Во время гигантского землетрясения, если бы я остался в целости, мне нравится думать, что я бы спас ребёнка: вытащил его из-под обломков, вытереть пыль с глаз, и сказал бы ему, не плачь, всё хорошо, я найду твою маму и папу, принесу тебе молока.

Я бы сделал это прежде, чем грабить банки, я так думаю, я почти в этом уверен, не знаю. Подожди! сначала нам надо добраться до высокого места, вдруг пойдёт цунами!

Когда я в первый раз приехал к тебе в Лиссабон с неразумной последней надеждой, ты показала мне Океанариум в зоне Экспо…, мне он понравился, в устье Тежу, здесь мой ручей с гор бежит к морю. Смотри, смешная рыба-луна, очень напоминает толстых людей, которых я знаю… а те злые акулы, улыбающиеся всеми своими зубами, наслаждаясь прекрасной прогулкой, они пришли посмотреть на меня через стекло. Если что-то не так с незнакомцем, звери понимают сразу, это как с собаками,

Апофигей понял это сразу. Акула – бык, я был быком.



[хочешь посмотреть, хочешь посмотреть, если я стукнусь головой об это стекло, то останутся две дырки]



Гигантский окунь продолжал дуть мне поцелуи, единственные, которые я получал в синем полумраке воды. А камбалы и морские языки, зарывающиеся в песок, маскирующиеся, как я, когда ты отправила меня домой на автобусе и единственное конкретное, что ты сказала, что однажды мы снова увидимся, я так рада, что ты приехал, хорошо выглядишь, я взглянул в зеркало, а ты уже кому-то звонила по телефону и выглядела спокойной.

Тогда позволь мне сказать тебе вот что, красавица: в этом Океанариуме может быть много рыб со всего мира, но не все, здесь нет большеротых окуней и карпов, как те, которые водятся у нас в запруде на Скалистом пляже, мы едим их жареными с соусом из кориандра, кости не чувствуются, их можно убрать ударом ножа – пальчики оближешь. Некоторые до сих пор незаконно ловят их динамитными зарядами, их много, у нас много рыбы.

И я тебе ещё вот что скажу: однажды гигантская волна обрушится на город и разобьёт гигантский аквариум, и вы все, многие из вас будут плавать среди миазмов канализационных труб и акул, от Белена до Экспо, грабители банков в Байше и стеснительные, неуклюжие студенты и гопники, которые грабят девушек.

– С таким выбором девушек здесь, мне интересна та, которая только хочет уйти.

Но меня раздражает надеяться на эту поездку в Лиссабон, я уже порядочно потратился… Последние капли Drakkar Noir на моей шее, хранившиеся несколько месяцев в холодильнике, чтобы не потерять концентрацию, его уже больше не производят. Я даже вступил в соревнование с другим пассажиром. Всё началось в семь утра: автобус выезжал из гаража, а мой соперник был тайным пассажиром: большая муха, которая села с внешней стороны стекла, шестью лапками укоренилась на уровне головы пассажира.

Мы проехали по шоссе, дул ветер, деревья гнулись, минуты шли, а кровавая муха стояла непоколебимо на своих маленьких ножках, с невероятной решимостью, только дрожала её голова с большими глазами, они видят нас раздробленными на шестиугольники, если не ошибаюсь.

Мы ехали сто километров в час, муха на своём месте снаружи автобуса демонстрировала цепкость мигранта, настроенного наладить свою жизнь. Остальное – пейзаж, Португалия – это Лиссабон.

Прошло три с половиной часа, а муха продолжала там сидеть, правда я немного задремал, не доезжая Вила Франка, а потом я потерял её. Возможно, она упала, или устала бороться, чтобы доехать до столицы, насекомое потерпело поражение к самому концу, возможно, ему нужно было помочь, а я этого не сделал. Мы оба остались одни в наших путешествиях.

Но мы не должны доверять мухам. Однажды, женщина рассказала моей маме:

– О, нет!!! Сегодня случится несчастье. Я видела овода.

– И что?

– Это не к добру. Однажды утром я увидела овода, а вечером умер мой муж.

Её муж умер вечером, потому что не умер утром, или накануне ночью, или неделей раньше, он был пьяницей с печенью размером с газовый баллон.

Но если вина лежит на оводах, что тут поделаешь? Столько мух, которых ты видел на свете в детстве из окна своей комнаты, на козьем дереве, эскадроны, роящиеся над кровью мёртвых животных на Пасху, каскад обезумевших мух. Слишком много трагедий за раз.



Я иду вдоль летней террасы студенческих баров. Здесь на старших курсах, или полу-старших… средне-старших… полу-младших… обучают всему, что есть, студентов с севера, центра и юга страны, но многие, главным образом, осваивают игру в бубен. Они носят чёрные плащи политехнического института с капюшоном и ленточками, скрученными в виде медали, и надеются найти работу в какой-нибудь стране игрушек, ну, удачи. Но, так как этот день ещё далеко, они уже сейчас пропускают несколько шотов, и таким образом успешно погружаются в их новую среду обитания, и всё это довольно забавно.

Именно крыша летней террасы студенческих баров невероятным образом погубила внука того могильщика, который в свою очередь отравился. Внук могильщика основательно напился и решил вздремнуть на верхней части опорной стенки, но ему приснился какой-то кошмар, и он плашмя упал на булыжники с четырёхметровой высоты.

– Кажется, даже я не верю.

– И я, как это вообще возможно. Он так и не очнулся от своего последнего сна.

Запомни одно: фиглярские смерти всегда наследственные. Сейчас муниципалитет проводит ремонтные работы, роют канавы, которые выглядят как траншеи Первой мировой войны, до мемориального музея поэта Режиу, там, справа. Большие изменения, не сомневайся, стряхни пыль с ботинок и иди по этому пути.

В тысяча девятьсот пятьдесят каком-то году газетный обозреватель С. Жуниор опубликовал серию сатирических сообщений об инцидентах, которые могли произойти здесь 50 лет назад (получается, более ста лет назад для нас). Он озаглавил их «Воспоминания Пустобреха», наглого и пьяного персонажа, который рассказал газете среди бесконечной околесицы о местных жителях, о том «празднике конца света» в честь прохода кометы Галлея. Некоторые идиоты влезли в долги, просадив все деньги на вино, закуски и даже на фейерверк, потому что не рассчитывали, что наутро следующего дня придётся платить.

Дед Пустобреха рассказал ему, что на 50 лет раньше всё было так же как и тогда. Старик был готов поспорить, что через 50 лет всё будет точно так же, что-то из этого его внук подтвердил своим собственным опытом. Однако прошло более 50 лет с тех пор, как С. Жуниор опубликовал воспоминания Пустобреха и, по моему мнению, всё повторяется в точности, если не в точности…, ай, чёрт, подвернул ногу из-за этой фигни.

Это – канавы от работ, финансируемых европейскими фондами, новые траншеи Войны за развитие. Хорошая попытка, но мышление людей, друг мой, перестроить труднее, чем исторический центр города.

Заметь: это явление обратное опустыниванию, иногородние студенты – это часть плана как сделать больше детей и затем убедить их здесь остаться и создавать рабочие места, не надо видеть только плохое, Штырь, и не говори за других, никто не зафрахтовал твои суждения. Ты говоришь, как самоуверенный иностранец.

Ok. Поэт Режиу, когда пришёл в город – а он был с севера, где такие вещи почти не происходят – ждал две, может быть, три недели, прежде чем начать говорить о самоубийстве.

Думать о том, чтобы лишить себя жизни. Говорить о самоубийстве.

Думать о том, чтобы лишить себя жизни.

Он очень хорошо вписался в свою новую среду обитания.

На мой взгляд, он уже написал своё лучшее стихотворение «Чёрная песня», которое обычно читают в шутливом тоне резким голосом:

Я не знаю, куда я иду,Не знаю, зачем я иду– Я знаю, что туда не дойду!

в захватывающем финале, где говорится об отказе человека быть похожим на всех остальных, быть таким же как те, кто зовёт его «туда!», на тех, в жилах которых течёт старая кровь их предков. Поэт хочет следовать своим путём, проникать в девственные леса, он любит горные потоки и пустыни, и чувствует пену, и кровь, и пение на губах, это – поэзия в её самой острой форме, это заставляет хотеть прыгать через овраги.

Но среди стольких стихов, пьес и эссе, ему удавалось, как мне кажется, сочинять разнообразную дребедень, вирши, где появлялись арлекины, архангелы и менестрели, хорошая тема, какой бы она ни была, а также эротический бред без практического содержания и предсказуемое религиозное ханжество холостяка, всегда отвлекающее Бога от его занятий

Ты, нет! Ты не можешь оставить меняБез Тебя и ни с чем на свете!Для чего весь этот тревожный набат?Но как Ты смеешь оставить меняВедь мы в неразрывном дуэте!

Всё это не совсем моя тема, я, к тому же, не большой специалист по рифмам, как ты знаешь.

Я знаю, что он исповедовал идеи Пятой Империи, предполагаемого возвращения величия Португалии, оказывается, он написал пьесу о короле Себастьяне и коллективном самоубийстве своего народа. «Каждый погибнет с Вами», предупреждают они юного короля перед битвой при Эль-Ксарь-эль-Кибире, но половину из этого люди не понимают, да и не хотят понимать.

Нам больше по душе пивная крепость, чем Королевская крепость. Первая крепость опрокидывается быстрее, – будем!

Поэт Режиу стал здесь преподавателем в лицее и пребывал в глубоко подавленном состоянии не из-за того, что так получилось, а из-за того, что не так не получилось, ни есть, ни будет, и подумывал убить себя.

В городе, в котором он когда-то страдал от того, о чём мне будет стыдно кому-то рассказывать.

Но с годами он привык, и те, кто знал его и его строгий, язвительный характер, утверждали, что он не хотел жить в другом месте и даже ненавидел большие города.

Основой этих изменений стал дом.

Его представление об уютном жилище свелось к внушительному особняку, который можно было бы наполнить распятиями. Он нашёл его, снял и расположил в нём распятия. Старый пансион из толстого камня, обращённый к кладбищу, стоящий вплотную к вонючим конюшням Национальной гвардии. По субботам и воскресеньям он выезжал с шофёром и колесил по полям, от фермы к ферме, от горы к горе, кажущиеся синими на издалека, убеждая, как он говорил, старикашек продать ему религиозные побрякушки за две копейки. Он спас много художественно-религиозных сокровищ от сожжения в крестьянской печи зимой.

Солнце на окнах, темнота в углах. Дом грубый и красивый, как он любил, словно бы сделанный специально, чтобы жить в нём.

По правде говоря, в его доме бросает в дрожь от распятий. Распятия из дерева, из глины, из металла, Христос изящный, грубый, изысканный, безмятежный, мучающийся, Христос, возмущённый своей ролью Мессии, Христос, не верящий в воскрешение, Христос с оптимизмом смотрящий на это, Христос старый и современный, европейский и азиатский, сотни распятий, есть даже одно из слоновой кости с рубиновыми каплями крови. При входе нужно купить билет, кроме тех, у кого льготы.

Из восхитительного окна дома он наблюдал, как проходят похоронные процессии, кладбище прямо напротив, гигантские пальцы кипарисов указывают на небо, этот балкон – поэтический кинотеатр.

Крошечный гробик – милая шкатулка,Немного больше, чем коробка конфет.Серебряной нитью края его сшиты —Маленькой девочке был бы браслет…А её подружки, там, со двора,Пусть вместе идут.(…)Молодой человек, отец ангелочка, рядом,Рука об руку с женой, идёт, качаясь;И во взгляде его, залитым ядомНе знаю, что видит он – отрекаясь.(…)

[левая нога немного торчала наружу, левая нога немного торчала наружу]



Однажды, пока ничего не предвещало второго приступа совершенства после «Чёрной песни», Поэт Режиу написал свою знаменитую «Балладу» о нашем городе, сделав так, что имя этого города никогда больше не будет никем забыто, только если по злому умыслу.

Он заглянул внутрь себя и поймал нас на месте. Он поймал нас, потому что он сам был пойман нами, мы были им, нам всем дул этот вредоносный ветер в лицо.

От знойного ветра зюйд-осте,(Сюда идёт зюйд-осте!Что наполняет сон страхамиВызывает жар, дробит кости,Давит душевную боль в груди,И сбивает с ног сбившихся с пути,Верёвка, на которой они повесятсяУже на балке на чердаке…)

Маленькое семя, переносимое ветром, чудесным образом падает в горшок с гвоздикой, которая никогда не цветёт. Веточка здесь, нежный лист там, и вскоре маленькая акация возрождает волю к жизни в человеке, который разочаровался в людях, жизнь равносильна смерти, живой труп, объясняет он, и вдруг, словно он написал стихи или у него родился сын – уроки, извлечённые из прекрасной «Баллады».

Может быть, оно даже страдает излишним качеством.

Едва ли он знал, что через много лет после его смерти, именно эти милые маленькие акации, мимозы жёлтыми помпонами рассеивающие пыльцу, будут размножаться и умножать аллергию через горные леса, выселяя из своих корней другие деревья, любимые поэтом – оливы и дубы, среди ветров и скал.

А ещё позже, уже после мимоз, наступят летние лесные пожары. Ты когда-нибудь был рядом с пожаром? На высоких соснах, поднимаясь по горам от кроны к кроне, огонь порождает причудливые завихрения. Он движется так быстро, что кажется, что мы бежим за ним со всех ног. Его порывы – укрощённый ужас: щит ветра и электрическая кофемолка совместились внутри головы. Очень жарко, думаешь, что хорошо его знаешь, но он гораздо больше.

– Я хочу, чтобы всё это дерьмо сгорело!!! – кричал один наследник в ночь больших пожаров.

Но в ту невероятную ночь город поднялся, чтобы спасти горы, когда их верхушки напоминали взрывающийся вулкан, и сотни мужчин оторвали свои задницы со стульев летних кафе, взяли инструменты и бегали, копали, резали и тушили, делали то, чего раньше не замечали друг за другом, в трагической радости, только в тот раз, как исключение, глаза их горели, когда огонь отступал.

Огонь – предатель, он притворяется мёртвым, прячется под сухими сосновыми иголками и сорняками, продолжает гореть под землёй, чтобы вылезти на поверхность, как только мы отвернёмся. Необходимо тушить его полным ведром, или давить подошвами как мы делаем со сколопендрами и скорпионами, которые появились на Земле уже 400 миллионов лет, задолго до динозавров.

Даже Скала, когда-то обильно покрытая вековыми деревьями, теперь сухая и лысая как голова после химиотерапии.

Обрати внимание. Облако пыли, миниторнадо, спускается с креста на дорогу. Если не следить, вскоре Скала перенесёт пересадку жёлтых акаций и будет напоминать парик клоуна.

Но ветер со стороны кладбища утихает. Ночь приближается.

* * *

Меньше чем завтра

Старая надпись гласит, что мы должны снять головной убор в знак уважения к покою усопших. У нас, если можно так выразиться, Лиссабонское кладбище. Это крохотная копия, проспекты сокращены до улиц. Сто-двести лет назад богатые горожане и дворяне снаряжали экспедиции к столичным кладбищам и возвращались весьма довольные с макетом склепа, которая им пришёлся по душе. Какая радость в тех семействах, когда был заложен первый камень в дом вечности.

Самые богатые даже нанимали итальянских строителей, каменщиков и скульпторов, работавших на Лиссабонских кладбищах Празереш и Алту ди Сан-Жуан; говорили, что они привозили камень из Италии, когда у нас есть мраморные и гранитные карьеры, признанные одними из лучших в мире, на расстоянии менее 80 и 40 километров соответственно. Но быть богатым вдалеке от центра накладывает ещё больше воображения и отрешённости.

Эти тихие улочки окружены домами, садами, церквями и зданиями, которые похожи на налоговые реестры. Это тихий и упорядоченный мир.

Костница семьи Помбу: один сын умер в 17, другой в 14, третий в 13, ещё один в 2 года, их фотографии в шортах и лаковых сандалетах, а их родители прожили долгую жизнь, они похоронили здесь всех своих сыновей, и в конце концов упокоились и сами, закольцевав семью Помбу.

Могильная плита с инициалами Е. Т.: Чужой Спилберга, высеченный в граните, указывает самым длинным пальцем на компьютер, вмонтированный в камень, над которым фотография мальчика в очках, увлечённого своим занятием. Надпись на экране компьютера:



Этот мечтатель страдал, пока боролся, он жаждал знаний и совершенства, он обладал заметным упорством и большим способностями, чтобы достичь своих целей.

Он был гордостью нашей жизни.



Компьютер из старых моделей. Сегодня у любого мобильника память больше.

Любопытная дата на камне: человек, который умер в день, когда я родился, мы никогда не встречались при жизни, у нас было только несколько часов вместе?

Это, несомненно, спокойный и упорядоченный мир: в нём есть даже ясли для детишек. Справа вниз по склону – пространство «ангелочков». Вот где старый могильщик оставил гнить младенца, вынув его из крохотного гробика и переложив тельце в обувную коробку – левая нога торчала наружу.

Я останавливаюсь возле каменного ангела и на фото вижу малыша с двумя молочными зубами, всего с двумя.



Мы любим тебя больше, чем вчера и меньше, чем завтра.



Прекрасный эпилог… эпитафия… как это правильно? Кто-то говорит у меня за спиной.

– Это прощание родителей. Одно из самых востребованных

– Прошу прощения…?

(кто это?)

– Ты меня не узнаешь? Я тоже едва тебя узнал, Штырь. Это я.

– Это ты, Изайаш?! Мы не виделись целую вечность!.. Что ты здесь делаешь? Ты … к кому-то пришёл?

– Я – могильщик.

– О-о.

Могильщик, Изайаш наш могильщик. Парень, который был моим одноклассником – наш новый могильщик. Он всегда говорил, что всем нужно успокоиться, говорил только, чтобы нас успокоить, своим пронзительным и острым голосом кларнета, обещающего лучшие времена.

Я даже не знаю, что и сказать.

Он по-прежнему напоминает симпатичный гвоздь, это внушает доверие. Но, в любом случае, некоторые вещи…

– А ты чем занимаешься, Штырь?

– Я… я так просто хожу…

– Что ты делаешь?

– … просто хожу, всё круто.

Я ковыряю ботинком землю, давай сменим тему.

– Разве ты не был пожарным, Изайаш?

– Я и сейчас остаюсь, если потребуется. Я долго служил в Эворе, в конторе, но контракт закончился. Потом устроился здесь на фабрику шерсти, но она закрылась из-за китайской конкуренции. Китайской и другой.

– А, вот как.

– Знаешь, как непросто сейчас найти работу.

– Да, да.

– Жить здесь – просто какой-то кошмар, и с каждым разом становится всё хуже.

Да, становится.

[ради Бога, закончим этот разговор]

– Слушай, Штырь, помнишь, я в школе в последнем классе должен был уйти раньше… мне всегда было интересно: как ты так сдал экзамены, чтобы вылететь?

– В классе было очень жарко.

По крайней мере три балла из 20 должны были растаять во время экзамена, попробуйте объяснить «Критику чистого разума» или теорему Пифагора, жарясь на солнце. Квадрат квадрата квадрата равен квадрату.

Что б её, эту метафизику в классе при 47 градусах. Шведская средняя школа в центре Алентежу любого заставит убить.

И вообще, какой смысл уезжать из города? чтобы совершать грустные поступки? как та пастушка коз с гор, из района Тысячного Человека, которая «иммигрировала» в Лиссабон, через два года она вернулась, и рассказывая о своих новостях, упомянула, что в тот самый день она увидела на дороге … каких-то… каких-то животных…

– …ай, как называются те животные, такие с рожками на голове?

– Улитки?

– Нет, ай…, такие большие, с шерстью, ходят группами, за ними часто идёт собака…

– … козы, козлята, козлы?…

– Точно!

Легко совершать грустные поступки, когда уезжаешь из города.

– В классе было очень жарко.

– Да, Штырь, это факт. Печка, эта школа, печка. А зимой холодильник. Каждый раз, когда вспоминаю.

Изайаш всегда был человеком беззлобным, настолько, что продолжал свою блестящую серию дьявольских вопросов:

– А твоя девушка…? Она здесь?

– Она там. Она в универе.

[давай сменим тему сейчас сейчас сейчас]

– Прости, Изайаш, не злись, но как такой парень как ты, стал могильщиком?

Ничего особенного, как любая другая работа, говорит он. Только сложнее, когда земля становится очень сухой летом, или замерзает зимой. Но технике копания научаешься мгновенно.

– Ну и… тебе нравится?

– Люди делают из мухи слона, когда речь идёт о смерти и мертвецах. Однажды появилась здесь вдова, она очень боялась, хотела, чтобы я ей открыл могилу мужа, потому что он начал являться к ней по ночам, и она решила, что покойник убежал из могилы. А я сказал ей успокойтесь, успокойтесь, этого не может быть…

– Очень хорошо помню, как ты так говорил.

– … Ваш муж никогда не был привязан к Вам при жизни, а после смерти докучает Вам?

– Слушай… Правда, что некоторые люди просыпаются в гробу, потому что они не умерли, когда их похоронили?

– Говорят, что бывает. Говорят!..

– Скребут гроб изнутри?

– Конечно.

– И что делать?

– Ничего. Это ошибка врача, который подтвердил смерть, но, пойди узнай кто. Семь лет спустя, когда такое обнаруживается, мы просто собираем кости в коробку и всё, притворяемся, что ничего не было.

Посреди этого разговора мы пришли в уголок ветеранов войны, закуток, где одним солнечным днём отец Шику будет похоронен с почестями. Он откладывает этот момент удачно и осторожно. Друзья, участвовавшие вместе с ним в резне в Вилиямо, растрогаются, он, без сомнения, был одним из самых безбашенных, настоящий товарищ.

Дальше на этом месте – могилы тех четырёх ребятишек, погибших в автомобильной аварии по дороге в Лиссабон, они лежат в ряд как во время войны, об этом ты плакал. На всех португальских кладбищах следует создать отсек бывших автомобилистов в память о тех, кто отдал свои жизни, чтобы Португалия могла удерживать мировой рекорд каждый год.

– На самом деле, когда появилась вакансия могильщика, – продолжает Изайаш, – у меня даже были трудности с приёмом на работу из-за избытка квалификаций. Но я был готов копать, ворочать камни, резать мрамор, мне двоих детей растить.

– Двоих детей? Когда ты успел сделать двоих детей?

– Сначала сделал одного, потом второго, эх, эх. Старший уже умеет читать.

– Уже умеет читать?!.. А сколько тебе лет?…

– Полагаю, что столько же, сколько и тебе. Сколько тебе лет?

Хороший вопрос.

И Изайаш продолжает:

– Ты немного поправился…

– Думаешь?

– Я сначала тебя даже не узнал, когда увидел, как ты вошёл, такой раздутый, что почти закрыл солнце… Это не ты, Штырь. Ты всегда был худой как зубочистка. Выглядишь уставшим. Я выгляжу также, когда не высыпаюсь.

Уау, сейчас ты скажешь, что я чокнутый…, что я потерял ощущение времени и проходящих лет, что я превратился в бездельника с трясущемся тройным подбородком, неряха, заглядывающий на дно стакана, разглагольствующий сам с собой обо всём на свете из года в год… о смерти с болезненной лёгкостью, словно бы это шутка, грубость, обыденность, где ты научился так рассуждать, и никого в этом нельзя обвинить, ни Бога, ни Вселенную, ни пурпурное и гнилое Небо, ни город, вина только твоя…

В общем, неприятная личность.

– Я обманчиво толстый, Изайаш. Просто отёк под шеей. Через неделю снова стану худым, надо только меньше есть. Так ты заменил того могильщика, который отравился?

– Нет, это было совсем давно. Он не остался здесь, он был похоронен у себя в деревне, за горами. Но эта ерунда продолжается, люди всё время меня спрашивают об этом.

– Знаешь, я его видел, сразу после того, как он принял яд? Мы играли в футбол, в субботу утром. Могильщик был синий, язык наружу.

– С таким ядом без вариантов.

– Не совсем так, Изайаш, – говорю я, довольный собой, – недавно был случай, который благополучно закончился, там, на горах, на дороге возле «Бессмертия».

– Возле «Бессмертия»… а, понял.

– Один фермер обедал со своим 11-летним внуком, а у мальчика не все дома, и вместо того, чтобы есть, он схватил нож и приставил его к горлу, говоря, что сейчас убьёт себя, а дед кричит ему «прекрати это», весь на нервах.

– Вот чёртов пацан, Штырь. А дед отравился из-за этого?…

– Подожди. Дальше внук берёт игровую приставку из этих переносных японских, подарок на день рождения, и начинает играть… плинк… плонк… плинк, плонк… А дед «прекрати это!», а внук плинк, плонк, плинк, плонк… А дед «прекрати это!», «прекрати это!», тогда старик спокойно встаёт и спускается к ручью, а через час возвращается, весь бледный, и говорит «я не хочу так умирать», а его жена «ай, Манэл, ты ведь не сделал никакую дурость?» Они успели заставить его выпить три литра молока, чтобы его вырвало, да и скорая приехала вовремя.

– Повезло.

– Для меня самое интересное в этой истории – это сочетание японского GameBoy с 605 Strong, внук с современными технологиями и дед-крестьянин с ядом для колорадского жука… Переход от старого мира к современному, где в равной степени опасно и сложно жить, ага?

– А… слушай, я должен пойти убрать инструменты в подсобку. Я уже почти ничего не вижу, темно. Извини, Штырь, я должен закрывать кладбище.

– Я тоже уже ухожу. Только одна вещь, из любопытства… Если кто-то умрёт сегодня, или на этой неделе, где он будет похоронен?

– Там, сзади нас, в 19 секторе, новом. Всегда есть две или три ямы на всякий случай.

– Понятно. В твоей работе никогда не знаешь.

– На самом деле, я делаю это почти постоянно. Один или два раза в день, гарантировано. Приходи почаще, Штырь. Был рад тебя видеть, если что-то нужно, ты знаешь, слушай, дам тебе свой мобильный.

– У меня сейчас нет мобильника. Но договорились. Я выйду здесь, пока.

Изайаш – могильщик, это не случайно.



[…]



Я уже выбрал яму. Я прекрасно в неё помещаюсь, сидя, лёжа, даже стоя. Хорошая должна быть жизнь у крота, роешь, прорываешь туннели, грызёшь корни, и никого не видишь и никого не встречаешь. Когда здесь хоронили учительницу Катарину, очень гуманный человек в моём представлении, она лежала несколько минут в открытом гробу с платком на лице, но фотограф лиссабонской газеты снял его и начал щёлкать в истерике фотоаппаратом,

– поймал девчонку, уже поймал девчонку!

а ты, дебил, не побил его, потому что другой журналист его заткнул. Он ничего ему не сказал, только вырвал фотоаппарат и посмотрел ему в глаза, есть вещи, которые не обязательно, да и не нужно говорить.



[…]



Звенит колокольчик, длим-длим-длим-длим-длим. Я вытягиваюсь, очень тихо.

– Мы закрываем, мы закрываем! Штырь, ты ушёл?… Ты где шляешься, чувак? Пора, мы закрываем!

Длим-длим-длим. Могильщик Изайаш уходит. Скрипят большие ворота, ключ поворачивается на два клика.

Здесь уютно, я даже соорудил небольшую подушечку из плодородной земли, сдобренной мышцами и внутренностями. Цветы распускаются на клумбах.

Хочу спать.



[…]



Глубокая ночь. Кузнечики и цикады поют очень громко… высокий электризованный звук… факс или модем былых времён. В тишине мёртвых, насекомые Алентежу общаются с бесконечным небом, ало, Млечный Путь, как там покойники, у нас на кладбище всё спокойно, отправьте сообщение о получении.

Свечение… зелёное, исходящее от земли рядом со стеной… молодец… delirium trememns?! как позорно, если бы ты сейчас стал видеть тающую зелёную слизь…

Подожди, это естественная фосфоресценция кладбищ летом. Раньше мальчишки приходили сюда, (кто убегал, тот неженка), наблюдать за зелёным свечением мёртвых тел, люди-спички, зажжённые в земле, огни-пустышки, тут и там, вот так и верят в привидения и в то, что души поднимаются на небеса. Бог исчезает при дневном свете. Мы – светящиеся черви, блуждающие по ночам, но только крупные, и почему бы тебе не почесать репу, Штырь, Человек-Тянучка, Жёсткий Стейк, ты потратил весь день на дерьмовые рассуждения и теперь этот день окончен.

Сделай одолжение: посмотри на себя, как иностранец. Отличная идея.



[…]



Огни авиалайнера на десятикилометровой высоте и гул реактивных двигателей, как мебель, которую таскают этажом выше. Самолёт летит из Лиссабона туда, где будет завтра.

Однажды, в поле, мы принесли пять эмпанад на две большие бутылки по пять литров красного и по прошествии определённого времени, не знаю, был ли это Калека… или Сундук или Тунел или может Дикий Хряк, нет, это был Пардока, полагаю, или Банан, один из них, подожди, Паррейрита и Жвачка тоже были там, и кто-то сказал, может, это действительно был Жан Вальжан:

– Посмотри на этот самолёт, так высоко.

– А если он сейчас взорвётся в воздухе?…

– … И сюда упадёт неповреждённая стюардесса!

Если бы ты сюда нетронутая упала.

Очень мало вероятно. Все статистики и цифры снижают вероятность.



[…]



Она почти выпрыгивает сама по себе из куртки тебе в руку, ещё и маленькая булавка. Ржавая металлическая шишка устала сидеть в кармане, начиная с Африки, до которой им нет дела.

Предохранитель.

– Клик, клак.

Смотри, проще открыть, чем большинство пивных банок, теперь считай десять, девять, восемь… по-настоящему приятный сюрприз…

… шесть, мы – часть завоевания космоса, Скелетон… четыре, три… нужен только эпилог… эпитафия? не имеет значения.



Не пропусти следующий эпизод.

* * *