А что-то решать было просто необходимо. Обратного пути не существовало, а перспектива свить себе уютное гнездышко на этой каменной полке и поселиться тут навеки по соседству с чайками Женьку как-то не прельщала.

Что до более приемлемых вариантов, то их было всего два. Он мог попытаться незаметно пересечь бухту вплавь, выбраться на берег (прямо у палатки, потому что больше негде), миновать палатку и попытать счастья в той расселине. Этот вариант Женьке не нравился. Даже если не принимать во внимание палатку, миновать которую, если честно, будет очень и очень непросто, расселина наверняка охраняется, не говоря уже о ближних подступах к горе. Попробовать проскользнуть ночью? Так ведь луны нет, фонаря нет, дорога незнакомая – и это, братцы, не асфальт! Если не шею, то ноги переломаешь почти наверняка. А у тех, кто охраняет тропу, тоже почти наверняка имеются приборы ночного видения. Короче, чем мучиться и рисковать, лучше прямо сейчас встать во весь рост и позвать на помощь: дяденьки, снимите меня отсюда! Не стреляйте, я несовершеннолетний! Я к маме хочу! Вот вам карта, пользуйтесь на здоровье, только не бейте… А что? Никаких усилий, никакой ответственности, а результат, заметьте, тот же.

Второй вариант поначалу показался Женьке просто-напросто неудачной шуткой. Тоже мне, морской волк! Угнать судно? Ну-ну. Мало того что оно охраняется, так что ты, сопля зеленая, сухопутная, смыслишь в судовождении?

А с другой стороны, эта идея выглядела чертовски заманчивой. Куда подевалась «Глория», можно было только гадать. Ее могли отвести в какое-то другое место, а могли просто утопить. И было бы очень недурно, во-первых, отплатить врагу той же монетой, а во-вторых, обеспечить концессию каким-никаким транспортным средством. А потом явиться на КНП и сказать: «Берите, пользуйтесь! Глядите, что я раздобыл, пока вы тут в войнушку играете!»

А что до судовождения, так ведь это, с одной стороны, не океанский лайнер, а с другой – не парусник, управлению которым действительно нужно долго учиться. Это обыкновенное корыто с дизельным мотором – считай, трактор, только не сухопутный, а водоплавающий…

Женька снова высунул голову из укрытия и посмотрел на корабль. Корабль стоял почти прямо под ним и был виден как на ладони. Название у корабля было возвышенное, романтическое: МРТ 03-1735; внешний вид целиком и полностью ему соответствовал. Сквозь радужные от старости стекла ходовой рубки Женька видел рогатый штурвал, с детства представлявшийся ему главным органом управления на любом судне. Еще он видел автомат Калашникова, который стоял на самом виду, прислоненный стволом к железным перилам мостика, и резиновую лодку, привязанную к корме.

Нехитрый план сложился сам собой, быстро и просто, как дважды два. Куда больше времени понадобилось, чтобы заставить себя тронуться с места и приступить к его осуществлению. Потому что мечтать о подвигах, лежа на диване, приятно и легко, а вот совершать их – ну, ладно, пусть не подвиги, а обыкновенные мужские поступки, – наоборот, зачастую очень нелегко и далеко не всегда приятно.

И все же через каких-нибудь пять минут после того, как прекратилась стрельба на КНП, Женька Соколкин тронулся в путь. Прежде всего ему следовало вернуться назад, к кромке воды, – то есть спуститься со скалы, на которую он совсем недавно вскарабкался. Лезть наверх было тяжело; спускаться, как всегда, оказалось впятеро труднее. По ходу этого дела Женька здорово напоминал себе рыжего пансионатского кота по кличке Чубайс, который однажды взгромоздился на верхушку самой высокой на территории березы и целые сутки, пока не вызвали спасателей, орал оттуда дурным голосом, возвещая всему свету, что не может самостоятельно слезть. Просохшая карта лежала за пазухой, покалывая кожу уголками, ржавый японский штык тихонько позвякивал, задевая камни. Внизу, у подножия скалы, ярким оранжевым пятнышком виднелась Женькина куртка. Куртка была хорошая, новая, купленная всего месяц назад за совершенно немыслимую, по представлениям сына уборщицы, сумму. Женьке она очень нравилась, но у него хватило ума сообразить, что в данной ситуации щегольство, мягко говоря, неуместно: не заметить на фоне черных скал это ярко-оранжевое пятно мог бы только слепой. Выбирая между любимой курткой и собственной жизнью, Женька выбрал жизнь, и теперь куртка лежала втиснутая в щель между двумя камнями, дожидаясь шторма, который унесет ее в открытое море и, очень может статься, со временем выбросит на берег одного из ближних островов, на радость какому-нибудь местному бичу.

Очутившись наконец внизу, по колено в воде, Женька даже не посмотрел в сторону куртки – не потому, что боялся не устоять перед соблазном, а просто забыл о ней перед лицом куда более серьезных и насущных проблем. До стоящего на якоре траулера было метров сто. В том, что проплывет это расстояние, он не сомневался. Но вот что дальше? Вскарабкаться на борт, поднять якорь, запустить судовую машину… Ха! Мечтать не вредно, ребята. А вот попытка осуществить некоторые мечты может-таки нанести организму существенный, вплоть до летального исхода, вред.

Почувствовав, что его решимость тает, как положенная на горячий камешек на солнцепеке черноморская медуза, Женька Соколкин разом выбросил из головы все до единой мысли, присел (прости, карта; высохла один раз – высохнешь и второй, тем более что вариантов нет), лег на пузо и, стараясь не плюхать и не бултыхать, поплыл к кораблю.

5

Веревочный трап был спущен с правого борта. Это было весьма удобно во всех отношениях: во-первых, Женька очень сомневался, что сумел бы вскарабкаться на борт без него, а во-вторых, окажись трап на противоположной стороне судна, подниматься по нему пришлось бы на глазах тех двоих, что отдыхали в палатке.

Уцепившись за горячую от солнца деревянную ступеньку, Женька подтянулся и нащупал ногой опору. Вода с радостным журчанием потекла с его одежды обратно в море – в родную, так сказать, стихию. Соколкин испуганно распластался по трапу; вода заструилась по просмоленным пеньковым веревкам, журчание стало тише, а потом и вовсе смолкло. Убедившись, что этот шум не привлек ничьего нежелательного внимания, Женька начал осторожно подниматься по трапу. Очутившись наверху, он высунул голову над краем фальшборта, почти уверенный, что увидит прямо перед собой вахтенного матроса – с сигаретой в зубах, с автоматом под мышкой и с пьяной ухмылкой на физиономии: ку-ку, приятель, я тебя нашел! Твоя очередь водить, а лучше поди-ка ты, дружище, покорми рыбок…

Разумеется, никто не поджидал его, чтобы после короткой напутственной речи пустить в расход. Женька перевалился через фальшборт и, оставляя на горячем железе палубы мокрые следы, перебежал к надстройке.

Женька никогда прежде не бывал на настоящих, рабочих морских судах, но первое впечатление подсказывало, что потерял он немного. Все тут было железное, грубое, сугубо утилитарное, с неаккуратными сварными швами, покрытое толстенными напластованиями масляной краски, из-под которой тут и там неопрятными потеками и пятнами проступала вездесущая ржавчина. Пригибаясь всякий раз, когда на пути оказывался иллюминатор, Женька Соколкин обогнул палубную надстройку со стороны кормы. Здесь ему пришлось опуститься на четвереньки, чтобы не заметили с берега, и продолжить путь в этом унизительном и не самом удобном положении.

Прямо около двери, что вела во внутренние помещения судна, очень кстати обнаружился пожарный щит. Привстав, Женька посмотрел на берег. Полог палатки был опущен, рядом никого не было. Это вовсе не означало, что его так уж прямо и не увидят, но выбирать не приходилось. Стараясь не шуметь, Соколкин встал почти во весь рост, снял с крюков багор и заложил им дверную ручку. Надежность этого запора вызывала у него некоторые сомнения, но выбирать по-прежнему было не из чего.

Совершив эту несложную операцию, он быстро присел, чтобы перевести дух. Сердце бешено колотилось о ребра; оно бухало так, что Женька всерьез опасался, как бы его не услышал вахтенный матрос. Он своими глазами видел, что, уходя в каюту, морячок был основательно на взводе и имел при себе еще почти полбутылки водки, чтобы продолжить банкет. Но где гарантия, что он спит? Это только в кино человек, выпив пару-тройку рюмок, валится лицом в салат и дрыхнет так, что из пушки не разбудишь. Нормальные, живые русские мужики, как не однажды убеждался Женька, даже после двух бутылок паленой водки ведут себя иначе. Разум их, конечно, спит, но вот тело… О, тело в это время продолжает двигаться, действовать, и притом так активно, что, протрезвев, человек искренне изумляется: кто, я?.. Вся эта горестная картина разрушений – это что, моих рук дело?! Да бросьте, я на такое просто неспособен…

Впрочем, матрос, спал он или нет, пока что никак себя не проявлял. Это было очень кстати, потому что Женька, сколько ни ломал голову, так и не придумал, что, собственно, станет делать с этим рослым, да вдобавок еще и вооруженным, мужиком, если тот вдруг неожиданно выйдет из-за угла. Пырнуть его штыком? Крикнуть: «Мама!» – и сигануть через фальшборт? Первое представлялось наиболее правильным, но вряд ли осуществимым; второе – вполне и даже с легкостью осуществимым, но абсолютно бесполезным, а значит, неприемлемым. Да, тяжела ты, шапка Мономаха, она же самостоятельная жизнь…

От души надеясь, что хотя бы временно нейтрализовал предмет своих тревожных раздумий, Женька на корточках подобрался к якорной лебедке. Данный механизм он видел впервые в жизни, но был от природы сметлив, имел некоторую склонность к технике и без особых усилий сообразил, что тут к чему. Да здесь и соображать-то особенно было нечего: рукоятка, к чему ее ни присобачь, предназначена для того, чтобы ее вертели. А если она не вертится, значит, одно из двух: либо ты сызмала употреблял в пищу мало каши, либо она, рукоятка, чем-то застопорена. И… ну-ка, ну-ка… да, так и есть. Вот он, стопор. Долой его! А теперь – навались!

Женька навалился и понял, что одним лишь стопором проблема не исчерпывается: недостаток содержащихся в пресловутой каше питательных веществ давал-таки о себе знать.

– Да ну на фиг! – сердито пробормотал Женька Соколкин, потверже уперся резиновыми подошвами кроссовок в нагретое солнцем железо палубы и налег на рукоятку всем своим весом.

В течение нескольких секунд ему казалось, что внутри у него вот-вот что-нибудь лопнет – надо полагать то, что не особо сведущие по части анатомии и физиологии предки именовали «становой жилой». Что это за жила и где она расположена, Женька не представлял, но в эти секунды почувствовал, что она у него есть и что порвать ее, увы, не так уж сложно – надо только еще чуть-чуть поднатужиться. Он поднатужился, услышал отчетливый щелчок и испугался, но это была не становая жила, это нехотя провернулись черные от графитовой смазки зубчатые шестерни лебедки. За первым щелчком последовал второй; дело пошло легче, отдельные щелчки слились в ровный треск, якорная цепь с глухим рокотом и лязгом поползла через клюз, наматываясь на барабан. Подняв якорь до упора, Женька застопорил лебедку.

– Двадцать первый век, блин, – с одышкой пробормотал он и, отдуваясь, посмотрел на берег.

Берег безмолвствовал. Его – Женькина, разумеется, а не берега – партизанская вылазка до сих пор никем не была замечена. Но радоваться он не спешил: позади остались цветочки, теперь предстояло узнать, каковы на вкус ягодки.

Ведущий в рулевую рубку трап был на самом виду. Прятаться не имело смысла, и все-таки Женька поднялся по нему по-обезьяньи, на получетвереньках – во-первых, потому что было страшновато, а во-вторых, потому что был опытным геймером и знал: чем меньше лезешь на рожон, чем больше ползаешь, тем дольше проживешь. В общем, ничего нового: тише едешь – дальше будешь.

Парадное.

Прислоненный к перилам автомат он покамест оставил на месте, ограничившись тем, что легонько дотронулся кончиками пальцев до нагретого солнцем ствола. Этой железяке в его плане была отведена немаловажная роль, но это не означало, что он по примеру иных-прочих повсюду должен таскать ее за собой.

Проскользнув в рубку, Женька осмотрелся. Громоздкая штуковина с тяжелой эбонитовой трубкой, привинченная к переборке, наверняка была рацией. Малодушное желание позвать кого-нибудь на помощь увяло, не успев до конца расцвести. Стрельников не раз говорил, что их враг – это фактически министерство внутренних дел. И нет никакой гарантии, что, связавшись по радио со спасателями и береговой охраной, ты вместо помощи не вызовешь противнику подкрепление. Потому что МВД, как и любая другая силовая структура, – это огромное ветвистое дерево с густой кроной и мощной корневой системой, пронизывающей каждый сантиметр почвы у тебя под ногами. Задень тоненький, как паутинка, корешок, а в следующую секунду тебе на голову с треском рухнет сук весом в полтора центнера… Короче, хочешь неприятностей – позвони в полицию.

Сбитая мозаика, гипсовый младенец со сломанным носом, пустое место консьержа, включенный телевизор, дают «Щелкунчика».

Поскольку толку от рации не предвиделось, Женька сосредоточил свое внимание на приборной панели. Тут, по счастью, все было просто, как кремневое ружье: штурвал, рубильник, под которым масляной краской от руки было коряво выведено: «Пуск», и Т-образная рукоятка хода – малый вперед, полный вперед, малый назад и так далее. Там, на пульте, была еще целая куча каких-то тумблеров и кнопок, но Женька решил, что они ему вряд ли пригодятся: главное, что он сумел без проблем найти нужное.

Мраморная лестница, сколотые ступени. На лестнице – запах водки, кто-то разбил бутылку – или это от меня? я успел облить доспехи остатками «Озер» – и запах приятной ленинградской – откуда ей здесь взяться? – затхлости. В просветах высоких окон сиреневый свет. Куда ни посмотришь – один лишь сверкающий снег.

Он немного поколебался, не зная, с чего начать. То есть было понятно, что начинать нужно с пришвартованной к берегу шлюпки, чтобы предотвратить погоню, но для этого следовало опять совершить необратимый поступок.

Я поднялся на пятый этаж. Высокие потолки, остатки лепнины, перепачканные корявыми надписями и запятыми чиркнувших спичек. В моем пролете две квартиры. Нужная – справа. Сорок четыре.

Женька вздохнул. Сказавши «А», надо говорить «Б», иначе незачем было и огород городить. Чтобы немного потянуть время, он вынул из-за пазухи и аккуратно расстелил на столе промокшую карту – пусть сохнет, пока суд да дело. После чего вышел на мостик, взял автомат и решительно, с лязгом оттянул затвор.

Дверь приоткрыта.

При этом патрон, который уже был в стволе, выскочил наружу и покатился по палубе. Женька задержал его, наступив ногой, поднял и спрятал в карман: глядишь, пригодится. Чтобы опять не наделать глупостей, о которых потом придется жалеть, он действовал нарочито неторопливо, продумывая и контролируя каждый свой шаг. Автомат был заряжен и снят с предохранителя – словом, полностью готов к бою. Женька крепко упер в плечо деревянный приклад и припал к нему щекой, старательно сощурив левый глаз.

Длинный коридор. В конце коридора – дребезжащий свет и тонкий, едва слышный звук. Я иду по коридору, свет продолжает мерцать, его становится все больше, он колеблется: это свет нескольких десятков свечей.

Кровожадный бесенок, живущий в каждом, кто посвятил какое-то время поголовному истреблению виртуальных врагов на полях компьютерных сражений, тихонько нашептывал в ухо, что для начала было бы недурно полоснуть длинной очередью по палатке. Женька благоразумно послал его куда подальше: во-первых, результат был непредсказуем, во-вторых, в рожке было всего двадцать девять патронов (плюс один в кармане, но это, можно сказать, не в счет). А в-третьих, там, в палатке, находились не компьютерные монстры, а живые, русские люди. Раненые, елки-палки! И притом – сотрудники правоохранительных органов. Вот и стреляй в них после этого…

Тогда я услышал, как они поют.

Задержав дыхание, Женька плавно потянул и тут же отпустил спусковой крючок. Он где-то слышал (и геймерский опыт это подтверждал), что «калаш» посылает в цель одну, от силы две пули. Остальное веером разлетается куда попало, так что, стреляя на результат, лучше бить короткими очередями.

Пули взметнули высокие фонтанчики брызг в паре метров от лодки. Не давая себе нервничать и торопиться, Женька спокойно скорректировал прицел и повторил манипуляции со спусковым крючком. В ушах у него еще звенело от первой очереди, зато вторая показалась уже не такой громкой – кажется, он начинал привыкать.

3.125

В полуметре от лодки взлетел еще один фонтанчик; вторая пуля продырявила резиновый борт. Свиста рванувшегося наружу воздуха Женька, конечно, не слышал, но увидел, как надувная шлюпка начала прямо на глазах перекашиваться, оседая на правый борт.

Они стояли полумесяцем, соприкасаясь плечами, высоко подняв головы, закрыв глаза. Стояли и пели, стояли и пели «Многая лета» – шепотом, так, будто боялись кого-то разбудить. Будто могли разбиться бокалы вина в их руках, будто могли выскочить клавиши из рояля и свечи погаснуть от их дыхания.

– Это дело, – с удовлетворением произнес Женька Соколкин и дал еще одну очередь.

«Многая лета, многая лета.

Многая, многая, многая лета».

На этот раз он не успел вовремя убрать палец со спускового крючка, разом выпустив на волю не то четыре, не то целых шесть остроносых воробышков. Удача все еще оставалась на его стороне: очередь аккуратно прошлась вдоль левого борта лодки, превратив его в шипящее, шевелящееся, проседающее резиновое решето.

Все седые.

Почти все одеты в белое.

«Кирие элейсон, Христе элейсон!»

На звуки стрельбы из палатки вышел боец с рукой на перевязи. Он был без автомата и заметно пошатывался. Выпрямившись, он тупо уставился на траулер, не замечая, что вверенное его попечению плавсредство уже наполовину затонуло. Женька дал еще одну очередь. От жестяного кожуха мотора полетели заметные даже издалека искры, но эффектного взрыва, которого в глубине души ждал Соколкин, не последовало. Зато дробный лязг металла о металл подсказал наконец Мазаю, по какой мишени на этот раз палят с борта траулера. Осознав чудовищность происходящего, он замахал здоровой рукой, широко разевая рот, и до Женьки через всю бухту донеслись слабые крики, из которых он сумел разобрать только несколько раз повторенное слово «мать».

Они закончили петь, заулыбались, расцеловали друг друга, легко засуетились, стали расходиться, в их полукруге рассыпались паузы, и я увидел, что они полуокружали даму с копной серебряных волос. Она была похожа на царицу. Она сияла и кланялась каждому из них, сохраняя царственный облик. И хрустально смеялась.

Лодка тонула. Ее корма уже погрузилась, над водой виднелся только кожух мотора, и Женька дал еще одну очередь, целясь в эту ярко-желтую жестянку, похожую на космический шлем инопланетного завоевателя. Вокруг тонущего пришельца запрыгали, заплясали водяные столбики, по воде поплыли радужные разводы и пятна. Мотор так и не взорвался, но Женька решил, что этого хватит, тем более что сделать больше он уже все равно не мог. А кому нужно, чтобы лодочный мотор от первого же попадания взрывался, как целая нефтеналивная цистерна, тот пускай идет в кино. А еще лучше пусть сам попробует, пусть убедится, как оно бывает на самом деле…

3.126

«Хватит», – твердо сказал себе Женька и, прихватив автомат, метнулся в рубку. Это вышло немножечко неудачно: оглянувшись, он заметил, что раненный в руку боец на берегу, перестав орать, смотрит в бинокль – смотрит, понятное дело, не куда попало, а прямо на него, Женьку Соколкина. Конечно, на таком расстоянии ни в чем нельзя было быть уверенным, но Женька почувствовал, как встретились их взгляды. Бросив бинокль, боец нырнул в палатку. «Уй, е!» – сказал Женька и пулей скрылся в рубке.

Спев, расцеловались и тихо, прихрамывая, стали рассаживаться за длинным столом, покрытым серым холстом и бархатной рогожей, черной как ночь. Прямые спины. Глубокие морщины на лицах.

Пока он упражнялся в стрельбе по неподвижной мишени, траулер потихоньку дрейфовал в сторону берега, то есть прямо на палатку, облегчая задачу тем, кто в ней находился. Торопливо сунув в угол автомат, Женька подскочил к пульту и повернул рубильник, поставив его в положение «пуск». В глубине души он побаивался, что одного этого окажется маловато, и вышло в точности так: судовая машина даже не подумала завестись. Не было ни рокота дизельного мотора, ни квохтания стартера – ничего, кроме плеска волн, свиста ветра в растяжках и заунывных криков чаек.

Я неловко качнулся и задел деревянную вешалку, с нее с осторожным и глухим звуком упал цилиндр.

Потом послышался новый звук – раскатистый, злой перестук автоматной очереди. Вторя ему, откуда-то снизу долетел частый лязг – бам, бах, дзынь, тарарах; дзынь, бам, звяк. Женька не стал смотреть в ту сторону, откуда стреляли, как будто боялся, что его взгляд притянет пулю. Вместо этого он лихорадочно заколотил одной рукой по тумблерам и кнопкам на приборной доске, включая все подряд, а другой раз за разом поворачивал пусковой рубильник. На крыше рубки вспыхнул яркий даже при солнечном свете прожектор, по всему судну включилось освещение и разноцветные ходовые огни. Не замечая собственноручно устроенного светового шоу, Женька продолжал щелкать, нажимать и дергать. Обычно он избегал подобного обращения с техникой (мало ли что можно включить таким манером!), – но сейчас терять было нечего; Женька понимал, что хуже уже не будет, и новая очередь, простучавшая по стене рубки и выбившая круглый дверной иллюминатор, подтвердила его правоту.

Тогда они заметили меня.

Я увидел себя со стороны, стоящим в проеме двери. Белая рубашка в красных пятнах. Черные сапоги, с которых течет грязь, вязаные доспехи на плечах, перебинтованная левая рука, черные синяки под глазами, тающий снег на спутанных волосах.

Дзынь, дзынь, звяк, бам, бам, бабах! Справа, слева, сверху и, казалось, даже снизу полетели осколки стекла и пластика. Один из них ожег короткой болью правую щеку, и сквозь сковывающий движения испуг Женька подумал: «Жалко, что не пуля. Пулевой шрам через всю щеку – это вещь». Со своими нынешними одноклассниками он почти не общался, но в старой московской школе у него остались друзья, с которыми он перезванивался и даже изредка встречался. Вот кто сумел бы по достоинству оценить это истинно мужское украшение! Правда, в правдивость такой истории без очень веских доказательств вряд ли поверят даже самые близкие друзья. Женька бы, к примеру, нипочем не поверил, потому что так просто не бывает…

– Вам письма, – сказал я неловко, никому. Как будто я снова был прежний я. – Вроде бы все вам. А еще есть книга.

Тумблер включения топливного насоса, как всегда бывает в подобных случаях, подвернулся под руку последним, в тот самый момент, когда Женька уже уверился, что его затея с треском провалилась. Он не поверил своим ушам, услышав набирающий силу рокот судовой машины, от которого мелко завибрировала стальная палуба. С берега густо палили в два ствола, рубка была наполнена треском, лязгом, звоном и истошным, царапающим нервы визгом рикошетов. Изрешеченная пулями рация с оторванной передней панелью походила на слабо дымящую, сыплющую искрами свалку приведенных в полную негодность радиодеталей, расколотая эбонитовая трубка, повиснув на шнуре, раскачивалась из стороны в сторону, как маятник.

Я протянул никому связку писем, скрепленных серой бечевкой, и «Наставление о ловле рыб и раков», завернутое в крафт.

Потом у стрелков на берегу, по всей видимости, кончились патроны. Понимая, что затишье будет недолгим, Женька заставил себя выпрямиться, передвинул Т-образную рукоятку на отметку «малый вперед» и вцепился в штурвал. Рокот судовой машины перешел в другую тональность, и траулер с медлительным упорством тяжелого гусеничного трактора попер прямо на скалистый берег. Преисполнившись ужаса перед лицом этой новой угрозы, Женька бешено завертел штурвал. С берега снова начали стрелять, но он этого почти не заметил: ему сейчас было не до того.

– Кто вы? – спросил человек с длинной седой бородой. Про него было сразу ясно: это сильно постаревший Портос, не погибший во взорванной пещере, а спустя столетия доехавший на троллейбусе до Колобовского переулка. Он и сейчас был крепкий, длинные волосы, внимательные глаза, сухой голос.

– Зовите меня Мартын. Я принес вам письма, которые нашел на почте. Их забыли принести вам раньше.

Судно слушалось руля лениво, с задержкой, а начав поворот, никак не хотело его заканчивать, словно его тянуло станцевать в тесной бухте вальс-бостон. Но Женька быстро к нему приноровился – опять сказался опыт старого геймера, которому не раз приходилось управлять самыми разнообразными механизмами при помощи клавиш и компьютерной мыши. Буквально за пару минут он приспособился к непростому характеру неуклюжей посудины; траулер был в норме, просто тут, на воде, нормы были другие, не те, которыми пользуются на суше.

– Вы почтальон? – спросила, улыбаясь, царица в короне седых волос.

Ему удалось развернуть траулер носом к открытому морю. Пули все еще лязгали по металлу рубки, изредка звякало разбитое стекло. Старенький дизель бойко тарахтел, за кормой, стелясь по воде, тянулся сизый шлейф выхлопа. В ушах у Женьки Соколкина звучала мелодия песни, которую несколько минут назад задушевно выводили те двое, что сейчас палили ему вслед из автоматов: «Перестаньте, черти, клясться на крови…» Короче, Верещагин, уходи с баркаса.

– Не совсем, – начал объяснять я. – Эти письма должны были прийти к вам давно. Надеюсь, я не ошибся, что они вам. Мне подсказали. От имени «Почты России» я хотел бы принести свои искренние извинения.

За мысом траулер приняла на свою широкую грудь и плавно закачала пологая океанская волна. Переваливаясь с борта на борт, как жирная утка, суденышко упрямо утюжило похожую на бутылочное стекло воду. В разбитые окна рубки задувал свежий соленый ветер, болтающаяся на шнуре трубка рации размеренно постукивала о переборку, напоминая уже не маятник, а метроном. «Не везет мне в смерти, повезет в любви», – крутилось в голове у Женьки, и он подумал, что эта песня про него – всего лишь отчасти и только сегодня, но все-таки и про него тоже. Как там сложится с любовью, он не знал, а вот со смертью ему сегодня, похоже, удалось разминуться.

«Какая “Почта России”, почему я должен извиняться от ее имени? К черту».

6

На поверку остров оказался далеко не таким неприступным, каким выглядел при первом знакомстве. К тому же в Женькином распоряжении была карта Шмяка, на которой, помимо Меча Самурая, Рыбьих Костей, Коробкиного Хобота и многого другого, были отмечены Якорная Банка и какая-то Крысиная Нора.

Мне показалось, что они потеряли ко мне интерес, снова повернулись к столу, друг к другу, завязался неспешный разговор, я стоял, не зная, что делать. Я думал уже оставить связку писем и книгу на столике и идти. Но царица – нет, точнее будет сказать герцогиня – кивнула Портосу. Он взял у меня письма и книгу. Мне герцогиня указала глазами на пустой стул рядом с ней. Венский, но не такой, какие я видел в «Пропилеях», а нездешней, сложной конструкции. Я осторожно сел и прислушался к тихому разговору.

С Якорной Банкой все было более или менее ясно. Как человек начитанный, Женька знал, что слово «банка» на морском жаргоне обозначает не только скамью в шлюпке (или, скажем, табуретку во флотской казарме), но и отмель. Глубины тут, судя по густо-синему, прямо-таки ультрамариновому цвету воды, были будь здоров, и упомянутая банка, очевидно, являлась одним из немногих мест, где сброшенный с борта судна якорь мог лечь на дно. По крайней мере, Женька на это очень надеялся – недаром же, в самом деле, ее назвали Якорной!

«Когда отец отплыл в Константинополь на рыбацком судне…» – говорил Портос, и я не успел понять, как рядом со мной на столе оказалась покрытая тонкими трещинами, изящно залатанная кофейная чашечка, а в ней – янтарного цвета вино с ореховым духом. «Амонтильядо», – шепнула мне герцогиня и закивала в подтверждение головой. И вот я уже сижу без доспехов и чокаюсь с герцогиней: своей не раз треснувшей чашечкой с ее не раз треснувшей пиалой, прошитой золотыми нитями.

Эту самую банку он имел в виду уже тогда, когда решился угнать траулер, тем более что располагалась она недалеко от бухты, в которой произошел исторический угон. Правда, в навигации он не смыслил ровным счетом ни черта, но ему опять повезло: заметив, что вода за бортом посветлела, изменив цвет с ультрамаринового на зеленоватый, он решил, что прибыл на место, застопорил ход, отдал якорь, и тот благополучнейшим образом лег на грунт. «Бинго», – сказал себе Женька – без особого, впрочем, веселья, поскольку поводов для такового у него с некоторых пор поубавилось, – и отправился на поиски бинокля.

Закончив рассказ о рыбацком судне, Портос встал. Развязал тесемку на связке писем и начал перебирать эти листочки. Обращаясь к сидящим за столом, он говорил: «Это тебе, дождался, смотри» или «Дорогая, посмотрите? Похоже, для вас».

Я был самым младшим здесь, минимум на полстолетие я был младше самого младшего за этим столом.

Бинокль висел на привинченном к переборке крюке в рулевой рубке, по левую руку от штурвала. Переборка вокруг него была густо исклевана пулями, но сам бинокль не пострадал, сбереженный от прямого попадания той же таинственной высшей силой, что и несовершеннолетний угонщик малотоннажных морских судов. Женька осмотрел в него береговую линию и разглядел что-то отдаленно напоминавшее грот – еще одну захлестываемую волнами неровную, низкую каменную арку, похожую на дырку, проеденную коварным кариесом у самого основания коренного зуба. Если карта Шмяка не врала и если Женька Соколкин привел свою посудину именно на Якорную Банку, а не на какую-нибудь другую, не отмеченную на карте отмель, эта едва заметная червоточина не могла быть ничем иным, кроме Крысиной Норы. И на карте ее отметили, конечно же, неспроста – если припомнить, кто и зачем эту карту составлял, то явно не как подлежащий обязательному осмотру природный памятник.

Я решил, что я наконец стану тенью, что я не буду дышать, чтобы никто не понял, что я еще здесь. Чтобы стать незаметнее, я искал фигуры на потолке, пытаясь разгадать, о чем расскажут эти подтеки, и увидел: то ли хоровод слонов, держащихся за хоботы, то ли чайник, переживший кинцуги и цунами. Нет, родимое пятно над твоим коленом. Я снова превратился в слух, обратился в куст. Стал невидимым, как я умел, насколько я мог.

Навешивая бинокль себе на шею, Женька Соколкин между делом подумал, что с той минуты, когда ему вздумалось самостоятельно осмотреть обнаруженный на дне колодца тоннель, все происходящие с ним события действительно напоминают сюжет компьютерной игры, где приходится двигаться вперед, и только вперед по единственному проложенному разработчиками программы маршруту. Цифровой мир велик, прямо-таки необъятен, но свернуть некуда – надо идти вперед, обходя ловушки и преодолевая препятствия, разгадывая мудреные загадки и побеждая врагов…

– А помните, кто играл в бильбоке?

– Король. Король играет в бильбоке…

Вспомнив о побежденных врагах, Женька поскучнел. Чтобы добраться до острова и посмотреть, что такое на самом деле Крысиная Нора, нужно было спуститься в шлюпку – то есть для начала опять покинуть мостик и вернуться на палубу. А для этого, в свою очередь, требовалось опять, уже в который раз, перешагнуть через то, что лежало у подножия трапа.

– Только забыла, какой номер. Который с Жанной д’Арк… Карл Седьмой?

– Они приплыли невзначай

В Громбулианский славный край

И там на золотом песке

Это была уже не детская шалость и не маленькая, простительная оплошность. Откровенно говоря, Женька даже не знал, что ему обо всем этом думать и как с этим жить. И никакие оправдания наподобие того, что он действовал по необходимости, тут не помогали: смотреть вниз, на палубу, все равно было жутко. За последние месяцы он приобрел богатый опыт по части совершения необратимых поступков, но сегодняшний – это уже было нечто особенное, разом превзошедшее все, что он успел натворить до сих пор.

Играют мирно в бильбоке.

– Владимир, это ведь вы написали книгу «Каталог утопий»?

– Да.

– Учтете и нашу?

А вышло это опять как бы само собой, без его участия и уж точно не по его инициативе. Он как раз вывел траулер из бухты, отошел подальше от берега, чтобы ненароком не напороться на подводные камни, и, развернув суденышко на юг, повел его вдоль береговой линии в направлении Якорной Банки. События последнего получаса были таковы, что каждое последующее решительно вытесняло из памяти предыдущие – по крайней мере, временно, до тех пор, пока не минует смертельная угроза и успокоившийся мозг не расставит воспоминания в хронологическом порядке, каждое на свое, причитающееся ему место. Короче говоря, к тому моменту, когда траулер обогнул южный мыс, окончательно уйдя с линии автоматного огня, Женька Соколкин напрочь позабыл о запертом в жилых отсеках судна вахтенном матросе. А впрочем, если бы и помнил – что бы от этого изменилось?

– Наша – фигура умолчания.

О том, что на судне он не один, Женька вспомнил, услышав глухой шум и короткое непечатное ругательство, послышавшиеся со стороны ведущего на мостик трапа. Бросив штурвал, он схватился за автомат и выскочил из рубки. Матрос преодолел почти половину подъема; он стоял на трапе согнувшись и одной рукой держался за перила, а другой потирал ушибленное о железную ступеньку колено. Вид у него был заспанный и взъерошенный; он явно не понимал, что происходит, и был полон решимости в этом разобраться. На бедре у него прямо как у ковбоя с Дикого Запада висела на дополнительном ремне кожаная кобура с пистолетом, и, увидев этот, с позволения сказать, аксессуар, Женька взял автомат на изготовку.

– Родной Содом.

Матрос поднял голову. При виде стоящего на мостике подростка с «Калашниковым» наперевес на его красной от выпитой водки физиономии отобразилось искреннее изумление.

Герцогиня вскинула голову, и стол умолк.

– А ты что за фрукт? – сипло поинтересовался он. – Ну-ка, отдай ствол! У штурвала кто?

– Петр, я хотела попросить вас снова спеть. Если вы не против.

– Конь в пальто, – призвав на помощь всю свою наглость, сообщил Женька. – А ну, двигай в каюту!

С дальней стороны стола, которую я сперва и не видел – будто и комната, и стол в ней мгновенно, по слову герцогини, раздвинулись, – поднялся красивый человек. Мне кажется, я видел его фотографию у Ана. Я даже думаю, Ан мне ее специально показывал, когда говорил об их товарище, научившем его читать Антония Сурожского и сочинившем «Иерихонскую симфонию для труб», которую я только что поставил на «Радио NN». У него были кудрявые волосы, детская хулиганская улыбка. Он был необыкновенно красив.

Задрав голову, матрос посмотрел на пустую рубку, потом перевел взгляд на маячащий на некотором удалении берег, быстро глянул на солнце и снова уставился на Женьку.

– Конечно.

– Ты чего творишь, сопля зеленая? Мазута ты береговая, крысеныш сухопутный! Я тебе сейчас ноги вырву и другим концом в ж… вставлю!

И он запел.

Он шагнул вперед с явным намерением осуществить свою угрозу. Подняв ствол автомата повыше, Женька дал короткую очередь. Вахтенный отпрянул, схватившись за клапан кобуры.

– Величай, душе моя, честнейшую и славнейшую горних воинств.

– Даже не думай, – сказал ободренный трусостью противника Женька. – Ствол на палубу, живо!

Он пел, и вокруг него выстраивалась изгородь живых кустов, цветов – жимолости, или снежной ягоды, или другой травы, смертной и совершенно непроницаемой. Не вокруг него, а вокруг всех нас. Он пел не комнате, не нам и даже не себе, глаза его были обращены куда-то внутрь, в комнаты в нем самом. На каждом окончании фразы он резко поднимал голову, набирал новый воздух. То, что он пел, стало забирать за собой меня. Стало забирать стол с фруктовыми блюдами и паштетом «Сюзерен», с чайником, шрамированным серебряными нитями. Стало забирать графины и штофы водки, бутылки черного и зеленого стекла, приземистые клавелены, узкоплечие гевюрцтраминеры, фарфоровые тарелки с полузатертыми царскими гербами на обороте.

И вот уже в комнате погас свет, и я уже не вижу, я только слышу.

И поскольку матрос не спешил подчиниться, снова пальнул в воздух. Автомат коротко, оглушительно протрещал, плюясь дымящимися гильзами. Вахтенный попятился еще на одну ступеньку.

Еще немного, и мы все, сидящие за столом, очутимся внутри голоса.

И когда исчезание почти случилось и последний из нас почти исчез, голос умолк, замер.

– Кобуру не трогай, – сказал ему Женька. – Ремень расстегни, и все.

Матрос посмотрел на него с явным сомнением, как будто прикидывая, стоит ли принимать всерьез слова подростка – или, как он выразился, сопли зеленой и сухопутного крысеныша. Женька сделал требовательное движение стволом автомата, и храбрый покоритель морских просторов с видимой неохотой взялся за пряжку широкого офицерского ремня, на котором висела кобура. Он возился с ней мучительно долго, как будто там что-то заело, не сводя с Женьки недоброго, настороженного взгляда, а потом сделал то, чего делать не следовало: шагнул вперед – раз и еще раз, – сократив разделявшее их расстояние на целых две ступеньки.

Комната не сразу, медленно, но начала обратно заполняться предметами, они торопливо и на ощупь пытались угадать и занять свои прежние места, немного волнуясь и путаясь. Трюмо встало на место книжного шкафа, ваза с цветами со шкафа перелетела на рояль, и так далее, и так далее, но вот все успокоились, скатерть обняла стол, на нее вернулись бутылки, графины, и вот постепенно снова встает свет, и люди открывают глаза, поднимают головы. Петр садится, герцогиня кланяется ему, чуть опуская голову к своему правому плечу. Проходит еще немного десятилетий темноты и тишины, и свет полностью возвращается. Можно видеть, как в окна летит снег.

– Назад! – испуганно крикнул Женька и дал еще одну очередь в воздух. – Застрелю!

И когда свет окончательно вернулся, кто-то легко-легко тронул меня за плечо. Я обернулся:

– А ты попробуй, – предложил вахтенный и поднялся еще на одну ступеньку. В его голосе появилась нехорошая вкрадчивость, глаза сощурились, а на лице проступило явное пренебрежение. – Попробуй, огрызок. Думаешь, это так просто?

– Здравствуй, Мартын.

Женька опять пальнул в воздух и направил курящийся ленивым синеватым дымком автомат вахтенному в грудь. Пожав плечами, тот расстегнул наконец ремень и разжал пальцы. Пряжка звякнула о стальную ступеньку трапа, и увлекаемый тяжестью кобуры ремень скрылся из вида, свалившись на палубу.

Я ничего не мог сказать, конечно.

– Доволен? – спросил матрос и снова шагнул вперед. – Что дальше, гражданин начальник?

– Тебя великан привел.

– Я сказал: марш в каюту! – скомандовал Женька.

– Ага, спасибо.

Голос предательски дрогнул: Соколкин до смерти боялся, что вахтенный его не послушается. И что тогда: стрелять? Теперь, когда дошло до дела, Женька со всей прямотой и ответственностью мог бы признаться, что не готов к столь крутым и решительным мерам, как убийство. Ну, не готов, и все тут! Не учили его этому в школе, и дома тоже не учили – может, и зря.

– Без проблем. Небо заливало?

– Что?

– В которую прикажете? – с шутовской вежливостью осведомился морячок.

– Небось заливали друг другу, что время нелинейно? Что все происходит одновременно?

– Нет, это не успели, но были другие приколы.

Он уже откровенно издевался, как будто точно знал, что Женька в него не выстрелит. Хуже того: он снова двинулся вперед, одним махом преодолев целых две ступеньки.

– Ну и хорошо. Ты письма отдал?

Отпрянув, Женька надавил на спусковой крючок – не нажал, а именно надавил, как давят от испуга, слишком сильно и чересчур надолго. Но длинной очереди, которая должна была стать следствием этого судорожного движения, не последовало: автомат коротко бахнул, после чего послышался сухой металлический щелчок бойка, опустившегося на пустой патронник.

– Нет, не успел. Ой, то есть отдал.

Вахтенный был уже на верхней ступеньке трапа. Он победоносно ухмылялся, разводя в стороны руки, как делают взрослые, в шутку пугая малышню: а вот я вас сейчас поймаю! Поймаю и съем, и даже косточек не выплюну…

– Хорошо. Я знала, что ты сможешь прочитать шифр, но на всякий случай попросила великана тебя проводить. Я пошла вперед. Видишь, ты черт знает что думал о том, чем я занимаюсь! А я искала дом, где ты найдешь всех своих адресатов. Сегодня здесь общий сбор, что-то вроде бала. Так что удачно все совпало, можно застать всех. Вот, познакомься. Помнишь письма из лагеря? Помнишь Евстафия?

Женька суетливо передернул затвор. О своей способности или неспособности убить человека он больше не думал: этого пьяного шутника нужно было остановить во что бы то ни стало, пока шутка не зашла слишком далеко.

Сразу как она назвала имя, из глухой тени комнаты и отсветов заоконного снега сложился высокий бородатый человек, не похожий ни на Ричарда Львиное Сердце, ни на Йозефа Рота, ни на «Портрет неизвестного» неизвестного фламандца XV века, но на них похожий больше, чем на кого-то еще. Еще он был похож на письма с Соловков – на их почерк, запах, настроение.

– Стой, стреляю! – срывающимся голосом выкрикнул он последнее предупреждение и спустил курок.

– Вы связаны с Евстафием с Соловков?

В ответ послышался знакомый сухой щелчок.

– Патроны кончились? – сочувственно сказал вахтенный. – Это бывает.

– Можно и так сказать. Здравствуйте.

Он рванулся вперед. Женька замахнулся прикладом, но матрос, который был на голову выше и килограммов на двадцать тяжелее его, играючи отбил удар – просто отмахнулся, как от мухи, и автомат, вырвавшись из Женькиных рук, отлетел в сторону. Ударившись прикладом о перила мостика, он подскочил вверх, завертелся бумерангом, спикировал к палубе, лязгнул о фальшборт, снова подпрыгнул, и в следующее мгновение раздавшийся за бортом короткий всплеск поставил жирную точку в жизнеописании этого орудия истребления.

– Можете рассказать?

Очередной взмах мускулистой волосатой ручищи швырнул Соколкина на палубу – оглушенного, со звоном в голове и с онемевшим, стремительно опухающим ухом. Рулевой наклонился, сгреб Женку за грудки, рывком поставил на ноги и встряхнул, как пустой мешок.

– Что рассказать вам?

– Абзац тебе, крысеныш, – дыша в лицо густым перегаром, сказал он. – Будешь знать, как на флоте с дерьмом вроде тебя поступают!

– Как он оказался на Соловках? Что случилось после тех писем?

Он рванул Женьку на себя, одновременно занося кулак для сокрушительного удара в лицо, а потом вдруг передумал драться, охнул, ослабил хватку и с непонятным изумлением уставился на что-то, как показалось сначала, у себя под ногами. Проследив за направлением его взгляда, Женька увидел торчащий из живота вахтенного побитый ржавчиной клинок с полуистлевшей деревянной рукояткой и не сразу сообразил, что ладонь, которая эту рукоятку сжимает, принадлежит не какому-то третьему лицу, а ему, Евгению Соколкину, персонально.

– Имя: Евстафий Станиславович. Род занятий: авиатор, командовал автомобильной прожекторной ротой, техник, контролер. Много кто, много кем был.

Каким образом старый японский штык, подобранный в бункере КНП и до сего момента мирно висевший в веревочной петле на поясе, очутился сначала в его руке, а затем под грудинной костью вахтенного матроса, Женька так и не понял. Но факт оставался фактом – он был там. Соколкин разжал пальцы и испуганно отпрянул от своего противника, который с моментально осунувшимся, посеревшим лицом продолжал изумленно наблюдать за тем, как торчащий из его живота десятисантиметровый кусочек лезвия из пятнистого, тускло-серого с рыжими проплешинами ржавчины становится темно-красным. Кровь добралась до гарды и закапала с дужки на горячую палубу мостика. Матрос поднял на Женьку полный непонимания и обиды взгляд, пошатнулся и, сломавшись в коленях, кубарем покатился по ступенькам крутого трапа. Ступеньки глухо гудели, когда он ударялся о них локтями, коленями и головой, рукоятка штыка выбивала по ним неровную набатную дробь: бам, ба-бам, бряк, бам-ба-бам-м-м-м…

– А потом?

– В тридцать третьем за «террористическую деятельность, антисоветскую пропаганду и агитацию» приговорен к расстрелу. Тридцать три года.

Вспомнив этот звук, Женька знобко передернул плечами: бр-р-р-р… Делать, однако, было нечего: маршрут его персональной «бродилки-стрелялки» пролегал через подножие трапа, и с этим приходилось как-то мириться. Еще раз напомнив себе, что при ином раскладе там, на палубе, сейчас наверняка лежал бы не матрос, а он сам, Женька решительно двинулся вниз. Он спускался, придерживая на груди тяжелый морской бинокль и внимательно глядя под ноги, чтобы не наступать на пятна свернувшейся, загустевшей крови.

– Как?

Мертвец лежал там же, где и раньше, посреди темной, похожей на густой вишневый сироп лужи. На фальшборте, о чем-то негромко переговариваясь между собой, сидели целых четыре чайки. Глянув на них, Женька понял, что его злоключения еще далеко не кончились. Было ясно, что оставлять мертвого человека здесь, на палубе, под летним солнцем, нельзя.

– Как? Отец повторял: «Евстафий говорит слишком много, он человек бесшабашный». Расстрел заменили на десять лет лагерей. На Соловках. В тридцать седьмом забыли про замену, вспомнили про расстрел.

Если сцену убийства Женькина память милосердно не сохранила, то импровизированная погребальная церемония врезалась в нее надолго, если не навсегда. Моряков принято хоронить в море. Женька читал, что раньше к ногам погибшего матроса привязывали пушечное ядро, а позже на смену ядрам пришли колосники из топок паровых котлов. Ни того, ни другого на МРТ не было и не могло быть, но воспоминание о ядрах навело Женьку на удачную мысль. Он пошарил на палубе и очень быстро нашел то, что искал, – прикрытый брезентом небольшой штабель зеленых деревянных ящиков с черной маркировкой, таких же, как те, которые люди Виктора Павловича грузили на борт «Глории». В первом же открытом Женькой ящике обнаружились тяжелые цинки с патронами. Для надежности он взял два, по одному на каждую ногу, и, пока пристраивал их на места, стараясь как можно крепче затянуть веревочные узлы, постоянно боролся с ощущением нереальности происходящего. Легкая качка, яркое солнце, крики чаек, плеск океанской волны, разбивающейся о помятый стальной борт, – это бы еще куда ни шло. А вот то, чем он занимался, что делал с телом собственноручно убитого человека, нет, ребята, это уже не лезло ни в какие ворота. Этого с ним, Женькой Соколкиным, просто не могло быть, а значит, все эти жуткие, невообразимые события просто привиделись ему в ночном кошмаре. Правильно мама говорит: надо меньше смотреть телевизор, а все эти ужастики, которые показывают по некоторым каналам после десяти часов вечера, лучше и вовсе не смотреть…

– Вы сын Михаила, Михаил – это брат?

Труп оказался неимоверно тяжелым, и, пытаясь перевалить его через фальшборт, Женька едва не отказался от своей затеи. Заранее все хорошенько просчитав, он сначала положил на борт и свесил наружу ноги с привязанными к ним патронными цинками, а затем, взяв под мышки, начал приподнимать тело. Он чувствовал, что вот-вот надорвется; в голове роились идеи использования различных механических приспособлений, но мысль выбросить тело за борт при помощи лебедки показалась ему кощунственной, и, скрипя зубами от непосильного напряжения, он кое-как вытолкал то, что осталось от вахтенного, наружу. За бортом послышался тяжелый всплеск, и, когда Женька опасливо посмотрел вниз, волна уже стерла недолговечный след на воде, оставленный упавшим в нее телом.

– Михаил – младший брат, это он отправил шапку. Я слышал, как вы читали это письмо по Радио. Последнее, апрельское. В августе тридцать седьмого года вышел приказ Ежова по «разгрузке» лагеря от «активных антисоветских элементов». К расстрелу приговорили тысяча восемьсот двадцать пять заключенных Соловецкой тюрьмы. Девятого октября тридцать седьмого года приговорено шестьсот пятьдесят семь человек. Они расстреляны двадцать седьмого октября, второго и третьего ноября тридцать седьмого года. Десятого октября тридцать седьмого года приговорено четыреста пятьдесят девять человек. Они расстреляны первого и четвертого ноября тридцать седьмого года. Десятого ноября тридцать седьмого года приговорено восемьдесят четыре человека. Они расстреляны восьмого декабря тридцать седьмого года. Двадцать пятого ноября тридцать седьмого года приговорено четыреста двадцать пять человек. Они расстреляны восьмого декабря тридцать седьмого года. Четырнадцатого февраля тридцать восьмого года приговорено двести человек – дату их расстрела не знаем. Тот, о ком вы спрашиваете, – среди приговоренных двадцать пятого ноября. Мы не знаем, где они похоронены – может быть, в районе Лодейнопольского лагпункта, может быть, на Ржевском артиллерийском полигоне. Мы не знаем, где они похоронены.

Запустить лодочный мотор удалось с третьей попытки. Отцепив карабин буксирного шкота, Соколкин развернул легкое надувное суденышко и направил его к берегу. Мотор ревел, волны со звонкими шлепками били в резиновое днище, заставляя лодку подпрыгивать. Она шла, задрав нос и волоча за собой пенные усы; Женька сидел на кормовой банке, держась за рукоятку, и старался ни о чем не думать. На поясе у него красовался широкий, слабо, ввиду отсутствия дополнительных дырочек, затянутый офицерский ремень с висящей на нем тяжелой кожаной кобурой.

– Мартын, – Миа, снова тронула меня за плечо, – Мартын, видишь ту даму? Ей нужно отдать письма офицера Антонова с «Храброго».

7

При ближайшем рассмотрении Крысиная Нора действительно оказалась гротом, из которого брала начало узкая извилистая расселина, круто уходившая куда-то вверх. Женьку подмывало просто выйти из лодки и отправиться в путь, но это был бы крайне безответственный шаг: смена приливов и отливов могла свести на нет все его усилия, потому что добраться до Якорной Банки вплавь было, мягко говоря, затруднительно.

– Здравствуйте, – сказала высокая дама с острыми чертами лица, с низким голосом. Чем-то похожая на Елену Турбину, только постаревшую. – Вы, должно быть, видели письма, обращенные к Лиле, Елизавете, и знаете Николая. Вернее, его почерк.

Поэтому он сделал все, что мог, стараясь помешать морю унести лодку в неизвестном направлении. Для начала он снял и, пыхтя, оттащил как можно дальше от воды тяжеленный мотор. После этого настала очередь самой лодки. В гроте имелся крошечный галечный пляжик. Женьке удалось выволочь на него свое судно, а потом он провел еще полчаса, доверху загружая его обломками камней – по возможности гладкими, обточенными морем и неспособными повредить резиновые борта.

– Да.

Закончив, он чувствовал себя выжатым как лимон. Ни разу в жизни до этого дня ему не приходилось вкалывать так, как нынче – до седьмого пота, до дрожи в руках и ногах, – и тяжестей он за этот бесконечно долгий день перетаскал столько, сколько не перетаскал за всю предыдущую жизнь. Поэтому не было ничего удивительного в том, что, обезопасив лодку, он не продолжил путь в ту же минуту, а, найдя в уголке выстланное сухими водорослями каменное гнездышко, прилег немного отдохнуть. После всего, что с ним сегодня приключилось, он думал, что еще очень долго не сможет спать по ночам, однако сморило его едва ли не раньше, чем он успел вытянуться во весь рост на своем шуршащем, пахнущем йодом и рыбой ложе.

– Хотите видеть, каким он был тогда?

Он проснулся, как от толчка, и сразу понял, что проспал все на свете. В гроте было светло, даже светлее, чем прежде, но свет был уже не тот – теплый, красноватый, как сироп, убывающий свет заката. Выбравшись из нагретой собственным телом постели, Женька спустился к самой воде, присел на корточки и выглянул наружу. Малиновый шар солнца повис прямо напротив каменной арки грота, почти касаясь нижним краем воды, и море сверкало, как расплавленная медь.

– Конечно!

– Вот его карточка.





А вот карточка, которую он так долго ждал.

– Это она?

– Кто?

– Кому он так много писал, Лиля?

– Да.

– Что вы о ней знаете?

– Я знаю о ней почти все.

– Что она делала, пока он писал ей письма?

– Она ждала их, и отвечала ему, и снова ждала. Она жила на Торговой улице, в доме номер двадцать пять, в двадцать восьмой квартире. Она была слушательницей курсов Лесгафта. Вероятно, как раз когда Николай подъезжал к Омску, подавала прошение в Психоневрологический институт. Медицинское отделение. А в октябре шестнадцатого заплатила, кажется, семьдесят пять рублей за право слушать там лекции…





– Девятьсот шестнадцатого?

– У вас какие-то сомнения?

– Вы стали медсестрой? Поэтому на фотографии в форме?

На нас стали оглядываться. Миа сказала мне:

– Ш-ш-ш-ш, Мартын, говорят тост, обращаются к тебе.

Я обернулся. Во главе стола, подняв бокал с вином, стоял седой усач, чем-то напоминающий Ана:

– Поэтому спасибо, Мартын, за ваши посылки. Кстати, день Мартына Лисогона четырнадцатого апреля. В этот день на лисиц, по поверью, нападает курячья слепота. Лиса кочует, переселяется в новую нору. А еще мартын – общее названье водяных птиц, вы их знаете? Крячка, чайка, зимородок, алкид, алкион, лединник… Куцая, зелено-пестрая, сидящая на кусте птичка, подстерегающая на берегу. А еще есть мартышки, так называют чернорабочих артельщиков, нужных для ссыпки купленной пшеницы в амбары. Они устраивают амбары, крытые лубьями и рогожами, принимают, меряют и ссыпают пшеницу на свой ответ – всей артелью живут воровством и обмером, кражей хлеба у продавцов. Не обижайтесь, но ведь и лиса, и птица, и обмеряющие артельщики вам близки. Я люблю еще слово «мартын-гик» – это распорка под бушпритом, шест для укрепления продолженья бушприта. А бушприт – дерево, выступающее вперед с носа корабля, понимаете? Этот тост за вас, Мартын Корабельный.

Поднялся одобрительный морской гул.

– Я хотел бы продолжить вашу речь, – с кресла встал худой, очень высокий человек в очках с толстыми стеклами. Ему пришлось чуть приклонить свою кудрявую голову, чтобы не стукнуться о потолок. С высоты он оглядел всех внимательным взглядом и, когда гул умолк, поднял прозрачную, наполненную до краев рюмку.

– Вы все видели эту связку писем. И не хуже меня знаете, что от наших болестей нет мазей. Что мадам Дефарж вяжет, а нервы не канаты. Да, придет время, будет и пора. Вот и пора. – Он вздохнул. – Вы лучше меня знаете, что, не глядя на гнусное время, ласточки, пророчащие жемчужные вечера, уже чертят небо. Я несколько лет занимался языком одного из народов Австралии, он называется нханда. Это люди, живущие среди страниц Красной книги. Я общался с последними представителями этого народа, смеющимися, танцующими среди редчайших животных и растений, необыкновенных средостений запахов, цветов. Они способны были рассказать нам о том, что станет лекарствами от самых разных болезней. Но самое важное я спасти не успел. Путевые песни тех племен. Путевые песни описывали продвижение людей через чащобы. Нханда верят, что первые жители, высадившиеся на берегу, создали своими песнями сам континент. Песнями. Ту землю, которую мы сейчас знаем Австралией, куда вы хотели уехать, я слышал. Их песни говорили о гигантских следах, вмятинах на земле…

– Это же великаны!

– Ш-ш-ш-ш, не перебивайте тост.

– Путевые песни шли через все страну. И как сказала моя коллега, получается, вся Австралия – одна партитура. Громадная симфония. Ноты, созданные из внутреннего шума. А как мы знаем, в симфонии все возможно. – Он обвел глазами стол, поднял свою рюмку и выпил ее, чуть не ударившись о лепнину. – И вам тоже нужно создать свою страну, заново. Заново. Но с помощью потерянных путевых песен.

– Разрешите и мне короткое алаверды, Виктор Михайлович. – Герцогиня приподнялась с кресла и подняла свой бокал. Все снова замолчало. – К вашим словам я добавлю только, что наши письма, о которых вы сейчас сказали, – это и есть наши путевые песни, география страны, занесенной в Красную книгу, исчезающей на глазах. И не будем унывать и заботиться о завтрашнем дне, он сам будет заботиться о себе: довольно для каждого дня своей заботы. – Она улыбнулась и подняла свою надтреснутую чашечку с вином.

– Эти полевые лилии ни трудятся, ни прядут, но никто не одевался так, как всякая из них, – пробормотала рядом со мной маленькая старушка. Заметив, что я ее слышу, подмигнула и сказала, указывая на цветочный букет на середине стола: – Это вечное лето. Видите лилии? Это вечное лето, где все живы. К слову, вы не переживайте, если не взрослеете, это к лучшему, это совсем не обязательно. Не взрослей – это ловушка, помните кто так говорил?

Тем временем все подняли бокалы, церемонно чокнулись друг с другом и выпили. Я тоже выпил, прикрыв глаза. А границы комнаты снова изменились. Высокая дама, рассказывавшая мне об офицере Антонове, уже сидела на другом конце стола. Рядом со мной очутились новые люди. Все рассматривали письма, показывали друг другу, говорили друг с другом, голоса жили одновременно, я слышал их все.

– Понимаете, в феврале семнадцатого Михаилу дали отпуск, и мы поехали в Саратов. Там нас застало известие о революции – прислуга сказала: «Я вас буду называть Татьяна Николаевна, а вы меня теперь зовите Агафья Ивановна».

– А о них я ничего не знаю.

– Он сказал мне тогда: вы не воображали, что если сознание предшествовало Большому взрыву, то оно могло стать причиной взрыва? А я тогда не поняла его, очень жаль, вот и письмо о том.

– А о них ничего не знаю.

– Вадим говорил тост о симфонии, и здесь то же: Царство Божие – это энергетическая симфония. И в ней все существует в форме возможности. Вот, оказывается, что она хотела мне рассказать.

Все мышцы у Женьки были словно налиты свинцом и повиновались крайне неохотно, что обещало ему в ближайшие два дня массу болевых ощущений – это он знал наверняка по прежнему опыту занятий спортом. Утешая его, тренер часто повторял: «Это нормально, болят – значит, растут». Что делать с этой болью, Женька тоже знал: продолжай двигаться, и все пройдет само.

– Костя. Пошел в революцию. В двадцатые как-то перекантовался. Репрессирован, его жена была расстреляна. Он всегда хранил комплект одежды и белья наготове. Он всегда мог встать, взять свой чемодан и тихо уйти. Так и сделал.

– А о них я ничего не знаю.

И он начал двигаться – поправил на шее ремешок бинокля, передвинул кобуру с пистолетом с живота на бедро и, не давая себе времени на колебания, стал подниматься по расселине.

Этот подъем мало напоминал прогулку. Участков, где Женька мог просто идти, тут было раз, два и обчелся; в основном приходилось карабкаться, протискиваться, а кое-где и ползти, обдирая бока, колени и локти о торчащие отовсюду острые камни. Пару раз он едва не сорвался с приличной высоты, когда казавшиеся несокрушимо прочными каменные выступы неожиданно обламывались, лишая ногу опоры. К счастью, Крысиная Нора была не совсем норой: только первые два или три десятка метров представляли собой тоннель, а потом над головой, в казавшейся недосягаемой высоте, появилась мало-помалу темнеющая, наливающаяся вечерней синевой полоска неба. По мере того как Женька упорно карабкался вверх по крутому дну расселины, эта полоска становилась все ближе. Свет убывал буквально на глазах, заставляя торопиться; о том, чтобы остановиться и передохнуть, нечего было и думать. Во рту у Женьки пересохло, и сейчас он не задумываясь отдал бы половину причитающейся ему доли партийного золота за кружку воды и краюху обыкновенного ржаного хлеба. Впрочем, золота у него не было, и Женька о нем почти не думал. Возможно, оно действительно лежало где-то здесь, чуть ли не прямо под ногами, но что с того? В тонне морской воды, например, его содержится несколько миллиграммов; вокруг, таким образом, плавают миллионы тонн драгоценного металла, а какая тебе от этого польза? В земле его тоже хватает, и что? В общем, не до жиру, быть бы живу. Главное – выбраться отсюда живыми, а золото – да пусть его лежит! Мертвому оно точно ни к чему, а живой себе на жизнь как-нибудь заработает…

– Она спрашивает здесь, как все началось. Дорогая, началось на самом деле все раньше, раньше. Сперва мы напечатали что-то из «Дьяволиады». А может быть, это было «Собачье сердце»? В шестьдесят девятом я первый раз попал на слет авторской песни и заразился там тем, что проще всего назвать воздухом свободы… Нет, началось еще раньше, раньше, раньше, и это был шестьдесят восьмой год, конечно, когда ужасно мне нравилась западная музыка, а она была запрещена. У меня была такая мечта – стать хиппи! Хиппи, к сожалению, здесь стать не удалось, но… Голоса. Мы сидели, наша дачная компания, мы сидели, и это называлось «посидеть на бревнах», и слушали радиоголоса. Что-то можно было поймать, что-то нельзя. Но когда ты ловишь и вдруг – «Битлз», это был просто отрыв! Старые «Спидолы», тогда только на них можно было поймать. А потом я стал слушать новости, и они мне были интересны. И вдруг: люди вышли на Красную площадь… август шестьдесят восьмого. Я это слышал! Это все изменило. А затем уже встретил ее, Зою.

В небе уже зажглись первые звезды, когда вконец обессилевший Женька выбрался на поверхность двумя километрами юго-западнее расположенного на верхушке Меча Самурая командно-наблюдательного пункта. Не теряя времени, он двинулся в путь, торопясь преодолеть как можно большее расстояние при меркнущем вечернем свете. Над западным краем горизонта в чистом небе, окрашивая его в нежные, абсолютно неправдоподобные цвета, дотлевала полоска заката; Меч Самурая возвышался впереди, вырисовываясь на темнеющем синем фоне громадным черным силуэтом почти правильной конусообразной формы. На его вершине не было видно ни одного огонька, и это немного приободрило Женьку: если бы штурм увенчался успехом, победителям незачем было бы соблюдать осторожность.

– А о них я ничего не знаю.

– Я и не надеялась, что он выживет, что он помнит обо мне. Подумайте только: пленный немец в Сибири. И он помнил, думал.

Свет продолжал убывать, и настоящая темнота накрыла остров своим непроницаемым покрывалом гораздо раньше, чем того хотелось бы одинокому путнику. Женька брел впотьмах, поминутно спотыкаясь, почти уверенный, что его вот-вот схватят за штаны и со словами «Попался, крысеныш!» потащат в какое-нибудь укромное местечко для допроса с пристрастием. Но минуты бежали, расстояние между ним и КНП мало-помалу сокращалось, а ничего страшного по-прежнему не происходило. Какое-то время он шел с пистолетом в руке – просто так, на всякий случай, – а потом в очередной раз споткнулся, не удержался на ногах и упал, больно ударившись коленом и локтем. Пистолет выскользнул из ладони, и его пришлось долго искать, ползая в темноте на карачках и ощупывая землю рукой. При этом Женьке подумалось, что все могло кончиться намного хуже, если бы пистолет при падении нечаянно выстрелил. Выстрел в ночи мог привлечь внимание врагов – это в лучшем случае. А в худшем можно было просто-напросто застрелиться и остаться лежать на камнях на поживу неразборчивым в еде чайкам. Нет уж, слуга покорный! Отыскав пистолет, который обнаружился метрах в трех от места падения, Женька сердито засунул его в кобуру и старательно застегнул клапан.

– А о них я ничего не знаю.

Потом он провалился в какую-то яму, к счастью оказавшуюся неглубокой. Заметно ослабевший, но явственный запах тротилового дыма, исходивший от ее рыхлых, осыпающихся стенок, подсказал, что это не простая яма, а воронка, оставленная разрывом мины. Это означало, что Женька близок к вершине горы, а значит, и к концу неимоверно затянувшегося, предпринятого не по своей воле путешествия. Выбравшись из воронки, он зашагал веселее и в то же время осторожнее, поскольку ему вовсе не улыбалось свернуть себе шею и разбить голову, сверзившись с бруствера на бетонное дно траншеи. Вскоре впереди на чуть более светлом фоне неба показались знакомые очертания бункера, при таком освещении выглядевшего просто бесформенной темной массой. Женька пошел еще осторожнее, остро жалея, что при нем нет трости Виктора Павловича или хотя бы обыкновенной палки, которой можно было бы ощупывать дорогу перед собой.

– Я в Украине тогда жила. Мы собирали свеклу и делали сахар. И я кормила этих… такие маленькие… как они по-русски, не знаю, звери такие маленькие… Мать забрали в Сибирь, и я одна росла у чужих людей. И жить было тяжело. Я – Эльга. В Украине звали меня Олей, а здесь я Эльга. Вот он и написал: Эльга.

Наконец нога, которую он, как умел, использовал в качестве трости, вместо твердой земли ощутила впереди пустоту. Женька опустился на корточки и, протянув руку, нащупал среди жестких стеблей травы шершавую грань бетонной стенки. Опершись о нее, он осторожно спрыгнул в траншею. Под ногой звякнула стреляная гильза, и сейчас же справа, совсем рядом, послышался до боли знакомый звук – скользящее, лязгающее клацанье передернутого автоматного затвора.

– А о них я ничего не знаю.

– Не стреляйте, – торопливо сказал Женька, – это я!

Они говорили одновременно, до меня долетали отдельные реплики. Я просто слушал, сидел с видом важным и глупым.

– Это видите, Мари, письмо с фотографией с войны. Трава к коже. Поле с цветами и вкусная лепешка. И проводила его, и больше никогда не видела – погиб от тифа на войне, сожгли барак.

В темноте, больно резанув по глазам, вспыхнул луч сильного аккумуляторного фонаря. Кто-то длинно присвистнул; в следующее мгновение ослепленного Женьку крепко ухватили за шиворот и куда-то поволокли. Под ногами застучали, заскрежетали обломки бетона, он споткнулся, больно ушибив палец на ноге, но упасть ему не дали. В нос ударили запахи табачного дыма, грубой, но сытной солдатской еды, сапожного крема, пороховой гари, оружейного масла и крепкого мужского пота, воздух стал сырым и затхлым, и, почуяв эту затхлую сырость, Женька понял, что находится в бункере.

– Дед хромал всю жизнь.

– Смотрите, кто пришел! – послышался над ухом сипловатый мужской голос, и луч фонаря снова уперся Женьке в лицо, заставляя щурить глаза и отворачиваться.

– А о них я ничего не знаю.

– Ба, – сказали из темноты, – какие люди! Милости прошу к нашему шалашу!

– Единственное, что от нее осталось, – статуэтка, была врачом.

Женька почувствовал, что у него подкашиваются ноги. Этот голос был ему знаком, и принадлежал он человеку в оранжевом пуховике, который приезжал в пансионат, чтобы забрать оттуда свою так называемую тетушку, профессиональную мокрушницу по кличке Гер да.

– А о них я ничего не знаю.

Чья-то твердая рука одним движением сорвала с него ремень с кобурой; другие руки быстро ощупали его с головы до ног, и одна из них, бесцеремонно забравшись за пазуху, выудила оттуда карту. Зашуршала бумага, и Оранжевый, хмыкнув, сказал куда-то в сторону:

– Мой младший дядя перед войной женился на молоденькой девушке. Такая блондиночка, я помню, Галя ее звали. И в голодную зиму он добился, чтобы она поехала в эвакуацию. Она поехала в Пятигорск и пропала. Он ее искал, искал. Письма не ходят. Однажды у знакомых встретил молодую женщину, влюбился в нее. Она его тоже полюбила. В Москве это было, на Зубовской площади. Они женились, жили, переехали в Ленинград. У них уже должен был быть ребенок. И вдруг появилась эта Галя. Она сидела в каких-то фильтрационных лагерях, ее там долго проверяли. Она говорила, что немцы забрали ее с собой, она работала поварихой. Ладно, давайте, наливайте, ну что вы слушаете меня?

– Видал, Кувалда? А ты говоришь – зачем сопляк… Паренек-то полезный!

Были снова тосты. И новые комнаты, новые голоса.



– В одна тысяча девятьсот сорок четвертом году я в Свердловске жил, и на улице открыто, громогласно старик пел частушку:

                        Сталин выслал телеграмму,                        Чтобы срать по килограмму.                        Где же высрать килограмм,                        Когда дают по двести грамм.

И он не боялся, что кто-то донесет, потому что все думали так же. А до этого я в селе вырос, так сказать:

Глава V. Неучтенный фактор

                        Был царь Николашка —                        Была мука да кашка.                            Пришли большевики —                            Ни хлеба, ни муки.

1

Так что вот, собственно, что там говорить. Народ есть народ. Но сейчас никого не осталось, что там говорить.

Группа покинула КНП на рассвете и, растянувшись длинной цепочкой в затылок друг другу, стала спускаться с верхушки Меча Самурая в распадок, где зеленела бамбуковая роща, на карте покойного полковника Прохорова обозначенна я как Рыбьи Кости. Женька Соколкин двигался в середине колонны. Руки у него были связаны – слава богу, не за спиной, а спереди; двухметровый обрезок знакомой нейлоновой веревки соединял его охваченные тугими путами запястья с латунным кольцом на портупее идущего впереди бойца, из-за чего Женька чувствовал себя бараном, которого ведут на бойню. Собственно, он и был баран – увы, более лестного определения для себя и своих поступков Женька подобрать не сумел.

– А о них я ничего не знаю.

Приняли его, в общем-то, неплохо – с известной долей настороженности, следствием которой и стали связанные руки, но не враждебно. Кажется, эти люди сочли непроходимую глупость, с которой он забрел прямо в лагерь противника, за результат обдуманного, взвешенного решения: рыба ищет, где глубже, старику, где тепло, там и родина и так далее. В общем, нужно всегда оказываться на стороне победителя, и Женька Соколкин, по их мнению, вовремя это понял и сумел выбрать именно ту сторону, которую надлежало выбрать.

– Самое страшное было в жизни, что я никогда не забуду, – это когда мама получила извещение о гибели папы. Она села на стул и три дня сидела не шевелясь. Мы боялись дышать около нее все там. Потом через три дня она вот так руку положила перед собой, и у нее в руку выпали все до единого зубы. Она встала. Говорит: «Ну что? Надо жить. Есть дети». Всё.

Комната продолжала раздвигаться, и я увидел, что людей становится больше. Стол менял очертания, усложнялся, уходил куда-то в глубину квартиры, в морской гул разговора.

Отношение, проявляемое этими матерыми вояками к малолетнему перебежчику, было именно таким, какого заслуживает предатель, в самый горячий момент сражения переметнувшийся на сторону противника: в меру снисходительное, с легким налетом презрения, временами чуть ли не дружеское, но без тени доверия, – кто предал однажды, предаст снова, и доверять такому человеку – значит вообще не иметь головы на плечах.

– Мой дядя Гриша знаете как появился на свет? Он должен был родиться в конце октября. А прадед мой работал, потом стал хозяином аптеки. Разрешите налью вам, Анна Константиновна?

– Да, пожалуйста.

Об угоне траулера и убийстве вахтенного матроса не было сказано ни слова. Если о стычке на борту они могли не знать «в самом деле, откуда?), то молчание по поводу исчезнувшего судна казалось Женьке, как минимум, странным, чтобы не сказать настораживающим. Но ему даже в голову не пришло задавать наводящие вопросы: это были явно не те люди, которые стали бы с ним откровенничать. Пытаться их перехитрить тоже не стоило: они служили в МВД и, следовательно, были обучены не только приемам стрельбы и рукопашного боя, но и простейшим способам манипулирования людьми. Обман и разоблачение обмана были частью их работы, и в этом искусстве Женьке было с ними не тягаться.

– Короче говоря, вечер двадцать пятого октября семнадцатого года, и все происходит в двух остановках от Смольного. И вот вечером двадцать пятого октября тысяча девятьсот семнадцатого года бабушка сказала дедушке Евсею: мне пора. А она – то ли у нее какие-то неприятности были, то ли выпендривалась, но решила рожать в лучшей клинике, клинике Отто. В этой клинике рожали под орган, поэтому она и считалась лучшей. Можно было заказать музыку: рожать под Баха или под Генделя, например. Это вам не хухры-мухры, понятно? И вот двадцать пятого октября бабушка говорит «пора», дед выскакивает на улицу, хватает извозчика: «Вези жену рожать в клинику Отто». – «Плати деньги, поехали».

– На извозчике с беременной женой?

Он шел, зевая и стараясь не слишком часто спотыкаться, и уныло вспоминал, как меньше суток назад мечтал рассказать о своих приключениях московским приятелям. В голове у него уже хранился почти готовый черновик сочинения на тему «Как я провел лето». Это сочинение обещало стать хитом, прямо-таки бестселлером, но теперь о нем следовало поскорее забыть, а написанный в уме черновик вымарать целиком, порвать в клочья и выбросить, чтобы не позориться. Ну, или хотя бы изменить название «Как я провел лето» на «Как я предал друзей». Звучит жестковато, тем более что предавать он никого не собирался, но значение имеют не намерения, а дела, не планы, а результаты. Благими намерениями вымощена дорога в ад, и Женька Соколкин всего-навсего в очередной раз подтвердил справедливость этого изречения: хотел, как лучше, а вышло, как вышло, – так, что хуже не придумаешь.

– А на чем еще? Это еще до советской власти, вы думали, они на метро поехали? Нет, на такси – на извозчике.

– А!

За ночь погода резко переменилась, откуда-то приползли плотные тучи и, словно остров являлся конечным пунктом их маршрута, неподвижно зависли над ним, накрыв влажным серым одеялом. То и дело начинал моросить скучный мелкий дождик – с виду несерьезный, он каким-то образом ухитрился в два счета промочить одежду насквозь, до самого тела. В Рыбьих Костях стало еще хуже, потому что мокрые кроны деревьев щедро делились с путниками скопившимися в них излишками воды, при малейшем прикосновении сбрасывая на головы целые каскады крупных холодных капель.