологическая угроза». Она искала текст, который знала почти наизусть, но сейчас это «почти» ей и мешало.
Вот и он. Она прикидывала, стоит ли читать или нет, но тут же разозлилась: не хватало еще учителю литературы страшиться классики.
Он правит нами,
Как царь Иван (не к ночи будь помянут).
Что пользы в том, что явных казней нет,
Что на колу кровавом, всенародно
Мы не поем канонов Иисусу,
Что нас не жгут на площади, а царь
Своим жезлом не подгребает углей?
Уверены ль мы в бедной жизни нашей?
Нас каждый день опала ожидает,
Тюрьма, Сибирь, клобук иль кандалы,
А там — в глуши голодна смерть иль петля.
— Я хочу поблагодарить уважаемую Ларису Сергеевну за экскурсию. Она указала на схожесть эпох, а это объясняет, почему «Борис Годунов» остается великим произведением. Оно универсально, как всякая классика. Пушкин ведь боялся, что публикации не будет. Уж слишком Годунов напоминал Николая. По его же словам, он вовсю пытался «спрятать торчащие уши» параллелей с современной ему Россией и императором, но удавалось это с трудом.
Николай Александрович подхватил следом:
— А знаете, кто возродил в свое время культ Грозного? Человек, который хотел заполучить собственный культ. История ходит по кругу. О чем вы, Лариса Сергеевна, нам любезно напомнили.
Лариса Сергеевна поджала губы.
— Знаете, я столько экскурсий отвела — никто не возмущался, только вы!
— В том-то и беда, Лариса Сергеевна. В том-то и беда.
Стоило им выйти из музея, как Андрей отправился курить. К нему подошел Тима, и Андрей, не мешкая, охотно раскрыл перед мальчишкой пачку и щелкнул зажигалкой. Перехватив гневный взгляд Софьи, Андрей только пожал плечами.
Софья огляделась в поисках Николая Александровича, но он рассказывал детям историю площади, где находился музей. Софья метнула на Андрея еще один возмущенный взгляд, на который, однако, откликнулся Тима.
Он подошел с легкомысленной усмешкой:
— Бросьте, Софья Львовна, это ж не школа. И мне почти восемнадцать.
— Вот именно. Почти. А пока что за тебя отвечают старшие.
— Вы даже не мой классный руководитель, Софья Львовна. Вы за меня не отвечаете, — отбрил он.
Вихрев слишком высоко взлетел. Майский демарш сделал его школьным героем, так что мальчишка все чаще вел себя вызывающе — особенно с ней.
— Не хмурьтесь, морщины будут, — лениво процедил Тима и попытался выпустить дым, но не сдержался и зашелся в жалком лающем кашле.
Софья прищурилась и перевела взгляд на руку, не умеючи сжимавшую сигарету.
— Ты ведь не куришь. Так чего выпендриваешься?
В глазах мальчика вспыхнул злой огонек. Можно было уже остановиться, но тот же демон, что заставлял ее дразнить, жалить, кусать Андрея, дернул продолжить и здесь:
— Ты как закончишь, еще бычок мимо мусорки кинь и харкни в сторонку. Так еще взрослее будет. Так же ведут себя взрослые мужчины, по мнению маленьких мальчиков?
Тонкие пальцы так сжали сигарету, что она сломалась. Тима фыркнул и, глядя Софье в глаза, швырнул окурок на землю.
— Так куда плевать?
С Тимой она трудный возраст не проходила, и вот пожалуйста. Она только покачала головой. Мальчик вытащил из кармана рюкзака сложенный вчетверо листок и протянул ей.
— Что это? — Взяла скорее машинально.
— Сами просили.
Тут же отвернулся и резко окликнул: