Можно считать, что выставка удалась. Если корреспондентша ничего не перепутает, как это у них бывает, может получиться приличное интервью. Народу на вернисаже, конечно, не много, но что поделать – и масштабы зала не те. Зато Елена воспользовалась поводом и пригласила Андреева. Он человек влиятельный, вхожий в следующий круг. А его друг – вообще знаменитость.

На переговорах Генрих II показал себя очень покладистым. Во-первых, он не только сам принес ленную присягу Людовику за свои континентальные владения, но и два его старших сына сделали то же: Генрих Молодой - за Нормандию, Анжу (с Мэном и Туренью) и Бретань, Ричард за наследство матери - Аквитанию. Позднее Жоффруа должен был получить Бретань от Генриха Молодого на правах лена. Иоанн, по молодости лет, не получил ничего. Это отнюдь не означало, что Генрих II готов был поступиться хоть малой долей власти в пользу сыновей. Во-вторых, Генрих, по просьбе Людовика, примирился с архиепископом Кентерберийским Томасом Бекетом, изгнанным ранее из Англии. В-третьих, Генрих примирился с аквитанскими мятежниками и даже обещал возместить их потери в прошедшей войне. Однако сразу же после заключения мира с Людовиком Генрих взялся за мятежников. Он ввел войска в мятежные области, взял штурмом много замков, принадлежавших мятежникам, и велел срыть их стены. Нарушение договоренности Генрих объяснял тем, что он не обменялся с мятежниками поцелуем мира. Людовик за неимением средств ничем не мог им помочь, и мятежники были вынуждены покориться. Как мы видим, Генрих с большей охотой давал обещания, нежели выполнял их.



Эх, если бы их снять! Портреты знаменитостей – это уже совсем не то, что просто фотографии неизвестно кого. Тут были бы и выставки, и деньги… А какие руки у Андреева – руки скульптора! Сильные, большие, пластичные. Женщинам должны нравиться… Впрочем, он женщинами не интересуется. Но смотрит на всех, словно лепит, словно держит в руках, обладает… А у Бершадского рука тонкая, нервная, беззащитная какая-то, а лицо прямо античное, греческое. И тело, должно быть, тоже хорошо, несмотря на возраст. Жалко, что он сам не танцует. Наверное, Андреев без ума от его физики. Он же в своих скульптурах всегда отталкивается от античного канона… Чтобы его искорежить, конечно, иначе какой постмодернизм… Но видно, что любит-то он классику, хоть и скрывает, потому что это не модно.

 «Поцелуй мира». С миниатюры XIV в.

Вот бы снять что-нибудь наподобие… ну, там «Скульптор и его модель». Надо попытаться, через Лену. Может быть, Пигмалион и Галатея? Бершадский в образе оживающей скульптуры? Банально, да, но под соусом гомосексуализма пройдет… А может, немного не так: скульптор ваяет прекрасную статую юноши, влюбляется, она оживает под его руками, а потом… Потом он ее уничтожает, потому что ему не нужен живой человек, ему нужно его представление о нем, идеальный образ. Но это уже сюжет с развитием – для балета, а не для фотографии. Могу продать.



Все подходят, хвалят. Ну еще бы: столько коньяку поставил. Мужик в свитере с оленями… как его? А, да…Эрик. Или Эдик? Вот он меня понимает. Искусство изжило себя. Жемчужные зерна теряются в куче навоза, да и не нужны они никому. Я бы сфотографировал этого Эдика в темной комнате, в углу с паутиной. Только тоненький лучик света откуда-то сверху. Никогда он не станет тем, чем хочет. Смотрит высокомерно, держится отчужденно, а на самом-то деле ему тоже нужно одобрение. Всем нужно. Говорил спьяна, что уедет на необитаемый остров искать себя. Искать черную кошку в темной комнате, в которой ее нет. И кричать иногда: «Поймал, поймал!». Никуда он не денется: он такой же суетный, как и мы все. Иначе не болтал бы, а давно уехал. А может, так: пустой угол, да пустой. И его тень на стене. Да, только тень. Выразительная, узнаваемая тень.

Алиенора отсутствовала при заключении Монмирайского договора. Следует отметить, что титул «короля Аквитании», принадлежавший французским королям, был независим от властных прав герцогов Аквитанских, и герцогство Аквитания (как и графство Тулуза) никогда ранее не входило как лен в состав Франции. Таким образом, Генрих II вторично согласился на ленное подчинение Аквитании французской короне, чего с самого начала своего правления добивался Людовик VII.

А вот и Агата пришла. Кошка голодная. Блуммм! Женщина в лиловом. Как бы я ее снял? Она, кстати, страсть как любит фотографироваться. И даже не понимает, какая она нелепая. Все в ней пародийно… кроме глаз. Взгляд, да. Он не наружу, а внутрь. Внутрь себя. Она никого не видит на самом-то деле. Я бы ее снял в тёмных солнечных очках. Или с глазами, нарисованными на веках… Нет! У нее в глазах или в очках должна отражаться она сама! И непременно снял бы голую, и чтобы все эти ее… дурацкие тряпки… висели на вешалке на стене, а она стояла рядом… с глазами, в которых отражается она сама.

В соответствии с Монмирайским договором, в июне 1170 года в Англии Генрих II короновал Генриха Молодого. Однако вместе с ним не была коронована его жена Маргарита, что вызвало крайнее раздражение Людовика VII. Хотя, по древнему обычаю, коронацию должен был проводить архиепископ Кентерберийский, Генрих II отстранил своего бывшего друга Бекета и поручил совершение обряда архиепископу Йоркскому. Людовик начал готовиться к большой войне, а Томас Бекет обратился к папе с требованием наложить на Англию интердикт[2].

Интересно, что за стихи она пишет? Как-то ни разу руки не дошли. Я в литературе вообще не особо разбираюсь. Хотя вот та рукопись, что я на помойке нашел… Я ее почитал немного даже. Что-то странное в ней: как будто про себя читаешь. Заставила задуматься. Мне даже в какой-то момент показалось, что нас на самом деле нет, будто мы все кому-то снимся или нас какой-то писатель выдумал, не очень талантливый. Даже страшновато стало – не дочитал. Серёге отнес, он в редакции работает, может, ему пригодится.

– Снимаешь?

Спасая положение, Генрих срочно переправился на континент и примирился сначала с французским королем, а потом и с Бекетом. Генрих II обещал Людовику вновь короновать сына на этот раз вместе с женой, а Бекету - уладить споры и вернуть конфискованное имущество, но не поцеловал последнего поцелуем мира. Сразу после этого Генрих тяжело заболел и даже продиктовал свою, как он считал, последнюю волю. Как и прежде, Генрих Молодой получал Англию, Нормандию и Анжу, Ричард- Аквитанию, Жоффруа - Бретань. Генрих завещал похоронить себя в любимом монастыре Гранмон в Лимузене.

Это Елена. Я сфотографировал бы ее в кресле. Вернее, она как бы сама и была бы креслом. Старинным, мягким, прочным… Почему я этого до сих пор не сделал? Не знаю… просто только что пришло в голову. Она знает эту мою манеру – смотреть на всех, как будто я фотографирую.

– Да.

Однако смерть обошла Генриха. Его конфликт с Бекетом не закончился. Обе стороны упорно стояли на своем.

Когда я снимаю людей, я их люблю, они мне интересны. Каждая черточка модели кажется по-своему прекрасной. Но в остальное время я их ненавижу. Да, да… и когда портрет оживает, его хочется уничтожить и любить то, неживое изображение, которое на самом деле живее и правильнее. Я некоторое время работал в ателье «Фото на документы». Не получилось: люди не узнавали себя, а я их видел насквозь.

В декабре 1170 года Бекет был убит в Кентербери перед алтарем четырьмя рыцарями из окружения Генриха И. С большим трудом Генриху удалось избежать отлучения от церкви. Он торжественно поклялся перед папскими легатами в Авранше, что не хотел смерти Бекета, обещал принять участие в крестовом походе и содержать двести рыцарей в Святой Земле и предпринял «в интересах церкви» поход в Ирландию: ирландская церковь не подчинялась Риму.

И еще для этой выставки (я уже начал собирать ее мысленно из портретов всех присутствующих – один за одним) я снял бы автопортрет. Отражение в зеркале, разбитом на тысячи кусочков.

– Не злоупотребляй коньяком. Бутербродик хочешь? Я припрятала.



Да, бутербродик – это хорошо. А коньяком я не злоупотребляю. Просто помогает открыть чакры для восприятия искусства. Потому всех и напоил. Ну а себе – для того чтобы хоть на время всех полюбить и быть любезным.

Убийство Томаса Бекета. Барельефное миниатюрное изображение на печати архиепископа Кентерберийского. Серед. XIV в.

Бершадский остановился у портрета моего внука, где тот сидит, вперившись в айфон. Уже несколько минут стоит. Нравится? Эх, как бы сговорить его на портрет! Но чувствую, что тут не в искусстве дело. Что-то его другое пробило. Какой-то он стал… стал похож на мальчика, совсем подростка. Повернулся к Андрееву, провел рукой по лицу, словно стирая что-то, улыбнулся виновато и пошел к столу. Наверное, вспомнилось что-то из детства. Когда люди вспоминают прошлое, они становятся похожими на себя тогдашних. Интересно, все это видят? Вот мадемуазель Блум сейчас лет семнадцать. Бершадскому – тринадцать-пятнадцать, Эдику… или Эрику – лет сорок… да ему столько и есть, значит, он сейчас здесь. А Елене лет пять… конечно, она ест свою любимую конфетку. И я ее люблю… Елену… всегда.

* * *



Я был знаком с одним итальянским художником. Он даже написал мой портрет. Я ставил в Милане небольшой балет на мифологический сюжет, а он делал декорации. Не знаю, почему я об этом вспомнил. Может быть, потому что вот сейчас, на этой выставке по-настоящему почувствовал, что тоже умру? И что от меня тоже ничего не останется, хоть я и стал известным и все такое? Сейчас таких широко известных в узких кругах – как грязи, это мало что дает. Ну, существуют записи балетов, да. Но они тоже только бледное отражение того, что я есть. Разве что вот тот портрет останется. Антонио хотел отдать его мне, но я не согласился: это слишком личное. Его личное. Да и Андреев бы приревновал.

В 1172 году Генрих Молодой был вновь коронован - на этот раз вместе с Маргаритой. К этому времени умерла мать Генриха II «императрица» Матильда (1167), а две его дочери были выданы замуж. Дочь Матильда в 1168 году вышла за самого сильного германского князя Генриха Льва, герцога Саксонского и Баварского. Три корабля доставили в Германию богатое приданое невесты. Муж был старше своей двенадцатилетней супруги на двадцать семь лет. Дочь Алиенора была выдана в 1170 году за Альфонса VIII, короля Кастилии. По договору в качестве приданого к Кастилии должна была перейти Гасконь, но только после смерти королевы Алиеноры, и Ричарда как будущего герцога Аквитанского это касалось непосредственно.

Андреев видит тело, лепит тело, любит тело, а потом сминает формы, искажает просто ради моды, ради финта. А Тони… он видел душу, и если искажал форму, то только как отражение души. В этом разница, хотя оба они любят гармонию, но намеренно ее разрушают. Я пытался, я честно пытался ее сохранить… Может быть, если бы не травма… Вот, вроде бы, считается, что танцор – инструмент, а хореограф – творец и поэтому может больше. Но мне… я бы лучше остался «инструментом». Тело может точно выразить. Выразить всё. А объяснить другому… Можно придумать рисунок танца, показать движение, рассказать о чувствах, но вдохнуть себя в другого – нет, у меня не получается. Да и это было бы несправедливо по отношению к «инструменту», потому что он живой. Это же не кукла, не скульптура, в которую можно засунуть свою душу…

Балет и скульптура – два самых телесных искусства. Может, поэтому нас с Андреевым так и потянуло друг к другу? Мне поначалу даже показалось, что я смогу полюбить. Но нет, не смог. И уже, наверное, никогда. Тони тогда это понял. Да. Спустя пару лет я хотел его найти, но мне ответили, что он уехал куда-то в другую страну. Где-то теперь мой портрет? Моё странное разбитое отражение?

Несколько лет после мира в Монмирае Ричард провел в обществе своей матери в Пуату. Алиенора создала в Пуатье свой двор, окружила себя родственниками, преданными друзьями и верными людьми. На Пасху 1172 года Алиенора созвала двор в Ньоре, где в присутствии большого собрания баронов и прелатов провозгласила Ричарда герцогом Аквитании и от его имени отменила в герцогстве все конфискации, наложенные Генрихом II. Праздники и турниры завершились на Троицу в Пуатье провозглашением Ричарда аббатом Сент-Илера, что требовалось по древнему обычаю для герцогов Аквитании. Сидя на аббатском престоле, Ричард принял из рук архиепископа Бордо и епископа Пуатье копье и знамя - символы власти герцога.

Почти наверняка я мог бы найти Тони через соцсети. Но почему-то не стал. Я не люблю все это… Инстаграммы, твиттеры, весь этот эксгибиционизм, показуху. У меня есть официальная страничка для рекламы, без этого нельзя, но ничего личного.

Мальчик, уткнувшийся в айфон на этой фотографии, немного похож на Данилу – чисто внешне. Но одновременно – он инопланетянин. Хорошо, что у меня нет детей. Мы бы никогда не могли понять друг друга… а это печально. Очень печально. Думаю, мои родители это вполне испытали. Иногда мне их даже жаль становится. Хотя у них есть Дина. Утешение всё-таки. Но, наверное, тяжело однажды понять, что твой ребенок – это не кусок тебя, это другой. Такой же другой, как миллионы остальных. Можно еще пережить это, если его инаковость не бросается в глаза. Но если плюс к этому он не укладывается в рамки портрета, который не стыдно показать соседям, как это было со мной… Да, мне их жаль, но… Все – другие. Даже Дина, хотя никто меня никогда не понимал лучше, чем она. Даже Данила… Иначе он не ушел бы, не бросил меня одного.

Далее празднество переместилось в Лимож, где за год до этого Ричард и Алиенора основали монастырь святого Августина. Там Ричард вновь был провозглашен герцогом Аквитанским. Специально для Ричарда была разработана церемония торжеств по этому поводу. Считая себя гораздо древнее, Лимож ни в чем не хотел уступать Пуатье. У алтаря в соборе Сент-Этьен Ричард, одетый в шелковую тунику, надел на палец кольцо святой Валерии, мощи которой «сохранялись тысячу лет» в Лиможе. Увенчав голову герцогской короной, Ричард получил меч и рыцарские шпоры и принес присягу на Евангелии. Затем были спектакль и турнир, сопровождавшиеся пиршествами.

* * *

И что вот пришли, натоптали, наследили. Толклись целый вечер. Заняться им больше нечем? Мусор за собой не весь убрали: вон, бутылку на подоконнике оставили. Творческая интеллигенция!.. Пару глотков осталось. А хороший коньяк! Не бедный значит художник-то. А туда же – на помойку за вдохновением. Ну, это сейчас в этом… как его… трэше… нет, тьфу, тренде. Рисунки какие-то нашел, письма, фоточки… А что, хранить все это? Так и зарастешь прошлым. А жить как? Жить нужно… в чистоте. Что это? Сережка чья-то. Потеряли. Нужно сохранить: вдруг прибегут, хватятся. Хотя дешёвка, стекляшки. Богема! А молодежь, они теперь все в сетях, в компутерах. Только, я думаю, от этого мусора не меньше. И, главное, не выкинешь… Внук говорил: он у себя что-то стер, но оно где-то осталось и можно восстановить. К тому же страницу легко взломать и все твои письма прочитать. И еще, что если фото в сеть попало, то и никак его оттуда не заберешь. Ну, я в технике не понимаю, но это все как-то… уже и не сжечь ничего? А как же прощай письмо любви, она велела?

После этого сын и мать в сопровождении свиты объехали свои владения, знакомя подданных с новым герцогом. Оба обряда, в Пуатье и Лиможе, символизировали единение Ричарда с народом Аквитании и явственно намекали на независимость герцогства как от французского, так и от английского короля. Став герцогом Аквитанским, Ричард титуловался графом Пуату, так как герцогским титулом издавна владела династия графов Пуату, и оба титула были синонимами.

А что это тут, на столике – еще бутылка? В ней бумажка какая-то… написано что-то. И вокруг чего-то накидано, какие-то осколки… телефон что ли разбил кто? Основательно так… Нет, а вот, трудно что ли было донести до мусорки-то? Просили же их за собой все убрать. Эх…

Блестящий двор в Пуатье привлекал многочисленных гостей. Среди других здесь часто гостили дети Алиеноры - Генрих с женой, Жоффруа с невестой, возможно, старшая дочь (от Людовика) Мария, графиня Шампанская. Двор привлекал к себе поэтов, музыкантов и певцов с севера и юга. Литература Франции ведет свое начало от придворных кружков королевы Алиеноры и Марии, графини Шампанской. Здесь встретились и оказали влияние друг на друга героические поэмы северной Франции и Англии и лирическая поэзия юга Франции. Источником поэтического вдохновения первых была война, второй - любовь. Стоит напомнить, что граница между французским и провансальским языками проходила через Аквитанию, отделяя Пуату и Сентонж от Лимузена, Перигора и Гаскони. Недаром Ричард сочинял песни и на том, и на другом языке.

– Доброе утро, Вера Павловна.



– Доброе утро, Алина Леонидовна. Убираю тут за художниками.

Рыцарский турнир. С миниатюры XII в.

– Вера Павловна, я вас умоляю! Не трогайте послание!



– Какое послание?

Аллегория: женщина под защитой рыцарства

– К потомкам. Бутылка у вас в руках – это инсталляция. Послание к потомкам, брошенное в цифровое море. И осколки не трогайте, осколки… Художник два гаджета разбил, не пожалел. Это же экспонат!



Поэты Вас, Томас, Бенуа де Сент-Мор, Кретьен де Труа описывали Алиенору и ее двор в стихах.

Магазин ненужных вещей

Провансальские поэты, поэты галантной любви, воспевали любовь как живительное начало, как источник всяческих добродетелей, отдавая преимущество пылкому преклонению возлюбленного перед супружескими узами. Все это было подхвачено, хотя и в менее возвышенной форме, в поэтических кружках Алиеноры и Марии Шампанской и послужило основой для возникновения двух легенд об Алиеноре. Первая - о «Судах любви», где прекрасные и умудренные жизненным опытом дамы (в том числе Алиенора и Мария) выносят решения по спорным вопросам куртуазной любви. Вторая, ничем не подтвержденная, - о неверности Алиеноры Генриху И.

X

Таким образом, всю жизнь с детства Ричарда окружали трубадуры, в числе других можно назвать воинственного Бертрана де Борна, златоуста Арнаута Даниэля, певца справедливости Гираута де Борнейля, чеканящего строки Гаусельма Файдита, лиричного Фолькета де Марселья.

Наступило лето, и в голове у Влады поселились приятные летние мысли. Легкие, подсвеченные солнцем, как облака за окном. Да, конечно, лето холодное и мокрое, но все равно это лето, потому что уже ощущаются, пусть и пасмурные, но белые ночи, потому что воздух другой…



На редкость утомили её посты в Интернете от недовольных погодой друзей и знакомых. Лето у них, видите ли, холодное, дождливое, вот, град выпал, да это вообще не лето, а осень какая-то, загораем в шубах. Когда уже наступит, наконец, хорошая погода!..

Тем временем отношения Генриха II и Алиеноры становились все хуже и хуже. Более двух лет, с осени 1170 по зиму 1172 года, они вообще не встречались. В 1172 году они вместе отпраздновали Рождество в Шиноне. Генрих II к тому времени уже окончательно помирился с церковью. Два обстоятельства подтолкнули окончательный разрыв между супругами. Одно берет начало в 1167 году, когда, будучи в монастыре Гранмон в Лимузене, Генрих II встретил там старого врага Раймунда V Тулузского. Последний развелся с женой, сестрой короля Людовика, и, опасаясь его гнева, срочно искал новых друзей. Возможно, тогда они и договорились, что Раймунд принесет ленную присягу Генриху за графство Тулузское, а тот в свою очередь откажется от претензий на него. И вот в феврале 1173 года Раймунд V в кругу своих баронов, опустившись на колено, принес ленную присягу за Тулузу сначала королю Генриху, затем Генриху Молодому, а затем и Ричарду. Видимо, Генрих II хотел в дальнейшем переподчинить Англии и лен французского короля - Аквитанию. Это вместе с отказом от претензий на Тулузу не могло понравиться ни Алиеноре, ни Ричарду.

А тем временем лето, какое бы оно ни было, проходит. С его редким солнцем, похожим на улыбку сквозь слезы, неустойчивым робким теплом, истерическими грибными дождями и страстными грозами, пионами и ромашками, долгими днями и короткими светлыми ночами. Оно проходит, и при том – навсегда, то есть насовсем.

Другим обстоятельством стали издержки брачной политики Генриха П. Дело касалось его четвертого сына Иоанна. Ему предназначалась в управление Ирландия, которую предстояло завоевать. А до этого Генрих решил женить его на наследнице графа Умбера Морьеннского. Земли графа имели большое стратегическое значение, они позволили бы Генриху контролировать альпийские перевалы. Брак этот не состоялся по случаю рождения позднее наследника у графа. А пока, при встрече в феврале 1173 года, спросив, какие земли отойдут молодым, граф смутил Генриха. Шестилетний Иоанн оставался «безземельным», так как в Монмирае он не получил никаких владений, и это прозвище пристало к нему на всю жизнь. Генрих срочно выделил Иоанну из будущих владений старшего сына три замка: Шинон, Лудён и Мирбо, традиционный надел младшего сына графа Анжу. На собрании баронов в Лиможе в марте 1173 года Генрих Молодой яростно против этого протестовал и потребовал, поскольку он с Маргаритой коронован по всем правилам, полноты власти над каким-нибудь одним своим владением - Англией, Нормандией или Анжу  (с Мэном и Туренью) - и всех доходов от него. Генрих Молодой знал, что отца трудно будет заставить согласиться с этим, и поэтому заранее заручился поддержкой тестя -короля Людовика.

Большинство людей и к жизни относится так же: когда уже я разбогатею, похорошею, найду время, встречу великую любовь, выйду на пенсию, куплю квартиру, поеду на море… Когда наступит настоящая жизнь? А тем временем она тоже проходит. Вот эта, которая сейчас, – с печалями, проблемами и с холодным летом. Другой не будет. Да никто и не обещал. И какого же рожна тратить время на брюзжание и плоские шутки о погоде, нелюбимой работе, плохой зарплате, не тех мужчинах? Да купите уже себе, наконец, очень красивый желтый зонтик и яркие резиновые сапоги! Быть счастливой – легче легкого, особенно в красных сапожках.

Генрих II не придал большого значения выходке восемнадцатилетнего юнца. Не обратил он должного внимания и на предупреждение Раймунда Тулузского на том же собрании в Лиможе о том, что Алиенора и другие сыновья тоже в заговоре против него. Он дал, однако, указания подготовить замки к войне[3] и вместе со старшим сыном уехал из Лиможа под предлогом совместной охоты, надеясь уговорить его. Ночью Генрих Молодой с несколькими людьми убежал от отца из замка Шинон и скакал, не останавливаясь, меняя коней на специально организованных подставах, пока не прибыл в Дрё, владение брата Людовика VII, а затем и к королю в Париж.

В трёх измерениях

Генрих не забрал у матери младших сыновей Ричарда и Жоффруа, и Алиенора немедленно отправила их к французскому королю. В Пуату, Ангумуа и Сентонже вспыхнуло восстание против короля Генриха. Во главе стояла Алиенора, ее поддержали виднейшие бароны: Рауль де ла Фэй, Жоффруа, Амори и Ги де Лузиньяны, Гийом IV Ангулемский, Гийом де Партене, Рауль де Молеон. Следует отметить, что Лимузен, Ла-Марш и Гасконь не примкнули к мятежникам.

Это было кафе, которое меняло погоду. Если вы входили в него при ясном солнце, то, покидая, попадали под дождь или мокрый снег с сильным ветром в лицо в придачу. Если же забегали, спасаясь от дождя, и ставили зонтик сушиться на специальную стойку, то выходили в теплый солнечный день и не сразу спохватывались, что забыли его внутри.

Это был неслыханный случай. Радульф из Дисса пишет, что сыновья довольно часто восставали против отцов, но жены против мужей - никогда. «У жены нет никакой власти, но во всем мужу подвластна», — говорит в то время ученый правовед Грациан. Поэт Ришар из Пуату, подражая библейским пророкам, восклицает в своих мнимых пророчествах Мерлина: «Скажи, о орлица в двух коронах, где Ты была, когда Твой выводок оставил гнездо и осмелился когти воздеть на северного короля орлов? Разве не Ты сама побудила их так сильно ранить отца?».

Когда же вы находились в самом кафе – маленьком и уютном, то практически не видели того, что происходило снаружи: полуподвальные окна с подоконниками, плотно заставленными цветущими комнатными растениями, не давали большого обзора, а уютный интерьер в стиле шебби-шик с множеством декоративных деталей, которые хотелось бесконечно рассматривать, отвлекал внимание от окон и заставлял забыть и о погоде, и о времени – времени года, времени дня, времени вообще.

Нужно, видимо, отмести в качестве причины мятежа ревность Алиеноры к Генриху из-за его многочисленных измен, хотя они могли быть разыграны как пропагандистская карта перед сыновьями: была свежа в памяти война их деда против своего отца - Трубадура. Причиной представляется, вместе с осознанием невозможности дальнейшей совместной жизни, ущемленная гордость герцогини Аквитанской из-за бесцеремонного обращения Генриха с ее правами и землями и желание отделить Аквитанию от его империи. В этом ее поддерживали многие аквитанские бароны и, конечно же, французский король.

Во всяком случае, так казалось Марусе, хотя она всегда была изрядной фантазеркой. Она любила приходить сюда в дождь – иногда одна, но чаще вместе с Асей, чтобы исправить погоду. Официантам, наверное, нравился дождь, потому что в такую погоду было больше клиентов. Вообще же кафе почти всегда стояло полупустым и тихим, несмотря на то, что находилось на шумной центральной улице.

Восстание вспыхнуло в Англии и Бретани, заволновалась Нормандия. В Англии, где высшая знать была недовольна жесткой политикой Генриха, восстание возглавили графы Лейстер, Дерби, Честер, Норфолк, епископ Дарема Гуго де Пюизе, племянник короля Стефана. Множество крестьян и горожан примкнули к ним, видя в Бекете защитника народных прав и мученика произвола короля. Король Шотландский Уильям и его брат Дэвид поддержали мятеж.

Марусе недавно исполнилось шестьдесят три, а Асе вот-вот должно было стукнуть шестьдесят пять. Официанты их знали, потому что приходили они хотя и не часто, но регулярно, долго сидели, заказав после неторопливого придирчивого выбора два маленьких пирожных и чайничек молочного улуна, в который затем пару раз просили подлить кипятку. Иногда, по особому случаю, к этому добавлялось по рюмочке португальского портвейна или бокалу просекко. В общем, клиентки не выгодные, но чаевые относительно своего скромного заказа оставляли хорошие.



Анвар всегда радовался их приходу. Ему вообще нравились петербургские пожилые дамы – немного молодящиеся, с достоинством носящие европейскую одежду из секонд-хенда, доброжелательные и приветливые. Они на редкость гармонировали с «потёртым шиком» кафе и словно намекали на существование какого-то другого, незнакомого Анвару, но притягательного мира.

 Посвящение в рыцари. Миниатюра из Оксфордского кодекса

Иногда, проходя мимо столика Маруси и Аси, облюбованного ими раз и навсегда, Анвар с интересом ловил обрывки их разговоров. Они равно увлеченно говорили о прочитанных книгах, выставке в библиотеке («какие-то странные артефакты с помойки вперемешку с фотографиями»), визите сантехника, неожиданном замужестве общей знакомой («в её-то пятьдесят пять, ну зачем ей такая обуза!») и ночных эскападах кошки Каси.



Сегодня они, по-видимому, что-то отмечают, потому что заказали просекко. Анвар принес бокалы и с непонятным ему самому удовольствием посмотрел на женщин. Он знал, что полную, всю какую-то удивительно мягкую и округлую даму с медово-рыжими пушистыми волосами зовут Ася. Сегодня она одета в бледно сиреневый джемпер, серую водолазку и длинную лиловую юбку; серьги и подвеска переливаются аметистами, а пальцы, как всегда, унизаны серебряными кольцами. Кажется, она преподает музыку. А высокая, крупная, очень коротко стриженая немного угловатая брюнетка – это Маруся. Она, как обычно, в черном: черные широкие брюки, шелковая рубашка мужского покроя и шерстяной черно-белый жилет с металлическими пряжками. На шее – крупная эффектная подвеска, в ушах – очень длинные серьги с кисточками из оленьего меха.

В Париже против Генриха образовалась коалиция в составе Людовика VII и графов - Фландрского, Булонского, Шампанского и Блуа. Людовик признал Генриха Молодого английским королем. Последний щедро одаривал собравшихся баронов землями, а шотландца Дэвида наградил титулом графа Хантингтона. Ричард был посвящен в рыцари Людовиком VII и получил от него доспехи и оружие. Братья поклялись не заключать мир с отцом без согласия французского короля и баронов.

Маруся взяла бокал и тут же, приподняв его в приветственном жесте, обратилась к Асе:

– Ну что же… За наш домик!

Не теряя времени и не жалея средств, Генрих II нанял большие отряды солдат-брабансонов[4] и хладнокровно ждал развития событий. Война началась в Нормандии. Братья Ричарда с королем Людовиком нанесли удар по Нормандии с юга, а сам он отправился в свой первый поход с братьями графами Фландрским и Булонским, наносившими удар с северо-востока. При осаде замка Дринкур в июле 1173 года граф Матье Булонский был тяжело ранен стрелой из арбалета. После этого Филипп Фландрский увел войска домой. Умирая 25 лет спустя от арбалетной стрелы, Ричард, возможно, вспоминал свой первый поход и неудачливого графа Матье.

* * *

Маруся живет в центре города, в старом доме с историей. Дом цвета какао украшен полукруглыми эркерами, балконом с полуразрушенными опорами и лепным карнизом в форме цветочных гирлянд, куски которого иногда падают на тротуар. Лестница встречает входящего высокими белыми колоннами и опасно щербатыми и отполированными за полтора века ступеньками, по краям которых видны медные прижимы для ковровой дорожки. Сама дорожка, впрочем, отсутствует, вероятно, с 1917 года.

«Забыв о пище и сне», Генрих удивил мир молниеносными переходами и победами. «Только что в Ирландии, только что в Англии, только что в Нормандии, он должен скорее летать, чем передвигаться на коне или на корабле», - говорил о нем французский король. При Конше в южной Нормандии был разбит Людовик VII, возле Доля на границе Бретани взят в плен граф Честер, один за другим отбирались у мятежников замки.

Маруся вместе с родителями переехала сюда из новостроек, когда была еще студенткой. Она очень хорошо помнит, как в первый год их жизни в этом доме шла пешком домой с Василеостровского рынка с сеткой картошки в руках – мимо здания Академии художеств, мимо египетских сфинксов. Именно в этот момент она всем существом почувствовала, что живет в Петербурге, пусть и называвшемся в то время Ленинградом, что «Петербург» – это не какое-то историческое прошлое, не памятник культуры, не собрание музеев и театров, куда нужно добираться из дома час в переполненном автобусе, а фон (или часть?) ее повседневной жизни. Однажды они с подругой перешли Неву по льду – от сфинксов к Сенатской площади. Просто так. И сейчас Марусе даже сложно представить, как это можно – жить в каком-нибудь спальном районе.

При этом десять лет, проведенных в новостройках, не оставили у нее плохих воспоминаний. Какая же это была тогда радость – выбраться из одной комнаты в коммуналке, пусть и на Петроградской стороне, в кооперативную четырехкомнатную квартиру в шестьдесят четыре метра! Квартира была на первом этаже, кругом еще оставались следы строительства, но Марусю это совершенно не расстраивало. Она училась тогда в пятом классе, и ей всё было интересно: широкие тротуары, газоны под окнами, на которых люди высаживали кусты и даже деревья, много зелени, огромный пустырь рядом с домом, который через несколько лет был преобразован в подобие парка, футбольное поле и много места для игр. А из окна можно было выпрыгнуть прямо на газон и оказаться во дворе, чтобы не обходить длинный дом. И, конечно, своя собственная комната – целых тринадцать метров.

Ближе к осени Людовик и три брата согласились на мирные переговоры в Жизоре. Каждому из сыновей Генрих предложил часть доходов от их земель и несколько замков (Ричарду - четыре) для проживания. Полная власть и право суда сохранялись за Генрихом. Принцы по совету Людовика отклонили предложение. В ноябре брабансоны Генриха стали опустошать земли родственников Алиеноры, виконта Шательро и Рауля де ла Фэя. Алиенора поняла, что наступило время бежать к Людовику. По дороге, недалеко от Шартра, она в мужской одежде вместе со свитой была перехвачена (возможно, в результате предательства), пленена и отправлена к Генриху. Вместе с ней в руки к Генриху попали жена и невесты всех четырех ее сыновей и граф Лейстер. Это была большая удача для Генриха. Возможно, убийство Рауля де ла Фэя, ее дяди, имел в виду Ришар из Пуатье, когда писал, что все ее советники рассеяны и убиты.

По тем временам такие жилищные условия воспринимались как роскошь. У других ребят в классе всё было гораздо скромнее: её подружка Маринка Круглова, например, жила в хрущевской однушке вместе с родителями и бабушкой, что, кстати, не мешало одноклассницам приходить к ней в гости и устраивать веселье.

Естественно, все иногородние родственники, друзья и коллеги отца считали само собой разумеющимся, приехав в Ленинград, остановиться у них. Так что в четвертой, самой большой комнате, служившей «гостиной» и именуемой «южная» – в отличие от большой «северной», где помещался папин кабинет, – почти все время кто-то жил. Марусю в детстве это очень развлекало, потому что ей гораздо больше нравилось общаться со взрослыми, чем со сверстниками.



В общем, переезд обратно в центр был, конечно, проявлением исключительно родительской ностальгии, а Марусю волновал не слишком, хотя и не огорчал, потому что в детстве и юности она очень любила перемены. Но когда, потратив почти год на изучение справочников с объявлениями и пересмотрев больше сорока вариантов, родители наконец смогли осуществить обмен, стоивший им потери одной комнаты и досрочной выплаты денег за кооператив, Маруся очень быстро поняла, до чего же они были правы.

 Митра Томаса Бекета. Сокровищница собора в Сансе

Её тут же пленили широкие подоконники, на которых можно сидеть, помпезная парадная, высокие потолки, толстые кирпичные стены и какая-то особенная атмосфера полковничьего дома, которую не уничтожили до конца ни разделение одной залы на три комнаты, ни капитальный ремонт, ни многолетняя история коммуналки. Это был настоящий дом – тот, который «моя крепость». Одна из комнат имела просторный эркер, которого капитальный ремонт почему-то не коснулся. Благодаря этому, на потолке в нем сохранились лепнина и мощный крюк для люстры, а когда Маруся стала переклеивать там обои, то, начав сдирать слой за слоем вековые отложения, дошла до дореволюционных газет.



Вообще, Марусе всегда хотелось, чтобы в жилище было что-то особенное, какая-то изюминка. Ей, например, вспоминалась иногда коммуналка на Васильевском, где жили знакомые родителей. На самом деле из всей квартиры она помнила только длинный коридор, какие-то закоулки и то ощущение таинственности и почти восторга, которое они вызывали. В другой коммуналке, где ей довелось однажды побывать, в комнате была небольшая низкая дверь, а за ней – лесенка, ведущая на пол этажа наверх, в персональный чердак-чуланчик. Марусе тогда ужасно хотелось, чтобы у них в квартире тоже было что-нибудь такое. Она устроила бы там библиотеку и читала целыми днями. Мальчик, с которой у нее случился мимолетный роман в студенческие годы, жил на Петроградской стороне в квартире с гостиной о пяти углах. Наверное, это привлекало ее в мальчике больше всего. Если бы у него вдобавок была спальня на антресолях, она бы, наверное, вышла за него замуж.

Узнав о пленении матери, Ричард попытался взять руководство мятежом в Пуату в свои руки. Первым его шагом было занять Ла-Рошель - крупный порт, который мог дать большие средства и флот. Попытка не удалась, Ла-Рошель твердо держалась стороны Генриха П. Зато радушный прием Ричарду оказал Сент, главный торговый соперник Ла-Рошели. Тем временем Генрих, продолжая избиение мятежников, осадил Пуатье. В начале мая 1174 года Пуатье был взят.

Уже вполне взрослой девушкой, Маруся стала предаваться мечтам о собственном домике. Иногда даже садилась рисовать план. Планы эти, как правило, страдали гигантизмом. В центре располагалась большая гостиная-библиотека: двусветное помещение, потолок из темных дубовых резных панелей (она видела такой в каком-то из пригородных дворцов), деревянная лестница ведет на галерею со старинными книжными шкафами, опоясывающую комнату, а дверь оттуда, замаскированная одним из шкафов, – в спальню… Как правило, проект оставался недоделанным, поскольку Маруся была слаба в черчении и математике и у нее всегда что-то не сходилось: комнаты получались слишком большими или слишком маленькими и где-нибудь образовывался совсем уж кривой треугольный чулан с очень острыми углами. Но она знала, что в ее доме, как в доме её любимых муми-троллей, должно быть множество удивительнейших уголков и потайных комнат, лестниц, балкончиков и башен.



Замуж Маруся выскочила рано. Ее муж, Митя, был архитектором. Вернее, в то время – студентом Академии Художеств. Она до сих пор помнит его курсовые проекты – домик лесника и въездной знак в город Выборг. Маруся пыталась принять в них посильное участие: въездной знак в Выборг она предложила выполнить в форме валуна, но Митя сказал, что это банально, пошло и слишком очевидно, и долго выдумывал что-то конструктивистское. В итоге он получил тройку, а пятерку поставили за проект, выполненный в форме валуна, о чем Митя с неподдельным возмущением рассказал едва сдержавшей ехидное хихиканье Марусе. Зато домик лесника, закрученный в плане вокруг большой печки, у Мити получился замечательно….

На Троицу, 13 мая, когда Ричард думал, что отец празднует победу в Пуатье, тот, пройдя стремительным маршем без обоза и осадных машин, с боем овладел городскими воротами Сента. Ричарду с несколькими спутниками удалось бежать вниз по течению Шаранты в замок Тайбур, принадлежавший Жоффруа де Ранкону. Войска Ричарда в Сенте были оттеснены в городской собор, два дня там оборонялись, а затем сдались. В руки Генриха попали 60 рыцарей, 4 000 пехотинцев и все военное снаряжение Ричарда. Ричард получил урок военного искусства. Больше никогда врагам не удавалось застать его врасплох.

Через три года они развелись. Теперь Маруся иногда об этом жалела: глядишь, Митя построил бы им домик в лесу.

Генрих II тем временем переправился с войсками в Англию. Алиенора со спутниками также была отправлена в Англию, где в башне замка Солсбери, а затем в Винчестере провела около десяти лет. Свободу она получила только после смерти супруга. Генрих сошел с коня у ворот Кентерберийского собора и босым, в одежде кающегося грешника подошел к Гробу Томаса Бекета, который был канонизирован папой в прошлом году. Он принес покаяние за необдуманные слова, которые привели к смерти Бекета, всю ночь провел в молитве, а затем принял бичевание.

Вокруг воображаемого дома Маруся всегда рисовала сад, где должны были быть яблони, большие клумбы с лилиями, флоксами и пионами, розовые кусты, беседка, обсаженная душистым чубушником, и – самое главное – много сирени, чтобы весь дом в начале лета был окутан ее благоуханием.

В битве при Алнвике в тот же день (13 июля) были разбиты шотландцы, а их король Вильгельм Лев попал в плен. Город Лейстер был взят штурмом, и стены его замка срыты, замки мятежников стали сдаваться один за другим. Переправившись на континент, Генрих еще раз разбил французов. Ричард, набрав новые войска, продолжал сопротивляться силам, оставленным Генрихом в Пуату.

Повзрослев, Маруся как-то подзабыла об этих своих фантазиях и стала считать себя типичной горожанкой. Особенно когда Петербург в начале двухтысячных преобразился, украсился многочисленными кафешками, магазинами с манящими витринами, клубами и барами с живой музыкой, маленькими театриками… Город привлекал её своей суетой, своим джазовым движением, импровизацией вечеров, синкопами настроений, возможностью наблюдать за толпой прохожих, сидя в одиночестве за столиком у промытого дождем окна, когда хочется плакать, или смешаться с ней, слушая уличную музыку и танцуя, когда тебя переполняет радость.

8 сентября в Жизоре между английским и французским королями было заключено перемирие, которое не учитывало интересы Ричарда. Освободив руки, Генрих начал теснить Ричарда. Тот отступал, уклоняясь от боя. Узнав, что Людовик VII и Генрих Молодой предали его, Ричард был вне себя от гнева. 23 сентября Ричард явился к отцу и, плача на коленях, просил у него прощения. Отец поднял его и поцеловал поцелуем мира. Ричарду было в тот момент 17 лет. 30 сентября в Монлуи вблизи от Тура был подписан мир, по которому Ричард, как и его братья, получил меньше, чем ему предлагалось год назад - половину доходов от Аквитании и два неукрепленных замка для жительства. Полную власть над империей Генрих оставил за собой. Об Алиеноре в мирном договоре вообще не упоминалось.

* * *

Ася, напротив, живет в спальном районе. Всю молодость она провела в центре, но когда их дом пошел на капитальный ремонт, родители решили не перебираться на неопределенное время в маневренный фонд и согласились на новое жилье на окраине.



Сначала Ася очень переживала: никак не могла привыкнуть к долгим поездкам в метро, позднему возвращению домой после театра, картонным перегородкам, по причине которых она была посвящена как в тонкости взаимоотношений соседей слева, так и в музыкальные вкусы соседа сверху, к низким потолкам нового жилища.

Несколько слов о войнах XII века. Война представляла собой ряд набегов на поместья врага, опустошение его полей, виноградников и садов, разграбление или уничтожение недвижимости. Цель войны - овладение вражескими замками: или внезапным нападением, или при помощи осады. Главная задача войны - захват добычи. Добыча шла на оплату наемников, на укрепление своих замков, на вознаграждение вассалов. Так как вассалы вооружались и снаряжались за свой счет, грабеж был основой войны, а жажда добычи - главной причиной участия. Войны тянулись долго с перерывом с ноября по март. При помощи экономического давления врага заставляли заключать мир или капитулировать с последующей выплатой контрибуции.

Она всё время вспоминала свой бывший район – проходные дворы, парадные одноклассников с отполированными сотней рук деревянными перилами лестниц и большими, иногда витражными окнами, на широких подоконниках которых они порой сидели с бутылкой портвейна; грохот старых лифтов в металлических клетках, которые в некоторых домах были вынесены наружу; скамеечки в маленьких сквериках, где соседствовали песочница, горка-слоник для малышей и будочка вентиляции бомбоубежища.

Вспоминала свою прежнюю квартиру – кухню с большой старой плитой, служившей столом; холодную кладовую, устроенную в бывшей шахте дровяного подъемника; длинный коридор в форме буквы «П»; большую проходную комнату, в которую выходило столько дверей, что из мебели удалось поставить только стол в центре, и поэтому она служила столовой; полки для продуктов между двумя дверями в прихожей (место так и называлось «между дверей»); щель «для писем и газет»; грохочущий, как казалось, прямо в бабушкином стенном шкафу старый лифт…



Вспоминала, как в институте они убегали со скучных лекций на третий этаж Эрмитажа к импрессионистам, а потом шли перекусить в «Минутку» – бульоном и пирожком с саго или рисом. Как после удачно сданных экзаменов отправлялись в «Лягушатник» – знаменитую мороженицу на Невском, прозванную так за своеобразный, шикарный по тем дням интерьер: отделанные салатными изразцами стены с рельефами кувшинок; стулья и диванчики с высокой спинкой, обитые темно-зеленым бархатом, и такого же цвета тяжелые портьеры на окнах и скатерти на столах… Отстояв очередь, можно было заказать мороженое в металлических креманках (четыре шарика – она уже взрослая), бокал шампанского, сифон газировки.

Рыцарское сражение. Миниатюра из «Истории Грааля»

Вспоминала долгие прогулки по Неве белыми ночами, разведенные мосты, сидение в обнимку на гранитных ступенях, ведущих к воде, и даже ночное купание в неподобающем месте и виде. Медленно поднимающееся солнце и его первые лучи на золотых розетках ограды Летнего сада и постепенно выступающих из темноты лицах статуй. И ощущение безграничного полета, охватывавшее посередине пустынной рассветной Дворцовой.



Но постепенно Ася привыкла к своему новому жилищу и даже стала находить в нем некоторые преимущества: и воздух здесь свежее, чем в центре, и лесопарк рядом, и обои клеить и белить потолки можно самостоятельно. В лоджии можно было развести цветничок, читать книжку и даже загорать на шезлонге (в юности) или сушить пеленки (в зрелости). Работу она нашла совсем рядом с домом, и выходы в театр или концерт стали значительно реже, но зато воспринимались как что-то особенное. Это называлось – «поехать в город».

Одна из «Песен о подвигах» - «Garin de Loherain» («Подвиги Лорэна») так описывает войну: «Начинается поход. Впереди, в голове, дозорные и факельщики. За ними идут фуражиры, задача которых забирать добычу и везти ее с собой в большом обозе. Вскоре все в волнении. Крестьяне, вернувшиеся с полей, убегают, громко крича. Пастухи собирают стада и гонят их в окрестные леса в надежде спасти их. Факельщики поджигают села, а фуражиры обыскивают жилье и грабят. Испуганные жители или сгорают, или их уводят со связанными руками, чтобы держать в плену до уплаты выкупа. Везде колокола бьют тревогу, волны страха плещут через край. Куда ни посмотришь, видишь сверкающие шлемы, вьющиеся на ветру вымпелы, вся равнина полна всадников. Деньги, скот, мулы и овцы - все захвачено. Клубы дыма нависают и расширяются, пламя трещит. Крестьяне и пастухи рассеиваются во всех направлениях».

Став после смерти родителей хозяйкой квартиры, Ася поначалу хотела было перебраться куда-нибудь в центр, но в первые годы было не до этого – у нее к тому времени было уже двое детей и все никак не съезжал бывший муж. А позже, когда муж, наконец, уехал к матери в Ростов, а Лёшка и Денис выросли, завели свои семьи и стали жить отдельно, многолетняя привычка и неизбежный в Асином возрасте страх активных перемен перевесили. И она осталась одна в своей уже слегка потрепанной «распашонке», решив, что куда-то двигаться ей не по силам. Говорят же, что один переезд равен двум пожарам. Продать, купить, и чтобы не обманули… Да ещё разобраться со всем хламом, накопившимся за долгие годы жизни…

Известный миротворец, легат папы, граф Филипп Фландрский говорил: «Мой совет, когда начнется война, прежде всего, разори [неприятельскую] землю». Его двоюродный брат король Генрих II в подобных советах не нуждался. Хронист Роджер из Ховдена рассказывает о нем: «Он огнем и мечом опустошил округу и приказал вырубить виноградники и сады».

Удивительно, насколько человек обрастает вещами! И ведь почти каждая из них – это память; выкинуть – рука не поднимается, даже если что-то уже не нужно или пришло в негодность. Папин письменный стол и коллекция минералов. Мамина тумба, которую купили, чтобы держать там Асины пеленки, и в которой потом хранились пеленки ее сыновей. Семь слоников – классический символ мещанства – наследство от бабушки. Фрегат, собранный Лёшкой. Денискины рисунки в рамочках. Бабушкина швейная машинка «Зингер». Старая радиола. Сервиз «Мадонна».

В одной из комнат пылились вещи, которые все еще не мог собраться увезти Лёшка. В лоджии стояли две пары лыж и винтажные трёхлитровые банки. В комнатах давно пора было сделать ремонт… ну, хотя бы обои поклеить новые, ведь это совсем несложно, раньше Ася легко справлялась с этим одна! Но Асе по-прежнему приходилось подрабатывать, давая уроки фортепиано, – пенсия мизерная, а слишком рассчитывать на помощь детей она считала неправильным, – так что она очень уставала, и в свободное время ей совершенно не хотелось заниматься ремонтом. Вместо этого она ложилась на диван, с полного одобрения кисы Каси, которая устраивалась у нее на животе.

Хорошо вооруженные рыцари погибали редко, их предпочитали брать в плен и получать за них выкуп. Смерть была уделом солдат и простого народа. Исключение составляли большие битвы, где смерть могла случайно настигнуть рыцаря или барона. Но и в крупных сражениях, случавшихся редко, рыцарей, как правило, убивали мало. Ордерик Виталис, англо-нормандский монах, описывая сражение при Бремюле в 1119 году между английским и французским королями, рассказывает: «Я слышал, что там из 900 сражавшихся рыцарей были убиты только трое; действительно, они были с головы до ног закованы в железо и... щадили друг друга, стараясь не столько убить, сколько забрать в плен».

В принципе, Асе нравилась ее жизнь. Нравилось одиночество. Можно не готовить обед. Можно не мыть посуду сразу после еды. Можно ночью пойти в туалет, не накидывая халат. Заночевать у подруги после театра. Никому не звонить, никого ни о чем не предупреждать. И даже курить в квартире. Что еще человеку нужно?

* * *



Годам к шестидесяти к Марусе неожиданно возвратилась старая мечта о доме. Только теперь она вовсе не хотела чего-то грандиозного. Нет, просто небольшой, совсем небольшой домик. Но уютный, свой. И, конечно, с садом.



Сначала ей мечталось о домике где-нибудь в теплых краях, в Испании, например, или на Кипре. Она любила море, тепло… и жизнь там недорогая. Но потом она несколько раз съездила в Финляндию, чтобы оправдать мультишенген, – и влюбилась в маленькие уютные финские городки, чистые, приветливо смотрящие домики, сады с яблонями, мир и покой. И при этом – знакомый, привычный климат и пейзаж. Всё давнее, детское всплыло: и беседка с чубушником, и яблоневый сад, и – главное – сирень. И домик, пусть он будет даже одноэтажный и деревянный. Даже лучше деревянный! Маруся представляла его себе, видела во сне, мысленно ходила по скрипучим половицам и вдыхала запах старого дерева… Потом так же мысленно выходила в маленький садик, где сладко пахло сиренью после дождя… Как-то при этом ей вспомнился чеховский «Крыжовник». Да, у Чимши-Гималайского обязательным пунктом был крыжовник, а у нее – сирень. И подумалось: как они на уроках этого Николая Ивановича костерили, да и сам Чехов тоже. А ведь всего-то хотел человек, чье детство прошло в деревенской усадьбе, иметь свой домик и сад. Правда, слишком многим для этого пожертвовал, но это уже другая история.

Кстати, Маруся читала записные книжки Чехова, и там был набросан сюжет с крыжовником, но с совсем другим финалом. Если в рассказе человек, получивший, наконец, вожделенную усадьбу, закрывает глаза на очевидные ее недостатки, с наслаждением ест кислый крыжовник, доволен своей жизнью и похрюкивает, то в записной книжке мечта воплощается в жизнь лишь когда герой стоит на пороге смерти, у него рак желудка и крыжовник он есть не может.

Можно презирать средства, которыми герой добивался воплощения своей мечты, но стоит ли презирать саму эту мечту?

Глава 3.

У нее уже, конечно, не было реальной возможности накопить денег на свой «крыжовник». Тем более в Финляндии. Можно, конечно, было бы купить дом в Карелии, природа та же, а дешевле намного, но… страшно. Ни дорог, ни транспорта, того гляди подожгут-ограбят…

ГЕРЦОГ АКВИТАНСКИЙ



Маруся, конечно, предложила Асе безумную идею – поселиться вместе, одну квартиру продать и на эти деньги купить домик… Она недавно читала книжку какого-то немецкого писателя про двух старушек, которые поселись вместе. Они еще потом кого-то убили… а, жену своего друга, и он тоже с ними поселился. Но Ася мягко дала понять, что ей нравится ее одиночество.

Надо сказать, Марусю ее одиночество тоже устраивало. По правде говоря, она не могла представить себе совместный быт с кем бы то ни было. Ася была единственной, с кем это можно было бы теоретически допустить, и то если дом большой, с двумя ванными… Но это уже мечты за пределами реальности… где же его взять?

Рождество сыновья отпраздновали вместе с отцом в Аржантане в Нормандии. Чтобы в дальнейшем исключить повторение ситуации, когда, принеся ленную присягу французскому королю, его сыновья могли юридически не сохранять ему верность, Генрих II велел в феврале 1175 года Ричарду и Жоффруа присягнуть ему. Генрих Молодой присягнул по собственной инициативе. Французский король никак на это не отреагировал, так как для него было важно иметь главного вассала, признающего его власть, - Генриха II. Положение во Франции отличалось от положения в Англии тем, что в Англии короли, начиная с Вильгельма Завоевателя, были верховными владельцами всех ленов, единственным источником власти, а во Франции, как правило, бароны были собственниками земли. Поэтому в Англии король мог конфисковать земли мятежников, суверен же во Франции должен был ограничиться наложением контрибуции на мятежников и срытием стен их замков, построенных во время мятежа. Это и предполагал договор в Монлуи.

На шестидесятилетие Ася подарила Марусе картину – вроде бы простенький, но очень сочный и живой натюрморт – букет сирени в приземистой, круглой вазе. Фон размыт и совсем не привлекает внимания – какая-то перламутрово-серая стена, край стола, белая салфетка. Ваза блестящая, тоже светящаяся перламутром. Но обо всем этом забываешь, едва отведя глаза от картины, главное в которой – сама сирень. Живая, сочная, белая, лиловая, розовая – вперемешку – сирень словно не помещается в вазе и хочет вырваться, выползти из нее, и пара оторвавшихся кисточек уже лежит на салфетке.

Родина Ричарда - Аквитания - была краем богатым и обильным. Вот что пишет о ней английский священник Радульф из Дисса: «Аквитания наполнена богатствами всякого рода, она превосходит в этом другие провинции Галлии. Ее поля плодородны, ее виноградники урожайны, ее леса кишат дичью. Вся она орошается Гаронной и другими реками, в которых водится много доброй рыбы. Эти животворящие воды (аква) и подарили ей ее имя». Люди в этом краю, - замечает он далее, - красноречивы и склонны к чревоугодию, они любят добрую говядину и хорошее вино и обильно приправляют кушанья перцем и чесноком.

Маруся повесила эту картину на стене спальни напротив кровати прямо на подрамнике, без рамки, потому что сирень отрицала всякие ограничения. В сумерках белой ночи или в предрассветной дымке картина казалась трехмерной, приобретала какую-то особенную объемность. Кисти сирени выходили вперед из плоскости холста, свешиваясь в комнату. Маруся почти ощущала её запах. Запах своей несостоявшейся мечты.

Высокий, широкоплечий, красивый, с золотисто-рыжими волосами и синими глазами, Ричард был настоящим сыном своего края. «Мой пуатевинец», - ласково называла его Алиенора. У отца Ричард заимствовал пронзительный голос и склонность к полноте. Он сочинял стихи на французском и на провансальском языках и музыку для своих песен, которые исполнял под собственный аккомпанемент, знал толк в многоголосом пении. Он привлекал и собирал вокруг себя трубадуров и менестрелей. Он говорил по-латыни лучше многих архиепископов. Его щедрость вошла в легенду. Он обладал талантом очаровывать людей, превращать врагов, если это ему было нужно, в лучших друзей, причем последние (почти все) искренне верили в искренность его дружбы. Ричард всегда имел близких друзей, в их кругу он отдыхал душой, его шутки, часто едко-насмешливые, повторялись людьми, становились анекдотами. Не менее охотно он раздавал обиды и удары. Это был гордый и надменный человек, в последний период жизни он стал раздражительным, чаще срывался в не показном, а настоящем гневе.

* * *

Ричард был лучшим солдатом и полководцем своего времени. В те времена непрерывных войн это качество было чуть ли не главным для владетельного князя или короля. Как солдат он был решительным и неустрашимым; обладая к тому же огромной физической мощью, он был способен в одиночку решать исход сражения. Как полководец Ричард идеально подходил под определение, данное Наполеоном: «Полководец - это квадрат, одна сторона которого - ум, а другая - воля».

Анвар услышал тост и задумался. Дамы не были похожи на лесбиянок. На близких родственниц вообще-то тоже. Но, вполне возможно, что они решили купить общую дачу или даже дом, чтобы жить вместе. Почему нет? Пожилым людям трудно в одиночестве. Мало ли что…

Необходимо отметить также его огромный организаторский талант и быстроту в принятии решений.

Анвар вспомнил свою бабушку, потом почему-то – айвовое варенье с миндалем, родительский дом, далеко, там, где не идут так часто серые дожди, где цветет миндаль и зреют в саду айва и абрикосы. Когда-нибудь он вернется туда, женится, и детишки будут объедаться фруктами и мучиться животами, а жена – варить варенье. Только сначала нужно выучить английский язык и найти работу в каком-нибудь из тех роскошных ресторанов, где иностранцы оставляют сказочные чаевые. Там, конечно, никогда не будет таких посетителей, как эти две пожилых дамы, или как те две студентки из консерватории в тоненьких свитерках – одна из них со скрипкой в потертом футляре, – чьи непонятные разговоры о лигатурах и транспонировании звучат, как сама музыка. Но потом… потом, накопив денег, он построит себе свой собственный дом, заведет семью, и дочка у него будет играть на скрипке под стук падающих абрикосов.

Ричард был человеком чести и порядка. Война приучила его к жестокости, но его жестокость почти никогда не была излишней, она была направлена на решение определенных задач (прекращение дальнейшего сопротивления, наказание за обман или провинность), имела, так сказать, показательный характер.

Невольно ему захотелось побольше услышать из разговора подруг, и Анвар старался чаще проходить мимо их столика.

Ричард был искусным политиком и дипломатом, успешно состязавшимся с людьми, считавшимися лучшими умами своего времени. И сам он был умным человеком, умевшим правильно расставлять приоритеты и выбирать необходимую последовательность действий. Его военные и политические идеи жили еще долго после его смерти.

Через некоторое время Маруся достала какие-то бумаги – чертежи, планы и что-то вроде сфотографированной 3D модели.

Он был успешным администратором, хорошо проявившим себя в управлении герцогством и королевством. Ричард умел отбирать людей на командные посты и выбирать советников. Он умел прислушиваться к дельным советам и отличать их от плохих. Соратники всегда могли рассчитывать на его помощь, он сохранял доверие и верность подчиненных, его люди почти никогда ему не изменяли.

– Вот, смотри. На первом этаже будет кухня, столовая с эркером, между ними окно такое раздаточное, как в том домике в Испании, где мы останавливались… Потом гостиная, а по другую сторону коридора – сауна. Вот тут. Из нее есть выход на террасу, и там дорожка к озеру. А тут лестница на мансарду…

Ричард был искренне верующим человеком, поставившим целью жизни освобождение Гроба Господня. Он любил слушать церковные службы и особенно церковное пение. Это, однако, сочеталось с пристрастием к проклятиям (особенно на поле боя), с едкими насмешками и прямыми оскорблениями служителей церкви, в том числе и папы.

– По лестнице подниматься полезно. Мы еще не настолько старые. Все-таки хочется второй уровень. Обожаю эти мансардные окна… Еще бы башенку!

Первым заданием, которое получил Ричард от отца в качестве герцога Аквитанского, было обеспечить выполнение договора. Это было проверкой его верности и надежности. Ведь теперь он должен был воевать с бывшими союзниками и соратниками. Такое же задание в Бретани получил и Жоффруа. Как будто сбывалась старая мечта Генриха: дети должны были помогать ему управлять его империей. Он говорил: «Я не терял ничего из своих прав, когда был один, и было бы стыдно потерять что-нибудь теперь, когда у меня столько помощников». Пройдет время, и станет ясно, что он ошибался.

– …две спальни и ванные en suite…

В июне 1175 года Ричард осадил замок Кастийон на Ажане. Это был хорошо укрепленный замок с большим гарнизоном. Применив осадные машины после двух месяцев осады, Ричард вынудил замок капитулировать. 30 рыцарей и большое количество солдат попали в плен. Стены замка Ричард распорядился срыть.

– …марокканские изразцы…



– Я люблю, чтобы в ванной было окно…

– …беседка. Тут плющ, а тут чубушник… А под самыми окнами гостиной – сирень.

В XII веке полевая война ограничивалась в основном стычками разъездов и столкновениями мелких и средних враждующих групп. Крупные сражения случались крайне редко. Главной составной частью войны в те времена были осада и штурм замков и укрепленных городов. Замок представлял оборонительное сооружение на холме, естественном или искусственном, с несколькими (до четырех) рубежами обороны. Каждый такой рубеж, кроме последнего, состоял из крепостных стен с башнями, перед которыми проходил глубокий ров, часто наполненный водой. Через ров к воротам можно было добраться через подъемный мост, поднимавшийся в беспокойное время. Последним рубежом обороны был донжон, большая, хорошо защищенная башня, обычно жилище хозяина замка. С учетом того, что каждый оборонительный рубеж упорно защищался стрелками и воинами и на головы штурмующих сыпались камни и лился кипяток и кипящая смола, взятие замка было делом непростым. Конечно, замок можно было отрезать от внешнего мира и ждать, когда там кончатся продовольствие, вода и боеприпасы. Но замок, готовясь к осаде, накапливал большие запасы. С другой стороны, срок службы рыцарей-вассалов был ограничен 40 днями в году (в особых случаях - 3 месяцами), а наемные войска стоили дорого. Могла измениться и окружающая обстановка. Поэтому почти всегда замок приходилось штурмовать.

– Нет, но если тебе хочется, то сделаем…

– И маленький гараж для велосипедов и лыж. Ты научишься ездить на велосипеде, ничего сложного. Очень удобно до магазина ездить.

Неудивительно, что получили широкое распространение осадные машины и сооружения. Простейшим и старейшим приспособлением были штурмовые лестницы. Но штурм с их помощью, в смысле потерь, был самым дорогостоящим. Можно было пробить стену. Для этого использовался таран. Он представлял собой огромную балку длиной 7-10 метров, окованную железом, которая подвешивалась на цепях внутри деревянной конструкции. Чтобы подвести таран к стене, конструкция ставилась на колеса. Предварительно нужно было засыпать ров перед стеной. Чтобы уберечь людей, обслуживающих таран, от стрел и снарядов  обороняющихся, конструкция сверху покрывалась крышей и деревянными щитами спереди и по бокам; получался так называемый «защитный дом». Кроме тарана использовали и бурав - толстый заточенный железный стержень, которым сверлили стену.



– А какой цвет обоев тебе больше нравится?

Штурмовая башня

Говорила, в основном, Маруся, Ася только изредка вставляла какие-то замечания, о чем-то спрашивала и смеялась.



«Веселые старушки, – подумал Анвар с легкой завистью. – И есть чему радоваться. Впрочем, они заслужили. Будут себе отдыхать… Хотя дом – это же столько труда! И еще сад». Он вздохнул. Много-много труда. Анвар снова вспомнил свой дом, отца, чинящего сарай или поправляющего покосившееся крыльцо, мать, с утра до вечера возившуюся на кухне или в саду…

Его задумчивость прервал взгляд Маруси. Она это умела – привлечь к себе внимание одним взглядом и легкой улыбкой.

Широко применялись осадные башни - многоэтажные деревянные сооружения на колесах, высотой выше крепостной стены. Назначение башни было трояким. Во-первых, стоявшие на защищенных платформах на этажах и на крыше стрелки обстреливали защитников замка на стенах и башнях. Во-вторых, на верхнем этаже башни, вровень с верхом стены, был перекидной мост, по которому атакующие могли перейти на стену, когда башня подводилась вплотную к ней. По лестницам с земли с платформы на платформу на стену при атаке непрерывно поднималось подкрепление. В-третьих, в нижнем этаже башни мог быть оборудован таран. Однако такие башни были очень тяжелы и даже на колесах перемещались с трудом. Поэтому осаждающие обычно несли деревянные щиты высотой чуть ли не в половину крепостной стены, из-за которых вели стрельбу и за которыми накапливались для атаки.

– Посчитайте, пожалуйста.

Анвар принес счет. Женщины расплатились и поднялись. Проходя мимо вешалки, Анвар услышал, как, забирая свой солнечно-жёлтый зонтик, Маруся сказала:

Был еще один способ разрушения или преодоления стен вражеской крепости. Минеры (землекопы) рыли подземный ход к крепостной стене. Под фундаментом стены отрывали камеру. Это называлось «подвести мину». Чтобы камера не обрушилась раньше времени, ее укрепляли деревянными стойками. Когда камера становилась достаточно длинной, ее набивали сухим хворостом и соломой и поджигали. В огне сгорали стойки, и камера обрушивалась вместе со стенами. Можно было прорыть штольню под стеной и послать в крепость штурмовой отряд. Самым действенным способом борьбы с подкопами было рытье оборонявшимися противоходов.  Внутри крепости копали шахту, из нее к обнаруженному месту вражеской деятельности рыли штольню - контрмину. По нему в подкоп посылали отряд, минеров убивали, а камеру засыпали.

– Просто прекрасная программа. Все такое реалистичное. Когда я туда захожу, мне прямо начинает казаться, что это настоящий дом. С одной стороны – план, с другой – всё в трёх измерениях…

– Это для дизайнеров, наверное, – ответила Ася.



– Ну, ясно, не для того, чтобы в нее играли впавшие в детство пенсионерки …



Магазин ненужных вещей

XI

Влада стояла на автобусной остановке на бульваре, смотрела на покрытые июньской свежей листвой деревья, на солнечные блики на доме напротив – и неожиданно почувствовала себя внутри давно прошедшего дня. Хоть он, наверняка, был теплее, и воздух – более летним, но какое-то что-то в атмосфере, свете, запахах – и вот уже вокруг нее возник июньский день в Пушкине, в гостях у маминой давно покойной подруги. Влада с мамой у подруги в квартире, потом та провожает их вечером на автобус. Становится прохладно, и она дает Владе вязаную белую кофточку с жемчужными пуговками: «Можешь не возвращать». Деталей этого дня Влада совсем не помнила, так, какие-то отдельные моменты. Серая кошка, легкая, как пушинка. Напиток «Инвайт» – «Просто добавь воды!». Фиалки на подоконнике. Наверное, они гуляли, ходили в парк… И, главное, ничего в этом дне не было особенного, важного или памятного. Но Влада почему-то оказалась в нем.

Вот как выглядит эпизод осады Каркассона осенью 1240 года в изложении участника обороны: «Осаждающие начали копать штольню к наружному укреплению у Нарбонских ворот. Мы, услышав их подземную работу, начали рыть штольню-противоход и немедленно возвели позади наружного укрепления плотную каменную стену без применения раствора. Когда они подожгли хворост в подкопе и он хорошо разгорелся, часть наружного укрепления обрушилась. Тогда наружные укрепления города были сделаны еще из дерева. Они начали затем копать штольню к башне наружного укрепления на Турнирной площади; мы копали навстречу и смогли захватить их подкоп. Они продвинулись вперед под землей и разрушили два свода наружного укрепления. Однако мы возвели крепкий палисад (частокол из заостренных стволов деревьев) между нами и ними. Они начали также копать наклонный ход к наружному укреплению у городской стены вблизи дворца епископа и вышли к Сарацинской стене на Турнирной площади. Они зажгли затем свой подкоп и обрушили почти двадцать метров наружного укрепления. Однако мы быстро возвели широкий палисад с бруствером и бойницами между нами и ними так, что никто не осмеливался атаковать нас с этой стороны. Они начали также копать туннель к передовому укреплению Родезских ворот, чтобы незаметно подойти к нашей стене. Этот тоннель они проложили удивительно большим. Однако, заметив это, мы возвели вокруг (укрепления) палисад. Мы также копали навстречу и, наконец, захватили их подкоп». В конце концов защитники Каркассона, получив подкрепление, сумели отстоять свой город. Предшественниками артиллерии, постоянно использовавшимися при осаде с обеих сторон, были снарядо- и камнеметательные машины. Их задачей было наносить урон живой силе, разбивать и поджигать стены, постройки, сооружения и машины, вызывать в крепости эпидемию, бросая падаль и трупы, бросали иногда и живых пленных.

И так с ней бывало уже не раз: приходили какие-то воспоминания, иногда настолько смутные, что она не могла даже понять, где и когда это было, потому что в них не было ни людей, ни слов – только запахи, прикосновение к коже, воздух, луч света на краю стола… но при этом она чувствовала себя там и тогда, и мучительно хотелось вспомнить – где я? С кем?

Самой древней машиной была баллиста. Ее предшественником был лук, а сама она стала предшественницей арбалета. По внешнему виду баллиста напоминала огромный арбалет, установленный на мощной деревянной конструкции. Она метала копья, балки, камни и другие снаряды. У ранних баллист метательной силой была, как у лука, пружинящая сила сгибаемой дуги. Позднее баллисты стали более конструктивными, пружинящий эффект в них достигался скручиванием толстых канатов из воловьих кишок. Снаряды могли быть весом до 50 килограммов и летели на 150-200 метров. Аналогичным был принцип действия катапульты. Ее отличием было то, что снаряд укладывался в выемку на ложкообразном конце длинной балки. Другой конец балки был продет сквозь туго скрученные канаты, закрепленные на массивной раме. С помощью ворота «ложку» пригибали к земле, «заряжали» камнем и отпускали. «Ложка» с силой устремлялась вверх до удара о поперечную балку, и «снаряд» весом до 100 килограммов (камень поднимали четверо) выбрасывался на значительное расстояние. В катапультах другого типа «ложка» могла приводиться в действие пружинящей силой сгибаемой дуги.

Порой эти воспоминания провоцировала какая-нибудь прустовская «мадленка», но чаще всего они возникали самопроизвольно и без причины. Наверное, причина на самом деле была, но где-то за гранью нашего понимания. Кто знает, почему неожиданно какой-то далекий день встречается с днем сегодняшним и они приветствуют друг друга кивками? Наверное, память – это что-то вроде магазина ненужных вещей. Красивых, дорогих, но ненужных.



Странно, но, втягиваясь в свой маленький бизнес, особенно продажу посуды, Влада стала неожиданно испытывать любовь к изящным предметам. Если вначале она продавала мамины коллекционные чашки без всякой жалости, даже с радостью, то теперь ей иногда становилось грустно при взгляде на пустые полки некогда заполненного посудой серванта. Пару раз они с Аллой ездили в Финляндию – на выставку в «Атенеум», потом на денек в Лаппеенранту, как все, – за сыром, и, конечно, пройтись по кирпушникам, где можно было за копейки купить приличную одежку. Бродя по магазинам, Влада наткнулась на прелестные кофейные чашки и красивейшие старинные настенные тарелки. Стоили они сущие пустяки, клеймо английское… Она купила их с мыслью перепродать, прочитала уже дома в Интернете, что это действительно ценные антикварные вещи, порадовалась своей проницательности, но… неожиданно ей стало жаль с ними расставаться. Так приятно было держать их в руках! Нет, конечно, на продажу она их всё-таки выставила, специально назначив высокую цену в тайной надежде, что никто их за такие деньги не купит… Но купили, и Влада получила пятьсот процентов прибыли.



Это вдохновило ее на дальнейшие изыскания. Подумать только, что сказали бы родители, что сказали бы коллеги по кафедре: филологическая дама превращается в спекулянтку! А что сказал бы Никита? Наверное, одобрил бы. Он не мог ее не одобрить. Влада подумала, что при других обстоятельствах и в другом месте она могла бы стать хозяйкой маленького антикварного магазинчика. Она бы тогда смогла подержать в руках очень много красивых вещей, но не захламлять ими свой дом. Вещи бы приходили и уходили, успев доставить радость каждому, кто брал их в руки. Почему-то эта работа показалась ей очень заманчивой, хотя в том, чтобы купить что-то дешево, а продать дорого, несомненно, нет ничего благородного. Может быть, подумала Влада, она могла бы сочинить какой-нибудь рассказ… придумать сюжет про антикварный магазин, магазин ненужных вещей…



Иногда, обняв колени, она садилась с рюмкой коньяка на широкий подоконник в комнате – нет, никакого женского алкоголизма, просто как средство от головной боли – и, глядя на улицу, представляла себя такой вот романтичной лавочницей. Это было что-то вроде новой роли, которую подкидывала ей жизнь.

Ей нравился этот подоконник, на котором можно было так удобно расположиться, нравилось свое странное положение на нем – не внутри и не снаружи. Нравилось смотреть на летящие по небу вереницы облаков и провода, на которые садились воробьи, на молодой месяц, запутавшийся в проводах рогами, на то, как загорается свет в чужих окнах.

Когда Влада была маленькая, их семья жила на Петроградской стороне, потом они дважды переезжали – сначала в новостройки, потом сюда, в центр. Но ей до сих пор почему-то часто вспоминается окно в доме напротив на улице Ленина. Чья-то комната, спальня, кровать и столик. Смутное ощущение, что там человек болеет: наверное, из-за освещения (лампа с накинутым на абажур платком?) или того, что Влада еще не спит, а там, в постели, кто-то лежит. А может, из-за замедленности и осторожности движений людей в комнате. Влада не помнила, что делали люди – осталось только впечатление. Странное такое, грустное и удивительное впечатления утекающей чужой жизни, почти за гранью реального.

Позднее других появились требюше, самые большие из метательных машин, механическая разновидность пращи. В них метательная сила создавалась за счет падения противовеса. Требюше представлял собой большую пирамидальную башню, на вершине которой устанавливалась длинная балка - рычаг, к концу короткого плеча которого крепился противовес, а к концу длинного - большая кожаная петля, куда закладывался «снаряд». Противовес - окованный железом ящик - загружался камнями и воротом поднимался вверх, после чего «заряжалась» лежавшая на земле петля. При отпускании затвора противовес падал вниз, а петля летела вверх и выбрасывала камни. Из требюше, стоявшего на площади Тулузы в 1218 году, был убит командовавший крестовым походом против альбигойцев Симон де Монфор, находившийся более чем в 200 метрах от крепостной стены.

Когда они переехали в новый район, то долго жили в доме, перед окнами которого был пустырь. Наверное, от этого отсутствия близких соседей, у нее осталась эта привычка – не задергивать шторы. И хотя сейчас напротив её окон, пусть и на достаточном расстоянии, снова чужие, она все равно частенько оставляет их незанавешенными. От этого границы комнаты как будто расширяются и в дом входят ночь и кусочек чужого непонятного мира. Это что-то вроде игры: она одновременно и защищена стенами своего дома, и не одинока, хотя по-прежнему не может почувствовать, что это значит – другие люди.

В одном из окон дома напротив она в последнее время стала замечать какого-то человека. Поначалу Влада думала, что это старушка вроде тех, которых она помнила с молодости: положив на подоконник подушку, они часами наблюдали прохожих, наполовину высунувшись из окна. Правда, едва ли это можно делать, живя на третьем этаже. Но кое-что увидеть можно. Сама Влада не так уж часто подходит к окну, но все равно ей известно, какая машина у соседа, какая – у его зятя, и когда они на даче. А еще она заметила, что с вечера пятницы по воскресенье напротив их дома паркуется один и тот же серый автомобиль… Так что можно сочинять детектив или любовный роман.

Несмотря на большие размеры, метательные машины были малоэффективны. Чтобы подготовить к выстрелу требюше, требовалось 2-3 часа. Метательные машины, как и порох на ранней стадии применения, боялись дождя. Стоило канатам намокнуть, как они теряли пружинящий эффект. Крупным недостатком осадной техники была ее громоздкость. Перевозилась она в разобранном виде и собиралась плотниками под руководством «механика» на месте. Источники рассказывают, что король Оттокар II Богемский (2-я полов. XIII в.), отправившись на войну с венграми, вез с собой обоз из 400 телег с осадной техникой, «которая легко собиралась и разбиралась». В другом случае, во время осады одной крепости «безостановочно на 72-х телегах подвозились камни для метательных машин, пока не обрушились башни и зубцы на крепостной стене».

В общем, ее одолело любопытство. В конце концов, Влада достала с антресолей папин полевой бинокль и рассмотрела: это мужчина. Пожилой, но еще не такой старый.

В это время Генрих решил развестись с Алиенорой, постричь ее в монахини в Фонтевро и вновь жениться. Вряд ли новой женой могла стать давняя любовница короля Розамунда Клиффорд, умершая на следующий год. Легенда связывает смерть Розамунды с именем Алиеноры, которая якобы тайно пробралась в спальню соперницы в замке Вудсток и предложила ей на выбор чашу вина с ядом или кинжал. Сомнительно, что Алиенора могла каким-либо образом повлиять на здоровье Розамунды, находясь ко времени ее смерти уже три года в заключении. В жены, скорее всего, намечалась другая женщина, а именно невеста Ричарда - Алиса. В октябре 1175 года к Генриху в Лондон по этому поводу приезжал папский легат. Развод был вполне осуществим ввиду мятежа Алиеноры. Подумав, Генрих отказался от этой идеи. Во-первых, пришлось бы подобно Людовику вернуть Алиеноре Аквитанию. Во-вторых, Генрих натолкнулся бы на полное неприятие этого шага взрослыми сыновьями, даже если бы не стоял вопрос о перераспределении наследуемых ими земель.



Интересно, на что он смотрит? Явно не на автомобили. Почему часами сидит неподвижно? Лицо вполне осмысленно, так что на деменцию не похоже. Владе почему-то захотелось понять, кто он и почему проводит у окна чуть ли не целые дни… Хотя понять другого невозможно. Можно что-то узнать, что-то придумать, но главное-то все равно потёмки… И так обидно, что они, эти другие люди, никогда не узнают ничего о ней, а она – никогда не поймет их. И что все они когда-нибудь исчезнут, как исчез Никита. Так никем и не понятые, и не узнанные. И останется только кучка ненужных вещей, да и то – ненадолго. Но значит ли это, что мы не можем быть счастливы?

Большой осадный требюше



Весной 1176 года Ричард увидел перед собой грозную коалицию баронов из Ангумуа и Лимузена. Во главе стояли сыновья графа Гийома IV Тайлефера Ангулемского - Вюльгрен, Гийом и Аймар; их старший сводный брат по матери виконт Аймар V Лиможский; родственник Тайлеферов виконт Раймунд Тюреннский; виконт Эблис де Вентадорн, Эшивар де Шабане и многие другие. Почти все мятежники, за исключением графов Ангулемских, не участвовали в восстании 1173-1174 годов. Возможно, причина мятежа крылась в обиде Аймара Лиможского. Генрих II незаконно лишил виконта в 1175 году большого наследства его жены в Англии (на которой сам его женил в 1156 году), чтобы отдать своему младшему сыну Иоанну земли умершего тестя Аймара, внебрачного сына короля Генриха I. До этого виконт Аймар всегда был лоялен по отношению к Генриху II, после этого до самой своей смерти постоянно участвовал в мятежах. Ричард погибнет, подавляя именно его мятеж.

Обратим внимание, что к этому времени Ричарду удалось заручиться поддержкой баронов из Пуату, среди которых было много его родственников по материнской линии. Не зря Джиральд из Уэльса говорил о нем: «Он отказался от имени отца, чтобы принять честь материнского рода».



Аквитания (долины Шаранты, Дордони и Вьенны)



Когда Ричард понял, что ему с имеющимися у него войсками не справиться с врагами, он обратился за помощью к отцу. К Пасхе, в начале апреля 1176 года, Ричард отправился к нему в Англию и получил деньги для найма солдат. Первый удар получил Вюльгрен Ангулемский. Готовясь к войне, он нанял большое количество солдат. В конце мая Ричард разбил его брабансонов в большом сражении при Бутвиле. Затем, не тратя время на осаду замков Вюльгрена, подготовленных к войне, Ричард направил свои войска против Аймара Лиможского. Сначала Ричард овладел замком Экс на Вьенне, захватив там в плен сорок рыцарей и открыв тем самым дорогу к Лиможу по долине реки. В июне 1176 года Ричард осадил Лимож, и через несколько дней город капитулировал.

В конце месяца в Пуатье Ричард встретился с Генрихом Молодым. Тот был послан отцом помочь Ричарду в борьбе с мятежниками и набраться боевого опыта. До этого Генрих Молодой вместе с женой был принят тестем Людовиком VII. Братья с войсками двинулись в Ангумуа. Целью их похода были замки графа Гийома Ангулемского. Братья осадили замок Шатонёф, контролировавший дорогу на Бордо. Замок был взят после двухнедельной осады. Молодой король после этого покинул войско. Братья не поладили друг с другом. Несмотря на внешнее сходство - оба высокие, крепкие, красивые, - по характеру они сильно отличались: Ричард - суровый воин, несгибаемый и упорный, ревнитель порядка во всем; и слабовольный, расточительный и амбициозный Генрих. Не понравилось Генриху в лагере Ричарда. Возможно, молодой король завидовал его боевой славе, таланту и успехам.

После 10-дневной осады Ричард взял замок Мулинёф и подошел к Ангулему. Там собрались руководители мятежа - старый граф Гийом IV Ангулемский с сыном Вюльгреном, Аймар Лиможский, виконт де Вертадорн, владетель Шабане. Через шесть дней осады Ангулем сдался. Граф Гийом передал Ричарду Ангулем и замки Аршиак, Монтиньяк, Ла-Шез, Мерпен и Бутвиль. Ричард, взяв заложников, отправил знатных пленников в Англию к отцу просить у него пощады. Генрих принял их в сентябре 1176 года в Винчестере, отложил решение до возвращения в Нормандию, а до тех пор отправил их обратно в Пуату к Ричарду.

В этом же году Генрих выдал замуж младшую дочь Иоанну (впервые без участия Алиеноры) за короля Сицилии Вильгельма II Доброго. 11-летнюю девочку со свитой доставили на корабле из Англии в Нормандию. Там ее встретил Генрих Молодой и проводил до границ Аквитании, где передал Ричарду, который сопровождал сестру по своей земле. Свадьба состоялась 9 ноября в Палермо, а короновали Иоанну там же 13 февраля 1177 года. Жена была моложе мужа на 11 лет.

В 1176 году Генрих II отпраздновал Рождество в Ноттингеме с Жоффруа и Иоанном. Ричард впервые на Рождество собрал собственный двор в Бордо. Генрих II давно подумывал о паломничестве к Сантьяго-де-Компостела - «Иерусалиму Запада» на северо-западе Пиренейского полуострова, и, может быть, поэтому он велел Ричарду очистить от разбойников дороги в Испанию. Баски и наваррцы считались у «просвещенных» англонормандцев дикими, коварными и жестокими народами. Вот как отзывался о гасконцах, басках и наваррцах английский священник XII века: «Что касается гасконцев, они слабые, распутные и плохо одетые и к тому же слишком много едят и пьют. Сидят они не за столом, а на корточках вокруг огня и едят из одной миски, а спать ложатся на одну и ту же подгнившую солому вместе, господа, дамы, слуги и все остальные. Баски и наваррцы очень похожи на гасконцев, только еще грязнее. Они едят все из одного большого горшка, как свиньи из одного корыта, и разговор их похож на лай собаки. Греясь перед огнем, они не стыдятся задирать одежду и выставляют напоказ половые органы. С женщинами они обращаются, как с мулицами, и развратничают с животными. По отношению к животным они так же ревнивы, как к женщинам, и, когда надолго уходят, надевают кобылам и мулицам пояс верности... Народ этот... искушен во всяческом насилии, свиреп, по-звериному дик, нечестен, жесток и сварлив, неспособен ни к какому доброму чувству, носитель всех пороков и неправды... За одно су наваррец или баск убьет француза, не задумываясь». В этих строках малое знание предмета сочетается с предубеждением и тщеславным пренебрежением.

Отпраздновав Рождество, Ричард совершил молниеносный зимний поход на юг, застав противников врасплох. Он осадил Дакс, который оборонял виконт Дакса, и взял его. Затем захватил у графа Байонны Байонну, а затем замок Сен-Пьер, контролировавший дорогу через Пиренеи, стены которого приказал срыть. Знать и старшины басков и наваррцев поклялись сохранять мир и обеспечить безопасность паломников и купцов. Затем Ричард вернулся в Пуатье и 2 февраля 1177 года послал к отцу гонцов с докладом об успехах. Закончив поход, Ричард распустил своих брабансонов. Лишившись содержания, по дороге в Брабант они опустошали местности, по которым проходили. Они шли под предводительством Гийома ле Клерка, священника, лишенного сана. В конце концов знать и горожане Лимузена объединились в «армию мира» и 21 апреля разгромили брабансонов при Малеморе, где погибли около двух тысяч этих солдат вместе с предводителем.



Ленными сеньорами провинции Берри были герцоги Аквитанские. Однако их позиции были слабы, так как собственных земель и замков там у них не было. Провинция занимала важное стратегическое положение, через нее проходили кратчайшие пути для армии французского короля в Тур, Пуатье и Лимож. Понимая это, Генрих II всячески старался усилить там влияние. В конце 1176 года умер крупнейший барон Берри Рауль де Деоль, сеньор Шатору, оставив 3-летнюю наследницу. Генрих немедленно потребовал над ней опекунства. Родственники отказались отдать девочку и, видимо, рассчитывая на поддержку Людовика, начали готовить замки к войне. Это было оскорблением, и Генрих, занятый в Англии, поручил Генриху Молодому, а не Ричарду (феодальному сеньору Берри), разрешить силой возникшую проблему. Возможно, он хотел усилить неприязнь между братьями. Молодой король собрал войска в Нормандии и Анжу и вторгся в Берри. Он захватил Шатору, но девочки не нашел, и предприятие застопорилось. Для Плантагенетов право опеки было очень важно. С одной стороны, оно приносило им немалый доход на период опеки. С другой, и это было не менее важно, укрепляло их власть в стране. Наследницу выдавали замуж за преданного человека, и это означало передачу лена в другой род при сохранении кровной связи. Этому праву всегда противились родственники умершего владельца лена, и осуществление права зависело от соотношения сил. Знать Лимузена, Ангумуа, Берри, ла Марша и южной Гаскони издавна привыкла к независимости, это и приводило к мятежам. Генрих решил взять дело в свои руки.

Между тем Алисе, невесте Ричарда, исполнилось уже семнадцать лет. Ей давно пора было быть замужем (ее сестру Маргариту Генрих обвенчал в пять лет). Французский двор давно это беспокоило. В 1176 и 1177 годах Людовик не раз обращался к папе с просьбой оказать давление на Генриха, чтобы либо ускорить свадьбу, либо вернуть Алису домой. Папа пригрозил Генриху наложить интердикт на его владения. В ответ Генрих уговорил папу отложить интердикт до личной встречи двух королей и выдвинул Людовику требования (явно невыполнимые) отдать ему архиепископство Бурж в качестве приданого Алисы и передать Генриху Молодому французский Вексен в дополнение к приданому Маргариты.

В августе Генрих с войсками переправился из Англии в Нормандию. В сентябре 1177 года состоялась встреча королей в присутствии папского легата, результатом которой стал договор, заключенный в Иври. Вопрос о Шатору и земельные проблемы в Берри и Оверни передавались на третейский суд. Ричард должен был жениться на Алисе. Оба короля согласились принять участие в крестовом походе и в связи с этим договорились о ненападении. Вопрос об интердикте в связи с будущим участием Генриха в крестовом походе был, конечно, снят.

Генрих послал Ричарда вперед и следом за ним с войсками вошел в Берри. Там он добился от родственников наследницы Шатору согласия на опеку и позднее выдал ее замуж за англо-нормандского барона. Затем он соединился с Ричардом в Лимузене и пробыл там около месяца. Наступило время заняться ангулемскими и лимузенскими мятежниками. «Каждый получил по заслугам», - пишет хронист. В частности, замок Тюренн и часть города Лиможа с замком виконта и аббатством Сент-Марциала (цитадель) были переданы в руки Ричарда.