Открывается дверь этажом выше и чей-то голос летит вниз по лестнице.
– Что происходит, Анаклету?
Анаклету яростно закатывает глаза, и пристально смотрит на меня.
– Ваша Светлость, я как раз говорил, что Ваша Светлость не имеет привычки принимать всех, кто появляется таким образом, прерывая Вашу работу, что он может пойти…
– Кто там, Анаклету?…
– Я не знаю, Ваша Светлость. Здесь мужчина, который говорит, что хочет исповедаться.
«Мужчина»?! Это, наверное, из-за очков, Анаклету?
– Ваша Светлость, простите, что я появляюсь таким образом. Ваша Светлость знает меня, я Ваш прихожанин, я проводил конфирмацию с Вами несколько лет назад. Мне нужно, чтобы именно Ваша Светлость выслушал меня на исповеди, Ваша Светлость.
– Пригласите этого господина подняться, Анаклету.
Господин, лучше, чем мужчина.
Секретарь открывает мне дверь, с этого момента его власть заканчивается. Это решение, с помощью которого, как привратник священного места или почти, он остаётся не у дел, потому что это нарушает правила, но есть прямые указания его Епископа и, по своей сути, указания очень правильные, по этой причине он так учтиво указывает посетителю на коврик, чтобы он мог вытереть подошвы кедов, и дипломатично проводит его вверх по лестнице.
– Спасибо, Анаклету (теперь это говорю я).
Изобилие портретов мёртвых и хорошо одетых людей, развешенных на стенах вдоль каменной лестницы. Через каждые два шага какой-нибудь предок внимательно смотрит на нас.
Епископ наверху, в темноте, в тишине, пытается узнать меня или, возможно, заканчивает о чём-то размышлять. Он одет в чёрную сутану и ослепительно белый стоячий воротничок вокруг шеи: даже дома он так одет, только зимой может надеть мужские брюки, да и то только под юбку.
Он проходит через дверь, я иду за ним.
– Большое спасибо, Ваше превосходительство.
– Пожалуйста, присаживайтесь, – говорит он, указывая на стул.
Я сразу не сажусь. Приближаюсь к его руке, наклоняюсь и целую её, кольцо ледяное, хороший камень, а рука сухая, в эту комнату тепло не проникает. Он немного озадачен, этот знак уважения должен уже кануть в Лету, по крайне мере, среди молодёжи. Жест, однако, напоминает нам, что это – торжественный случай, фундаментальный для интимной повседневной жизни Церкви.
– Хотите исповедаться?
– Да, Ваша Светлость.
Его кабинет комфортный, в глубине есть дверь, которая, должно быть, ведёт в спальню с видом на Скалу. Письменный стол с чернильницей, старинное кресло с высокой спинкой, ладанка и чётки свисают с подставки рядом с Библией, картины и распятия на стене. Много старых книг, выделанная кожа, засаленная кожа, гравюры. На буфете несколько канделябров, которые выглядят как из серебра, возможно, чтобы использовать во время торжественной службы. На вешалке, как одежда в Музее моды и костюма, висят блестящие облачения, вышитые старинным золотом, кажется, я видел его в этом одеянии на Рождество или Пасху.
Это был кабинет, который я ожидал увидеть, хотя ни разу его не видел, и никто мне не рассказывал. Приятно, когда наше воображение разумно. Ну…, столько серебра и золотое облачение я не ожидал.
Я нервничаю. Когда было изобретено исповедание, чтобы держать людей под контролем, подозреваю, что это было проще для всех. Священники сидели в тёмной исповедальне, где деревянная кружевная решётка скрывает лица, и слушали о грехах, как любители дешёвых радиоспектаклей, этот спит с этим, эта вышла замуж, но мужа не любит и т. д.
С сегодняшними новшествами исповедь похожа на ток-шоу.
– Ваша Светлость, я…
– Секунду, сын мой, ты сказал, что я тебя знаю?
Похоже, есть какие-то предварительные условия, форма заявки. Хорошая новость, что он не связывает тебя с той ночью оскорблений. Я говорю, что я сын… из… и что я прошёл конфирмацию с Его Светлостью.
– Подтверждение веры. Как давно и в какой группе?
Не могу вспомнить, когда точно. Это было в Епархиальном доме, ниже по улице, несколько недель мы посещали вечерние подготовительные курсы. Но я не могу представить господину Епископу версию этих курсов, которая отложилась у меня в голове, это бы оскорбило его.
Были те, кто хотел получить святое масло себе на лоб, потому что Иисус Христос сделал их лучше как людей, помог им «возлюбить ближнего» и «приблизиться к Господу», «сила любви способна изменить мир», кто я такой, чтобы сомневаться? У них было счастливое и сильное сердце, но слишком легковерное.
Но были и идиоты, которые посещали курсы только, чтобы быть как их отцы и матери, лицемеры еженедельной монеты, брошенной в корзину для подаяния, или что ещё лучше, банкноты, сложенной вчетверо, как будто проутюженной, чтобы произвести впечатление на присутствующих прихожан.
Были ещё придурки, твой случай, которые пошли, чтобы никого не обидеть, потому что их очень сильно попросили, и в итоге подтвердили, но не Веру, а неверие, которое они испытывают ко всему и уже давно.
(Ты подозвал девочку с корзинкой для подаяний, раскрыл пинцет своих пальцев и ничего не упало, только невидимая и бесшумная монета, и все, кроме священника, засмеялись).
Как-то на тех вечерних занятиях появился один парень, который пришёл туда, чтобы встречаться с девушкой. Как только она влюбилась, он уговорил её прийти пораньше в тёмный сад, и он пытался, пытался, пытался и ни разу не прошёл дальше одного поцелуя, даже не расстегнул третьей пуговицы на её блузке. Она берегла себя для замужества, обещала матери, что не будет плохо себя вести как другие девушки, такие девицы иногда хуже самих парней. Он понял, что зря возится с этой девчонкой, которая ему не даст, и слился с конфирмации и из её жизни, а она плакала, плакала, плакала.
Был один законоучитель, который произносил «этот путь, на этом пути, на этом нашем пути, от этого вашего пути» столько раз подряд в течение одного часа, (какая-то подготовка нас к марш-броску на 50 километров), что я подумал:
– А ты также разговариваешь и у себя дома, о, Путе-вод?
И великий зануда, вероятно, так и говорил, потому что вскоре, во время ряда скандальных инцидентов, о которых до сих пор сплетничает весь город, от него ушла жена, или он ушёл от жены, в конечном итоге он развёлся и стал жить с другой женщиной, не совсем в священном браке.
Я не рассказываю Епископу ни одного из этих эпизодов, которые я вновь вспоминаю за считанные секунды, сидя на стуле в его кабинете, но напоминаю ему о последнем занятии:
– Ваша Светлость появился в последний вечер и спросил нас, знаем ли мы, что такое Вера.
– Мы всегда так делаем.
– Ответил один семинарист.
– А… да, думаю, я помню.
Конечно он помнит: никто не знал, что такое Вера. Сидя по кругу, никто из нас не мог спрятаться. Мы следили за жужжащими мошками и мухами, которые по-разному нам докучали. Епископ повторил, переформулировав свой вопрос:
– Вы понимаете значение Веры? Разве вы не понимаете значение Веры? и тишина. Путевод попытался спасти положение, но он мог говорить только о пути и, как мне кажется, Вера – это не только один путь, это должно быть ещё и цель, и конец, Вера – это цель, и он запнулся на полпути, сражённый взглядом Епископа.
Его Светлость никогда ещё не видел кучку некомпетентных, так плохо подготовленных для священного таинства конфирмации. Он отвёл взгляд в сторону и увидел Семинариста, и должно быть подумал с едкой улыбкой, что проблема решена. Он знал Семинариста и подал ему знак.
– Конштантину, объясни нам, что такое Вера.
Семинарист знал, что такое Вера. К несчастью для Епископа, он знал это слишком хорошо. Позже кто-то сказал мне, что его заставили стать священником, психологический шантаж в чистом виде: мы дали тебе образование, которые ты бы никогда не получил, приложи хотя бы одно усилие, раскрой своё призвание, ты хочешь запутаться в сетях распутства, ради Бога, ради любви к Господу, подумай хоть на секунду о том разочаровании, которое ты принесёшь своей матери, юный друг?
В тот вечер Семинарист уже был влюблён в девушку, с которой потом стал встречаться, но всё ещё было неопределённо в его собственном мире. У него был длинный и узкий нос, дыхательная дорожка с двумя дырками, он донашивал чьи-то рубашки и ненавидел «пути» Семинарии. Глаза говорили: дайте мне клозет, где я могу посрать, и чтобы меня внизу не ждал священник! Дайте мне унитаз, чтобы не видеть свои полные яйца, и дверца чтобы была до пола! Дайте мне читать то, что я хочу и сходить в кино, я хочу одеться во что-то новое!
Но он действительно очень хорошо определил Веру, и это произвело необычайный эффект. Это было непросто, как Ε = mc
2 и сам Бог, который сам, как известно,
– бесконечно совершенный чистый дух.
У Веры была гораздо более сложная формула, я даже не смог запомнить её по сей день В его голосе она взорвалась как химическое соединение, молекулярный синтез, сравнимый с процессом превращения серы S и воды H
2O в серную кислоту H
2SO
4:
Вера – это состояние, в котором (…) со Святым Духом (…) и вместе этот божественный и тот священный (…), посредством чего высшая благодать совершается, не знаю, что ещё (…) и вся душа отдаёт себя (…) в небеса и в земную жизнь (…) и я не знаю, что ещё (…) и бесконечная милость в совершенном образе (…) и подождите, кто сказал, что всё заканчивается? (…) не забудь о Святой Троице (…) не уходи, всё продолжается…
Семинарист отчитал сухую литанию, длинную, как национальная автострада, со скоростью 200 км в час. Он даже дробил фразы по середине, чтобы перевести дух, выполняя апноэ при погружении в теологическое море. В конце концов он закончил тем же тоном, что и начинал, спокойным и пафосным.
В итоге: он вынул Веру из своеобразного схоластического конспекта, и ещё живую, раздавил как скорпиона, прямо у нас на глазах. В последовавшей тишине было слышно, как сухо сглотнул Епископ, в зале на первом этаже Епархиального дома и даже в Тридентском соборе.
– Не нужно быть таким… быть настолько привязанным к определению, которое, конечно, правильное, но … аааа… Вера – это нечто очень глубокое и таинственное, которое должно ощущать внутри каждому как божественную благодать…
В тот вечер Епископ понял, что потерял ещё одного священнослужителя, ещё одно призвание, которое не достигло гавани. Семинарист обернулся напрасными расходами, не давшими всходов в этой бедной религиозными ресурсами земле.
Через два дня я был помазан в Соборе, палец Епископа погрузился в чашку со святым маслом и начертил жирный крест у меня на лбу, слизняк, скользящий между глазами. Сейчас, во время святого причастия, открой свой рот и закрой глаза, никогда не жуй священную просфору, это тело Христово, Штырь, пусть оно растает как кусочек сахара на языке, постой так подольше, с этим благочестивым видом, с опущенными веками, и ты почувствуешь, как что-то прекрасное проникает в твоё сердце, ты одел красивую рубашку на церемонию, посмотри на фотографа… вспышка! готово, теперь отойди немного назад и встань на колени, аминь. Это и есть – таинство Веры.
Епископ вздыхает в кабинете своего Дворца. Он осеняет меня крестом, говорит во имя отца, сына и святого духа, аминь, давайте уже покончим с этим:
– Очень хорошо, в чём ты хотел исповедаться?
– Ваша Светлость, я согрешил и… на самом деле я продолжаю грешить прямо сейчас.
– Что ты совершил?
– Совершил, совершил, ничего, я хочу сказать… иногда я совершаю, кончено… Но я пришёл, потому что не могу простить одного человека. Ни этого человека, ни, простите, Ваша Светлость… Бога.
– Бога?…
– Я не хочу показаться неуважительным, но мне нужна Ваша помощь. Может ли Бог провалиться?
– Понимаю. А почему Бог должен «провалиться», сын мой?
Вот теперь я по-настоящему нервничаю. Эта беседа, концентрирующая все остальные, высасывает мою энергию.
– Я думаю, что этот человек сделал что-то действительно ужасное. Этот человек стал свидетелем отвратительного преступления и позволил преступникам скрыться. Я пытался, но не могу простить его. Простите, я немного путаюсь…
– Ты обременён печалью, сын мой, – говорит он с внимательной тенью в глазах. Я слушаю. Только Господь слышит нас.
Он – среди нас. Как хорошо, кабинет Епископа. Мне уютно в своей куртке.
Возможно, я буду использовать ту же уловку, что и те, кто начинает с того, что поздравляет нас с чем-нибудь, говоря, что мы должны быть очень довольны тем, что мы сделали, отличная работа, хорошо сделано, и только когда мы начинаем благодарить их, уже поздно, мы понимаем, что всё как раз наоборот.
Епископ смотрит на меня, ожидая откровений. Но теперь я кусаю губы и ничего не говорю. Вместо нетерпения, он улыбается и вздыхает в каком-то новом спокойствии. Мне говорили, но тогда я не верил, что Епископ может быть замечательным человеком, полным любви и юмора, в кругу друзей.
Он встаёт, открывает Библию двумя пальцами и внимательно смотрит внутрь. Возможно, также, что моё появление для него – это своего рода знак свыше, испытание, чтобы проверить его способности пастыря, столько раз подвергающиеся риску внутренним распорядком Дворца, на каждый день года есть бюджет и другие дела, обязательные к исполнению, по воскресеньям и праздникам тоже.
Я сомневаюсь, что много верующих появляется здесь с аналогичными вопросами, значительно меньше демонстрируют такой же молодой и современный взгляд, без ложной скромности.
– Всё наше время в мире, – говорит он, – мы проводим, читая вскользь страницу Библии.
Одним умным ударом Епископ как бы переворачивает всю исповедь.
Затем он говорит мне, что ему самому, скромному пастуху Церкви, иногда бывает непросто простить ближнего, но что прощение – это дар, который Христос даровал нам, необходимость возлюбить даже нашего злейшего врага, подставить другую щёку, если кто-то ударил нас, не семь раз, но семьдесят раз по семь. Но это очень хрупкий дар, и мы должны взращивать его как цветок в горшке, поливать и ухаживать за ним каждый день. Это даже Епископу не всегда удаётся, – повторяет он.
– В наши дни, всё, что длится долго, воспринимается как утомительное и надоедливое. Даже СМИ жаждут новых образов, события для них второстепенны.
Одна из его излюбленных тем. Но на этом он не останавливается.
– Я вижу в тебе, сын мой, много сомнений. Мятущаяся душа… в больном теле? Но также сила и стойкость.
– Вы так думаете?…
– Позволь мне привести пример. Иногда молодёжь критикует, недооценивает, высмеивает целибат. Выбор Царства Божия, заключённый в безбрачии, требует постоянного стремления к верности, а также верного взращивания устремлений… аскетизм… сбалансированное поведение. Но никогда не поздно войти в это Царство.
Это становится забавным. Вернее, этого следовало ожидать.
– Мне жаль, но я не чувствую призвания… стать… священником.
Епископ поднимает брови, он ожидал такого ответа.
– Есть много способов служить Господу. От скромного пастыря до Мудреца, от ангела до самой Вифлеемской звезды, возвестившей рождение младенца Христа, всем найдётся место в Рождественском хлеву, правда?
Мы быстро перешли к хлеву. Хлев, или скорее, блев, блев, блев, нельзя посчитать, сколько раз он произносит блев, с этим типичным акцентом Бейры, каждый канун Рождества. Год за годом мы должны были терпеть блев! Эти описания сцен блева!
Наступила ночь, окутанная тьмой, и городской шум потихоньку стих. То там, то здесь поблескивали костры пастухов, спасающихся от холода. Иосиф сложил свои пожитки, подкинул несколько веток в огонь и помог Марии в час чадорождения.
Сонные рождественские нравоучения (только холод не давал людям заснуть) вокруг гигантских парафиновых ламп Petromax, грибов светящегося газа установленных через каждые 20 метров, чтобы нагреть Собор. Пока туда непременно не нагрянет пьяница, объявляя рассвет и прерывая Рождественскую службу
– кукарекууууууу, – кричит пьяница, ах, да, мы обратили внимание, что в этом году никто не пришёл нас повеселить, это не было ни Рождественской службой, ни петушиной. Пьяницу вывели, и Епископ продолжил.
Теперь мы внутри рождественской пещеры. Технический момент: совсем недавно родился Иисус, порождённый, не зачатый, субстанциональный Отцу; всё прошло быстро, никто не упомянул о криках девственной матери, неужели это было так легко? Пропустим эту сцену, Младенец Иисус лежит на соломе, согреваемый дыхательно-отопительной системой осла, предназначенной для богов, которые рождаются огромными и с вьющимися волосами.
По фарфоровой фигурке, (используемой в конце для поцелуев крохотной ножки, которую Епископ держит в руках и вытирает платком после каждого поцелуя, нужно встать в очередь), наш спаситель кажется родился уже сразу годовалым младенцем. Возможно, это тот печально известный нулевой год, который вызывает столько математических сбоев, портит столько нервов, каждый раз, когда мы должны сменить тысячелетие.
Там, в блеву, – читает Епископ, – царит мир; и доверие супругов становится заразительным. Они сами чувствовали по-другому родство людей. Никто не мог теперь быть волком, столкнувшись со смирением этой семьи. Да, потому что люди превращаются в волков, когда завидуют, угрожают или убивают. Волки на свободе, жаждущие чужой крови; жестокие Ироды, ищущие причины убивать и сеять страх. Вы когда-нибудь сталкивались с такими людьми? Был ли для вас, порой, характер других людей искушением? А жизнь, честь, доброе имя других людей подвергалось опасности по вашей вине или невнимательному исполнению ваших обязанностей? Самоанализ обязателен для вас и для меня, – добавил он. Вот таким был Епископ: в середине мирного разговора, скромных пожитков и прутиков для костра, он бросал важные вопросы. Жестокие Ироды, волки… И всегда уточнял, что он также ожидает ответов.
Беда была в том, что никто не слышал вопроса, из-за эха в Соборе от разрозненных голосов монашек, слабой аппаратуры, отвратительной манеры чтения, сонливости, но какая сонливость, было уже за полночь, и все уже съели треску, и индейку, и рыбу в чесночном соусе, и клубничные бисквиты, и вареники с рождественского ужина.
Внезапно, тревожный звонок: Епископ перешёл к более современным философским вопросам, таким как несуществование Деда Мороза, языческое изобретение стимулирования потребительского интереса или гибель молодого поколения. И тут же раздаются смешки, приглушаемые совершенно новыми шарфами, обёрнутыми вокруг шеи.
– Мы ждали разговора о распутстве.
– А вот и он!
Молодые люди, – говорит он, – взгляните на свою жизнь объективно и бесстрастно. Любите добро, чтобы ваша жизнь была достойной, и мир стал лучше. Забудьте наркотики, которые испытывают и используют вас; бесстыдство, которое обрушивается на вас искушением и скандалами старших; скверна языка, полного двуличия и неправды.
– Неправда, – я рассеянно бормочу, вспоминая те ночи в Соборе. Епископ удивляется.
– Что неправда…?
Я сказал неправда? Я начал засыпать.
– Есть ли у тебя Вера, ты веришь в Воскресшего Христа, в Бога, что среди нас?…
Ну, – отвечаю я как парень, которого знаю.
– Д… да.
[да, я даже немного верю в Бога. Все верят]
– А ты посещаешь таинство Святого Причащения, читаешь Библию?
– По правде говоря, не так много… Я больше читаю другие вещи. Всякие разные.
– Например?
– Ну… не знаю… Достоевский нравится. Русские.
Хм, бормочет Епископ, и начинает что-то искать в книжном шкафу. Может, ты не должен был упоминать русских. Это похоже на допрос, я должен восстановить статус нашего разговора. Но, с другой стороны, Россия уже была обращена в большое чудо, как предсказывала сестра Лусия. И после этого был спасён «Епископ, одетый в белое», тот, с третьего откровения. Пуля КГБ, которая чуть не убила папу Иоанна Павла II, была вставлена в корону Божьей Матери Фатимской, вот недостающее доказательство.
Но лучше восстановить границы:
– Мы всё ещё на исповеди, да?
– Конечно, – отвечает он, – мы сохраняем тайну исповеди. Вот… Безотносительно идей Достоевского, который на самом деле был верующим человеком, и который страдал от своих ужасных грехов и пороков, но из-за вопроса материализма в общем, я написал эти размышления.
Он открывает маленькую фиолетовую книжку и читает:
– Атеизм – родина суперменов, лишённых последовательности и правды. Как правило, они навязывают силой то, что разум не может принять или с чем не может согласиться. Атеизм предполагает человека в том же измерении, что и Бог, но затем давит его диалектикой системы. Это бесчеловечно, потому что преувеличивает и претендует на преодоление границ времени и пространства, притворяясь, что не видит их.
Я не ожидал чего-то такого сложного. Он поворачивается к окну и продолжает читать:
– Другими словами: философия атеиста не открывает человеку надежды. Она связывает его тщеславной борьбой, которая делает его слепым, деспотичным или отчаявшимся. Он становится отвратительной пародией на человека, у которого есть вера, но также и борьба, но он чувствует, что внутри сам слышит бесконечность и общается со всем миром. Это образ, завещанный нам Христом, более или менее видимый в каждом верующем. Не может быть веры без человеческого измерения.
Епископ делает паузу, выжидает… но я могу думать только о банальностях.
– Очень интересно. Я не уверен, что всё понял. Но Вы поднимаете важные вопросы. Неизбежные вопросы, даже. Ааааа, хорошо.
– К чему ведёт философия атеистов?
– Ааааа… К пародии на человека…?
– Да! И что хуже, сын мой, к нигилизму. В пустоту небытия. Пустота небытия, заполненная распутством…
Заполненная пустота не может быть абсолютно пустой. На мой взгляд, это как Кагулу со своим анархизмом, который «подчиняется» левым идеям.
Но умы этих людей подобны нории над колодцем: вёдра поднимаются в воздух, выливают воду, опускаются в колодец, поднимаются в воздух, выливают воду, опускаются в колодец, снова и снова. Нории на реках питаются силой самой воды. Но тем, что на колодцах, нужны мулы, которые ходят по кругу. Бесплодное животное с глазом навыкат, прикрытым ярмом, чтобы не одуреть от вращения вокруг колодца, и который только видит то, что тянет, до самой смерти.
– Этот Интернет, эти коллекции видео, DVD, которые показывают всё из худшего! Как часто родители отдыхают, благодаря тишине детей, когда, на самом деле, наедине или в компании, их воля ослабевает болезненностью образов, которые уничтожают, без стеснения, моральные принципы, которые есть у многих! А истинная любовь?!
А знает ли он истинную любовь? Конечно знает, это почти как если бы он её однажды испытал.
– Настоящая любовь не знает эгоизма, она не пугает. Мне больно видеть, как неверность делает карьеру на экранах телевизоров или на дорогах, без стыда и с прибылью. Действительно, пародии на любовь, которые можно видеть в городских парках, так плохо освещённых, и в школьных закутках, доказывают очевидным образом поверхностность цивилизации, которая не стремится ни к высоким целям, ни к образованию. Истинная любовь порождает аскетизм в отношениях и наполняет жизнь правильным содержанием!
Нет истинной любви на скамейке в парке или в школьном закутке. Эти идеи Епископ активно проповедует год за годом. Очевидно, что он никогда не влюблялся на всю оставшуюся жизнь в школьном закутке. Или он не хочет об этом говорить.
Его голос мягчает. Теперь это тон милосердной любви:
– Но ни один волос не упадёт с головы вашей без ведома моего Отца. Если Бог заботится о цветах в полях и птицах в небе, как Он не может не позаботиться о тебе?
Тишина.
Передышка. Снова тишина.
Пришло время представить истинную тему этой исповеди. Сейчас или никогда:
– Ваша Светлость, мне говорили, что Вы излагаете в необычной манере, когда беседуете с людьми, и действительно слушать Вас большое удовольствие. Вы завладеваете нашим вниманием, наполняете эмоциями. Знаете, иногда люди задаются вопросом: почему наш дорогой Епископ не может чаще говорить с нами в таком неформальном тоне, понятным людям? Говорить на проповедях… импровизированно, без бумажки?…
Без бумажки.
Епископ ошеломлён. Это не только личное оскорбление, это почти богохульство. Дружище, да ты весь красный, ты сейчас закипишь.
– Я… я пишу свои речи, потому что я должен, потому что эти журналисты, эти переводчики с карандашами, ручками, даже с диктофонами, искажают всё, что мы говорим, всё, всё! Нужно всегда всё фиксировать на бумаге!
– Как раньше? Всё написано правильно? Всё по-прежнему также, как было в Африке?
Услышав это, он обходит письменный стол с левой стороны, я думаю, он собирается открыть дверь, указав мне на выход. Но нет, он хочет убедиться, что всё правильно услышал, что это, скажем, не шутка. Ямка в подбородке-булочке сейчас ещё более выраженная. Если он ещё подождёт, я ещё ему выдам:
– Минуту назад Вы говорили о нигилизме, обвинили материализм и философию атеистов. Я думаю, что Ваша Светлость ошибается, и с каждым разом всё больше. Любой знает, что нигилизм, террористический нигилизм, сегодня, без сомнения, дитя религии, он вскормлен религией, вскормлен слепым поклонениям новым безумствам Единого Бога! Единственное, чего хотят знаменитые смертники – это стать мучениками, убив как можно больше людей, в том числе детей, если их не схватить в девять утра в поезде в Мадриде, в Лондоне, а рано или поздно в Лиссабоне, это точно! И не говорите мне, что это проблема исламских фундаменталистов, потому что христианство и Католическая церковь никогда не были намного лучше, взгляните на все эти разговоры о рае, о мученичестве святых, а Инквизиция нашего короля Жуана III к иудеям и что его предки, начиная с Афон-су Энрикеша делали с маврами, которые жили здесь, у них были свои сады и дома, он пришёл сюда вниз из Гимарайнша и прошёлся по ним своим мечом, таким тяжёлым, что только четверо могли его поднять, так что давайте оставим все эти глупости, которые ни разу не аргумент, ради всего святого!
На самом деле я ничего не сказал и не собирался. Чёрт возьми, когда я начинаю нести, это ад. Я бы что-нибудь выпил в этой жаре, я сразу заметил, что в этом кабинете как в парилке.
Но концерт начался, теперь будем играть, пока не научимся.
– И я скажу Вам больше, Ваша Светлость, так как Вы начали говорить о Достоевском, Вы знаете сюжет «Преступления и наказания»? Может быть, да, а может быть, нет!
Один подающий надежды студент по имени Раскольников убивает человека, потому что хочет доказать, что есть превосходящие люди, которые могут убивать без наказания, более того, которые имеют моральное право на это, например, убить старуху-процентщицу ни за что, и однажды он убивает её топором. Раскольников, который приехал из провинции в Санкт-Петербург, страдающий миазмами в августе, живёт в нищете, но крадёт какую-то мелочь из кошелька старухи, только чтобы скрыть истинные мотивы убийства. Но всё идёт не так, потому что потом, после того, как арестовали другого парня, напыщенного идиота, который фактически сознаётся в преступлении, оказывается, что у студента есть совесть, и он заболевает, потому что перестаёт есть и у него случается нервный срыв.
И пока его лихорадит, в кругу семьи и друзей, отчаянно пытающихся спасти его, заставляя похлебать хотя бы суп в его каморке на чердаке, он кричит, чтобы они оставили его в покое, что это не их дело.
– Я, может быть, очень был бы рад умереть? – спрашивает студент очень естественно, а какой прекрасный вопрос, на который никто не знает ответа!
Но правда (я говорю Епископу) в том, что студент в итоге признаётся, когда уже не находится под подозрением у полиции, и его отправляют в ссылку в Сибирь, тогда как, а сейчас я говорю о нашей Португалии, ужасные преступления совершались нами во имя Веры и Империи, преступления, в которых никогда не было виноватых, ещё меньше виновных, и, простите меня, Ваша Светлость, но Вы прекрасно знаете, о чём я говорю!
– Понятно, – сказал он.
– Тогда, помимо понимания, я соглашусь с Вами, Вы должны были всё записывать, из-за безопасности, потому что мне кажется, и простите меня ещё раз, что у Вашей Светлости вошло в привычку обвинять журналистов за то, что Вы сами говорите, а затем утверждать, что Вас неправильно истолковали!.. Но посмотрите, много чего есть по этому случаю, зацените как-нибудь хвалёный Интернет!
Епископ молчит. Я никогда так не нервничал.
– Четыреста убитых, четыреста за один день, так было в Вилиаму, так?
Да. Я сказал это. И я говорю о четырёхстах в Вилиаму, и о других массовых убийствах, происходивших на право и налево в его мозамбикской епархии, дети, хладнокровно убитые португальскими военными, головой о дерево, как те кошки; насаженные на штыки G3, засунутая в рот четырёхлетней девочке, как бутылочка молока и бум! а Ваша Светлость, по сути, просто отошёл в сторону! Вы всегда больше беспокоились о мальчиках-младенцах, которых царь Ирод приказал солдатам убить две тысячи лет назад, чтобы попытаться уничтожить при рождении Мессию, царя Иудеев, и о бегстве Иосифа и Марии в Египет, чем о младенцах своих прихожан, убитых португальскими солдатами, сейчас!!!
В такие моменты нет слов, я продолжаю, чтобы описать молчание этого «пастыря», который в один прекрасный день, после окончания колониальной войны, благодушно вернулся в эту континентальную задницу, почти в Испанию и… и ничего! В течение многих лет мы слушали его проповеди в блеву, в блеву, извините ещё раз, в проклятом блеву, и о порно фильмах, и о телесериалах, и о пародии на истинную любовь, которую можно увидеть в парках, и прочая болтовня!
И я говорю ему, что, когда он жалуется на отсутствие священнических призваний в Алентежу, на отсутствие истинной религиозности у этого народа, так ему и надо, также потому что он, глубоко внутри, всякий раз, когда когда когда… когда говорил с местными жителями, испытывал этот старый тик, который привёз из Африки! То есть, Епископ обращается к алентежцам, как будто отдаёт приказы чёрным, некоторые заметили это с самого начала, и я не хочу сказать это точно, я ничего не имею против чёрных, но у меня кружится голова, так кружится, я падаю, чёрт, что, что, что, я никогда не чувствовал себя так…
…такое ощущение, что… в канун последнего Нового года… прямо перед тем, как я наблевал на лестнице в клубе… сейчас пройдёт…
Внезапно Анаклету открывает дверь. Преподобный Анаклету, как неприлично подслушивать за закрытыми дверями?
– Хотите, чтобы я вызвал полицию, Ваша Светлость?
– Нет, Анаклету. Спасибо.
– Должно быть низкое давление… или упал сахар, почему это должно было случиться со мной именно сейчас, – стону я на стуле.
– Принесите нам воды и сахара, пожалуйста. Да, Анаклету, принесите ещё кусочек флана, – говорит Епископ.
Анаклету быстро спускается по лестнице. Повернувшись ко мне, Епископ берёт меня за запястье.
– Как раз сегодня мне прислали один и у меня есть ещё три в морозильнике, не знаю, что с ними делать. Я могу дать Вам целый, если хотите.
Даже Епископ замешан в незаконном обороте фланов, от которых он уже потерял рассудок. Он считает мой пульс и одновременно говорит, я в шоке.
– Ну, всё в порядке, Ваш пульс вернулся в норму. И думаю, что я не ошибусь, если предположу, что человек, которого Вы «не можете простить» это и есть я, Епископ.
Вот дерьмо, да ты просто чума. Вот и вода подоспела, в кувшине. И ещё один поднос с огромным влажным свёртком флана.
– Хотите рюмочку ликёра, или десертное вино?
– Лучше нет [отвали].
– Тогда пришло время поговорить, – добавляет Епископ, передавая мне тарелку с кучей сладкого.
[не позорься]
* * *
Операция шельма II
Оказалось, немного понизился сахар. Это моя печень иногда смотрит вверх и спрашивает: а что насчёт сахара, хотя бы пакетик сахара из Куртисы завалялся в твоём похмельном кармане? Я очень благодарен за сладкое и на несколько минут я соглашаюсь с Епископом и пытаюсь понять его непредвзято. Выпиваю три стакана воды. Его жизнь тоже была не сахар, с тех пор как он приехал.
Не так давно в соседнем посёлке, в центральном парке, открыли спортивно-оздоровительный павильон и что-то вроде эстрады, и Епископ был приглашён, очевидно, чтобы благословить муниципальные инфраструктуры, зачисленный в качестве гостя в муниципальный совет, а чем закончился праздник? Байкерским шоу с лесбийскими сценами, я даже не понимаю вопроса.
Тининью был там и рассказал, что стоял на газоне рядом с мэром, его женой и маленькими дочками, когда две сисястые блондинки в одних кожаных стрингах поднялись на эстраду, вылили на себя полбочки пива и принялись слизывать друг с друга пену, пиво похоже на воду, где найдёт дырочку, стекает туда, пока не разрушит здание до основания. Всем настолько понравилось шоу, что даже местные гопники на дерьмовых мотоциклах, голодных цюндаппах Famel Zundapp – единственной на планете Земля, – съехались из окрестных деревень и выделывались всю ночь, вращались, делая вид, что взрывают свой деревенский мотор,
– Врууум-рууум-рууум-ПЛАК!!!
Вот таких благословений Епископ должен ждать от местного сброда. Кажется, он говорил кому-то, что даже в Африке можно наблюдать более высокий уровень религиозности среди туземцев (и именно по этой причине он где-то раз в два года организовывал пасхальные сборы, чтобы направить туда деньги).
Трудно хоть немного не согласиться со стариканом, который смотрит на тебя напряжённо, да, ему не комфортно.
Из-за всей этой воды, которую я выпил, мне теперь нужно в туалет, за дверью я слышу, как капает вода в унитазе, но попросить разрешение пописать в этих обстоятельствах уже перебор, как будто я собираюсь вынюхивать где именно и в каких условиях Епископ справляет нужду. Кроме того, я смогу продержаться ещё пять, максимум десять минут, всё, что я хотел сказать, я уже сказал.
– Если Вы хотите покопаться в прошлом, давайте поговорим о прошлом, прямо сейчас, с Божьей помощью, – вновь начинает Епископ.
Пять минут это так, на вскидку.
– В тот ужасный год войны… Я только что был назначен Епископом этой огромной территории. Всего несколько месяцев назад. Я был такой молодой, совсем незрелый! Понемногу я стал знакомиться с регионом, на своём мотоцикле. Да: на мотоцикле Епископ добирался до самых отдалённых мест, спрятанных в зарослях. И вдруг… Когда слухи о том, что проделывали португальские военные начали поступать вместе с первыми очевидцами происшедшего, я незамедлительно написал письмо властям, упомянув, если я не ошибаюсь о предосудительном на всех уровнях событии, подчёркивая какие катастрофические последствия будет иметь для всех нас его растущее распространение.
Я поднимаю пальчик. Он даёт мне слово, давая знак бровями, что я не должен прерывать его с такой лёгкостью.
– Катастрофические последствия или само событие? Такого рода формулировки создают путаницу… иногда.
– Путаница возникает только у тех, кто желает усомниться в наших словах. Те, кто позже забыли о нашей роли в процессе разоблачения, когда новость дошла до лондонского «Таймс» и до других газет по всему миру. Это было намеренное искажение того определения, которое было дано документу по результатам епископской конференции. Мы чётко заявили, что преступлениями такого рода, совершаемые вооружёнными силами, или Фрелимо, или кем бы то ни было, не могут не вызвать наше искреннее негодование и решительное осуждение, поскольку такое поведения напрямую противоречит самым основным законам здоровой морали и правам человека…
– Мы сейчас говорим о той самой Епископальной конференции, где утверждалось, что церковная иерархия не должна быть втянута в политику или содействовать какой-либо идеологии или политической партии? Будет ли разоблачение массового убийства 400 невинных людей «втягиванием» в политику?
– Вы ошибаетесь.
Этот Епископ снова начинает меня реально раздражать. А я очень вспыльчивый, все знают, как быстро я повышаю голос, иногда даже без всякой причины.
– Да неужели?! А когда главнокомандующий колониального округа, или военного, или как там ещё, докладывает, что в условиях проводимой военной операции произошедшее не представляется ненормальным, потому что это нормально, когда военные атакуют позиции повстанцев, которые атакуют военных? А что тогда было то, что произошло в так называемой «Операции Шельма»: нападение на лагерь повстанцев, которые нападали на десантников и спецназ? А когда они начали говорить, что Вилиямо даже не существовало, потом им пришлось признать, что там были деревни со странными названиями – именами местных вождей, старейшин деревни, которых даже нет на карте, и которые даже пишутся по-разному? Вириамо через «р», Вериамо через «е», Вирыамо через «ы» и через «у» на конце, и т. д.?
– Вы знаете много, и не знаете ничего. Я знаком с такой линией рассуждения. Я просто давно этого не слышал.
– А затем они попытались свалить вину на чёрных двумя способами. В первый раз, сказав, что повстанцы сами устроили резню.
– Это смехотворный аргумент, после обвинений жителей деревни в помощи повстанцам, – говорит Епископ, качая головой.
– Хорошо, мы наконец-то в чём-то сошлись. Во второй раз, заявив, что бойня была делом рук туземцев, но… местные солдаты, служащие в португальской армии, ребята, которых довольно трудно контролировать, когда их кровь кипит, как утверждал один высокопоставленный офицер, заявив, будто бы командующих, белых, как мы с Вами, там не было! Так было сказано миссионерам, так записано в докладе миссионеров.
– Я знаю, что Вы собираетесь сказать. Я читал эти доклады.
– А тот бригадный генерал, который сказал: эти дикари не знают смысла братства, вы прекрасно знаете, что среди чернокожих ещё есть племена людоедов! Чтобы нанести нам ущерб и подорвать престиж армии, они способны на что угодно.
– Я уже говорил Вам, что знаю эти доклады. Не проповедуйте Епископу…
– Но тогда ещё сложнее понять Ваше молчание! – взвизгиваю я. Неужели так сильна была зависимость от режима Салазара?! Уже через несколько месяцев это стало известно через «Белых отцов» и Брюгге…
– Иностранные миссионеры, которые хотели заставить нас занять позицию против Португалии.
– … позвольте мне закончить, пожалуйста! Это было даже известно через некоторых португальских священников, которые считают нормальным применять пытки к заключённым, палки для битья, раздробленные валиками коленные чашечки, подвешивания к потолку за кончики пальцев, хлысты из кожи бегемота,
[лучше, чем розги из айвы, или, чем высушенный пенис дикого быка?]
кастрированные мужчины с яйцами во рту! Землянки, набитые женщинами и детьми и подожжённые! И за то, что публично осудили войну во время службы, подчёркиваю – во время Пасхальной службы! – португальские священники предстали перед судом за измену Родине!
– Я был на этом заседании.
– Ах да? А чуть позже этот Епископ, Ваш коллега, опубликовал «императив совести» и вынужден был бежать: белые поселенцы забрасывали его камнями вплоть до самого аэропорта, чтобы больше никогда не вернуться! Думаете, они неправильно поступили, когда открыто восстали против злодейств и раскрыли правду?! Даже Иисус Христос однажды вышел из себя и изгнал торговцев из храма?
– Что за мешанина. Хотите знать мой ответ? Когда Англия увидела бомбы, падающие на Лондон, во времена Гитлера, она собрала своих лучших учёных в бункере, велела им забыть хаос разрушения наверху, и появился радар. Вы находите отсутствием здравого смысла сосредоточиться на сути вещей и следовать этому курсу среди полнейшей неразберихи?
– Я не понимаю.
– Бойня произошла ровно в тоже время, что и оглашение приговора португальским священникам. Я вернулся из джунглей и услышал доклад одного военного. Он рассказывал, что бойня – дело рук повстанцев, и в перерыве я подошёл к адвокату священников и сказал ему: как он может это поддерживать мне 400 человек надо похоронить?! Это был самый большой протест, который я когда-либо испытывал…
– Этого я, правда, не знал.
– Я пошёл к губернатору и сказал ему: после совершённого преступления на Вас лежит серьёзная ответственность за погребение мёртвых, чтобы избежать возможной эпидемии в городе. И если никто этого не сделает, я сделаю это сам, на своём мотоцикле и с лопатой в руках!..
– А он?
– В последующие дни мёртвые были похоронены военными с помощью бульдозеров. Потом я поехал в Кастель-Гандольфо, в Италию, чтобы лично поговорить с Папой.
– С Папой?… Что Вы ему сказали?
– Было бы интересно, но неслыханно, чтобы епископ раскрыл содержание личного разговора с Его Святейшеством, особенно тому, кто таким образом – обманом и подлогом – врывается в его дом.
– Я вижу. Ваше Святейшество считает, что сделал всё, что должен был сделать, и что делать что-то за кулисами также важно, как говорить в открытую.
– Правительство несколько раз просило Епископа опровергнуть резню. Епископ опроверг?
– Молчание – знак согласия, OK. Но, с другой стороны, из-за Вашего молчания убийцам всё сошло с рук, они убивали детей OK? а потом смеялись над этим, я скажу одной из Ваших фраз: недоверие, проявленное однажды, не смывается без тяжёлых усилий, OK?
Не упрощай разговор этими окэями, Штырь.
Тогда я вот что покажу.
– Хотите посмотреть, что у меня в кармане? Посмотрим, узнаете ли Вы это.
Я показываю ему гранату, ржавую сосновую шишку. Ресницы Епископа закрываются, он не двигается с места. Я, наоборот, чувствую себя желе на доске лодки в море пены. Я только нервничаю больше, чем в прошлый раз, когда я сказал, что, что, что я никогда так не нервничал, а это было совсем недавно. Я должен снова сесть. Или остаться стоять.
– Эта граната была там… она свидетель… она так и осталась на поясе одного из солдат. Одного из тех, кто убивал. Он также закапывал трупы. Даже сегодня он не выносит запаха Old Spice или Aqua Velva, одеколоном, которым он пропитался насквозь, вот такая была вонь. Кожа мёртвых трескалась, как скорлупа жареных каштанов, рассказывал мне его сын. Он отсюда. Граната оттуда.
– Будьте осторожны. Вы дрожите.
– Ваша Светлость всегда всё знает. Знаете, как она взрывается? Вынимаете это металлическое кольцо и и и ждёте пару секунд.
Дверная ручка медленно поворачивается, Анаклету, должно быть, что-то замышляет. Я кричу ему, как собаке.
– Анаклету, тихо!
– Не входите, Анаклету! Ждите внизу, всё в порядке, – приказывает Епископ.
Шаги отдаляются.
– Знаете, сначала я даже выдвинул другую гипотезу. Что вы пришли сюда с целью украсть облачения и одеяния, вещи исключительно дорогие и редкие… фасция, на этих длинных полосках изображён герб Австрии, Испании, они расшиты золотом… они были куплены у английских купцов нашим первым епископом… А всё остальное, исповедь, вопросы, которые Вы заранее приготовили, были частью плана. Простите мне эти мысли, это признак старости. Мы парадоксальным образом начинам больше привязываться к земным вещам, когда приближаемся к концу жизни. Но потом я увидел, что всё совсем не так. Сложнее и одновременно проще.
– Говорите, ну, говорите.
– Вы действительно думаете, что можете напугать меня тем, что у Вас в руках? Думаете, что напугаете того, кто пережил то, что пережил я? Вы знаете, каково это проводить годы подряд с тех пор, как я был рукоположен в качестве молодого священника, между двух фронтов войны, зажатый грубостью солдат и грубостью повстанцев? Можете себе представить, что значит остаться там после независимости и быть обязанным справляться с нетерпеливостью повстанцев, выскакивающих из джунглей, со всей их марксистской некомпетентностью, с лагерями смерти для тысяч других африканцев, которые встали на сторону или только подозревались в том, что встали на сторону Португалии в той войне?! Кто говорит о тех массовых убийствах и расстрелах?… А те мои двое миссионеров, которые служили только народу, учили детей и кормили стариков, приняли мученическую смерть, два дорогих друга, полных радости, которых я потерял, одного из них разрезали пополам катанами?
– Мы ждали мученичества.
– А Вы приходите сюда с ворохом заготовленных идей, со скромным списком книг и учебников, губительных для Вашей головы, думая, что имеете окончательный ответ на все проблемы этого мира и на прошлое, которое Вам не принадлежит. Как часто Вы выходили за пределы этой Вашей паралитической земли, что Вы уже успели повидать, Что Вы знаете о мире, сколько Вам лет?!
Прекрасные вопросы. Епископ висит надо мной, сверкает белыми глазами и, вот я дурак, я почти позволил ему отхватить у меня гранату. Вернее, вдруг я вижу, как его руки ласково обхватывают, как в раковину, мои пальцы. Я бегу к двери. Он продолжает.
– Вы хотите меня взорвать? Вы хотите дальнейшего уничтожения? Если Вы думаете, что это того стоит… Я спокоен, я даже благодарен, что Вы пришли. Удары молотом всегда болезненные, но жизнь продолжается. Вы, ты, сын мой, ты беспокоен. Возможно, у Вас есть глубоко укоренившаяся проблема, которую Вы перевели на Епископа. Но именно этому я служу и для этого служит нерушимое таинство исповеди.
Я встаю. Я хочу уйти отсюда. Я хочу, чтобы что-нибудь произошло, что не зависит от меня, от моих глупых поступков.
– Звоните в полицию, Ваша Светлость, я готов!
– Не буду, не могу и не хочу. Я только хочу, чтобы Вы отдали мне то, что держите в руках.
– Даже не думайте. Это останется со мной.
– Это худший из всех грехов.
– Хорошо, спасибо и уходите.
Я открываю дверь, Анаклету наверху лестницы, теперь он спускается на три ступеньки вниз, выглядывает только его голова, как у солдат во время перестрелки во дворце.
– Подождите! – просит меня Епископ, подождите!
У него болезненный сморщенный вид, но, к моему удивлению, его голос, становится ровным и механическим.
– Некоторые солдаты брали детей за ноги и швыряли их головой о дерево или стену рядом с деревенским двором, – начинает Епископ.
Среди многих детей таким образом погибли:
1. Думингаш (девочка, 1 месяц)
2. Шану (мальчик, 2 года)
3. Кулева (мальчик, 3 года)
4. Шипири (мальчик, 2 года)
5. Шума (девочка, 4 года)
6. Маконде (мальчик, 2 года)
7. Марку (мальчик, 1 год)
8. Луиза (девочка, 4 года)
9. Мариу (мальчик, 4 года)
10. Раул (мальчик, 4 года)…
Епископ запомнил список, не только имена и возраст детей, но и их полный порядок, включая точки, запятые и скобки. Возможно даже шрифт, которым это было напечатано! Он в какой-то момент своей жизни делал доклад об этой резне.
Анаклету выглядит как блоха, пытающаяся поймать первую попавшуюся собаку, но я перепрыгиваю через перила и Анаклету и бегом спускаюсь по ступеньками без Отче наш, Аве Мария или покаяния, в то время как Епископ, со слезами на глазах, стоит на коленях и продолжает зачитывать список, теперь раздел девственниц, изнасилованных перед смертью. Епископ смотрит на небо через слёзы…
Так погибли девушки:
1. Франсишка…
2. Домингаш…