Она посмотрела на Джули:
– Тебе еще что-нибудь нужно, Джули?
Девочка покачала головой:
* * *
Свой роман я представляю себе так.
– Я очень рада, что Джером в порядке.
Часть I: Я
Детство и юность, Лео, Каспар, роды, бегство, учеба и книжный магазин, Индия, ювелирные курсы, кулинария, путь к писательству, писательство как поиски
Часть II: Поиски
Поиски Паулы, разговор с ней, след, вехи этого пути к цели
Часть III: Она
Наконец в один прекрасный день я стою перед заветной дверью, стучу в нее или звоню, и мне открывают. Она, или ее муж, или ребенок.
– Ему повезло. Череп у него куда крепче, чем они думали. Он еще в больнице, но доктора заверили меня, что он поправится. Переселим вас с ним в одну из квартир Бюро, как только сможем.
Я говорю, что хотела бы поговорить с ней. Меня спрашивают о чем. Я прошу разрешения войти, чтобы не объяснять все на пороге. Ребенок кричит: «Мама! Тут какая-то женщина хочет войти и что-то объяснить!» Появляется она, смотрит на меня с недоверием. «Слушаю вас». Я говорю, что это долгая история и мне не хотелось бы рассказывать ее, стоя на пороге или в прихожей. Может, она спросит, не случилось ли чего-нибудь с ее мужем, не связан ли мой визит с проблемами дочери в школе, или жалобами соседей, или еще какими-нибудь вещами, которые отравляют ей жизнь. Я отвечу, что нет. Она впустит меня в квартиру, и мы будем стоять в кухне. Я хотела поговорить с ней с глазу на глаз. А если она скажет, что хочет говорить со мной в присутствии мужа? С чего мне начать? Известно ли ей, что ее нашли на пороге дома священника или сиротского приюта на Балтийском море? Это я подбросила ее чужим людям. Я ее мать. Я, конечно, не могу дать ей теперь задним числом все то, чего лишила ее, но, если я могу хоть что-нибудь сделать для нее, хоть что-нибудь дать ей, я была бы рада такой возможности. И если в ее жизни нашлось бы хоть какое-нибудь место для меня, я была бы ей благодарна.
– Мне надо догонять в школе, – призналась Джули.
Наверное, мне стоит заранее приготовить записку с моим именем, адресом и телефоном на случай, если она меня тут же вышвырнет? А что я скажу, если она не вышвырнет меня, а просто выслушает с холодным презрением? «Извините»? «Мне очень жаль»? Не знаю, жаль ли мне и насколько мне жаль? Прошло столько времени, эта боль стала частью меня, срослась со мной. Я могу сказать ей, что понимаю ее враждебные чувства ко мне, достать из кармана записку, положить ее на стол и уйти. Если она, выслушав меня стоя, вдруг сядет, предложит сесть и мне и спросит, почему я это сделала, мне придется рассказать все как было. Если она после этого скажет: «Значит, вы предпочли жить на Западе, бросив меня здесь?», я пожму плечами. И еще раз объясню, что Лео был мне настолько противен, что я не хотела ее рожать и если бы смогла, то сделала бы аборт, даже если бы осталась в ГДР. Кроме того, я всего лишь уготовила ей судьбу, которая выпала на долю тысяч детей во время и после войны. А что я скажу ей, если она спросит, зачем я, собственно, ее искала? Я, конечно, могу заплакать и сквозь слезы сказать, что у меня болело сердце за нее, за мою дочь, плоть от плоти и кровь от крови моей, родную душу в буквальном смысле этого слова, ближе которой у меня никого нет. А что потом?
Вэнс покосилась на Роби:
Все это праздные вопросы. Мне нужно не фантазировать, не пытаться представить себе эту встречу, а приближать ее. Чего я боюсь? Что уже от одного вида ее дома, в дверь которого я постучу или позвоню, у меня подкосятся колени? Что перед лицом судьбы моей дочери, услышав ее упреки и обвинения, я все же почувствую свою вину? Такую страшную, что не в силах буду ее вынести?
На моем столе уже несколько дней лежит невскрытое письмо из бризенской ратуши.
– До чего безответственна эта молодежь!
* * *
Джули бросила взгляд на Шепард, потом на Рил:
Паула жива. Отработав несколько лет участковой сестрой, она после объединения Германии познакомилась с одним берлинским врачом, которого очень интересовала Германия по ту сторону стены и который, желая увидеть ее своими глазами, в выходные дни колесил на машине по восточногерманским городам и весям между Балтийским морем и Рудными горами, Эльбой и Одером, пока в конце концов не застрял в Бризене из-за какой-то поломки. Они поженились и открыли в Ритцове маленькую практику, единственную во всей округе. Доктор Мартин Люкенбах стал настоящим сельским врачом, а Паула Люкенбах стала его ассистенткой, совмещая новое поприще с работой участковой сестры. Даже выйдя на пенсию, они вместе продолжали оказывать медицинскую помощь жителям окрестных деревень. Их адрес: Ритцов, Церковная площадь, 1.
– Так где твоя настоящая дочь?
Хорошо, что я написала лично бургомистру. Он охотно сообщил мне все, что знал о моей старой подруге. Она как участковая сестра пользуется уважением и любовью у своих земляков, ее всегда приглашают в Бризен на маленькие и большие торжества, и иногда она приезжает. Уже в немолодом возрасте она родила сына. Тот выучился на врача, и родители надеются, что он в ближайшем будущем продолжит их дело, возглавив практику. Молодежь ведь сегодня не стремится в деревню. Но Детлеф Люкенбах довольно помотался по свету и теперь, вполне возможно, осядет в родных краях.
Я навела справки – два часа на машине или три часа двенадцать минут на поезде, потом еще одиннадцать километров пешком или на такси. Я поеду. Но сначала допишу первую часть романа, переработаю период от Лео до возвращения из Индии, дополню то, что было до и после того.
Рил опустила глаза и тихо сказала:
* * *
Прошло уже около месяца. Я не сделала ни того ни другого. Я каждый день колесила по городу на велосипеде, хотя не люблю, когда пальцы не гнутся от холода или течет из носа. В остальное время я, как парализованная, сидела за столом, смотрела во двор, на голый каштан, на соседние дома, на колокольню. У тебя депрессия, ты должна с этим что-то делать, сказал бы Каспар, если бы увидел, как я провожу время, но я стараюсь сделать так, чтобы он этого не видел, и поэтому он думает, что я просто слишком много пью. Он прав, я пью слишком много. Ну и что?
– Я не знаю. Я отдала ее на удочерение много лет назад.
Я еще раз перечитала написанное. Сколько времени и сил я потратила вначале на поиски, сбор материала, комментарии! А нашла лишь то, что давно знала без всяких поисков. Воспитательно-исправительные дома и лагеря для трудных подростков в ГДР по духу своему мало чем отличались от всего остального. Рестораны, книжные магазины, университеты, железная дорога – все было отмечено печатью уродства, убожества, узколобости, поднадзорности, унизительности, депрессивности. Я могла бы обойтись без этой подготовительной работы. Все равно это была глупейшая затея – узнать, представить себе все самое страшное, что с ней теоретически могло случиться, чтобы действительность не оказалась еще страшнее. Если бы сейчас была зима, я бы сожгла всю эту писанину в печке.
– Почему? – хотела знать Джули.
Все мои стихи поместились в одну тонкую тетрадь. Я сунула в нее камень, обмотала кожаной лентой-застежкой, пошла в Тиргартен
[27] и бросила тетрадь в Ландвер-канал. Она проплыла несколько метров, словно стихи хотели еще немного подышать перед смертью. Потом они смирились со своей участью и пошли ко дну. Хоть Клаус любезно предлагал мне опубликовать их, ни одно из них недотягивало до того уровня, который меня устроил бы.
– Потому что сама была еще ребенком и у меня не было работы. А та работа, что появилась потом, для женщины с ребенком никак не подходила.
А роман? Почти за десять лет пара десятков страниц? От разочарования и злости я швырнула компьютер в стену. С тех пор я не нахожу в нем рукописи романа. Я пока еще могу на нем писать, но каждый раз, когда я сохраняю файл, раздается характерный звук и текст исчезает с экрана. Как будто все, что я пишу, улетает в какой-то бездонный колодец. Наверное, компьютер можно отремонтировать. Но то, что роман ускользает от меня, проваливается в какую-то бездну, меня совсем не удивляет. Может, теперь я смогу продолжить работу. Может, теперь я даже смогу поехать в Ритцов и начать поиски. Роман и поиски взаимосвязаны, и если то, что я пишу, бесследно исчезает, может, исчезнет и бремя поисков.
– Пожалуй, – протянула Джули. Ее лицо и голос выдавали разочарование.
Рил встала и повернулась к Шепард:
– Лесли, я бесконечно тебе обязана.
Шепард пожала руку, протянутую Рил:
– Шутишь? Для меня это честь.
Рил посмотрела на Вэнс:
– Могу я попросить об услуге?
– Как я могу отказать? – сказала Вэнс.
– Можно сделать пару фото?
– Чего?
– Я покажу.
Ну вот, я в первый раз за несколько недель снова пишу. Потому что вернулась к апельсиновому соку с водкой? Я купила все сорта апельсинового сока, какие только нашла в магазине: из концентрата и свежевыжатый, светлый и красный, красный с грейпфрутом, красный с гранатом. С водкой мне больше всего нравится красный с мякотью. От вина мне следовало бы отказаться, потому что скрыть запах вина от Каспара мне не удается. Я знаю, мне следовало бы отказаться и от водки, но она мне нужна, пока я не начну поиски.
Две женщины вышли. Роби повернулся к Джули.
Ах, Каспар! В последние недели, когда я не писала, я каждый день заглядывала в книгу, которую ты подарил мне к первой годовщине нашей свадьбы. Поэтический альманах. На каждый день ты нашел и выписал стихотворение. Многие из них коротенькие. Но есть и длинные, в том числе баллады. Какой труд! И, в отличие от магазинных календарей, в твоем «альманахе» нет стихотворений, которые бы мне не нравились. Каждый год семнадцатого мая вьётся лентой «синь-лазурь весенних волн».
– Уверена, что ты в порядке? Они тебя не… ну, ты знаешь… не сделали ничего такого?
Иногда, когда ты несешь меня в спальню и кладешь на кровать, я, проснувшись, украдкой смотрю на тебя. Потом ты сидишь на пуфе, устремив взгляд на меня, но мыслями где-то далеко-далеко. О чем ты думаешь в эти минуты? О детях, которых у нас не было, о спутнице жизни, которой я для тебя так и не стала, о том, какой бы я была, если бы не пила? А может, о той молодой женщине, в которую ты когда-то влюбился? Я знаю, ты все еще любишь меня. Это для меня огромное утешение: можно долго говорить о том, кем или чем я не была в жизни, кем или чем не стала для тебя, – во мне все же есть что-то, благодаря чему ты до сих пор меня любишь.
– Кроме одной пощечины, ничего. Но вряд ли так продолжалось бы долго. Их главарь был настоящим психом.
Часть вторая
1
Она придвинулась поближе к Роби:
Когда он закончил читать, было уже далеко за полдень. Время от времени он останавливался, сидел какое-то время, пытаясь переварить, понять, осознать прочитанное. Она действительно так поступила? Она и в самом деле воспринимала его таким? Такой она видела и осознавала себя? И он этого не замечал? Она считала, что где-то в глубине души он все знает? Что это – знак ее любви? Или она просто пряталась от ответственности, пыталась облегчить себе жизнь, избавив себя от необходимости говорить с ним об этом, потому что он все знал? А что означают последние строки? Может, это был прощальный привет? Неужели Биргит все же покончила с собой? Нет, если бы это был прощальный привет, она написала бы эти слова в прошедшем времени. Они были просто приветом. Он, конечно, предпочел бы прочесть в этих последних строках не о своей любви к ней, а о ее любви к нему. Но как бы то ни было – она все же видела его любовь, и она была ей нужна. Это открытие наполнило его радостью и печалью, и он заплакал.
– Ты знал, что Джессика не в курсе, где ее дочь?
Он плакал безмолвно. Сидел с ослепшими от слез глазами перед открытым окном, в которое дул теплый ветер, слушал звуки, долетавшие со двора, – звонкие голоса детей, игравших в классики, злорадный смех, вызванный чьим-то неудачным прыжком, шлепанье мяча по асфальту. В одной из соседних квартир кто-то беспомощно, но неутомимо разучивал на пианино The Entertainer
[28], в другой громко ссорились.
– Нет. До последнего времени я не знал даже, что эта дочь вообще у нее есть. Она никогда раньше о ней не говорила.
За окном шла своим чередом будничная жизнь. И наверное, поэтому он вдруг увидел все, что между ними было и чего не было, сквозь призму этой обыденности. При всей их близости, между ними существовала огромная дистанция; он любил ее больше, чем она его, она хотела найти себя и отправилась на поиски без него, у нее были от него тайны, она спала с другими мужчинами, много чего начинала и ничего не завершила – ну и что? В глубине души он знал – не все, но кое-что видел и понимал: например, что она не способна была отдаться до конца и что никогда не принадлежала ему целиком. Они оба знали это, вместе несли бремя этого знания и в этом были друг другу близки.
– Как думаешь, она жалеет? О том, что отдала ребенка?
Писала ли она и для него? Был ли ее роман завещанием на его имя? Должен ли он отправить рукопись Клаусу Эттлингу, если найдет ее? Во всяком случае, он мог найти ее дочь и предложить ей себя. Хотела ли она этого? Хотел ли он этого сам?
– Не знаю. Думаю, любая мать жалела бы, нет?
Он отыскал письмо бургомистра Бризена. Паула Люкенбах, Ритцов, Церковная площадь, 1, два часа на машине или три часа двенадцать минут на поезде, потом еще одиннадцать километров пешком или на такси.
Ехать или не ехать – этот вопрос долго не давал ему покоя. Он в свое время чувствовал себя чужаком еще в отношении Биргит, хотя она охотно впустила его в свою жизнь. Ее же дочери он явно не нужен, для нее он уж точно будет чужаком. Или то, что он мог ей предложить, все же как-то оправдывало его вторжение? Может, и Биргит медлила, потому что задавала себе тот же вопрос и не находила ответа?
Джули пожала плечами, заметно помрачнев.
В конце концов он решился, потому что больше не в силах был выносить свое монотонное, безрадостное функционирование в пределах квартиры и магазина. Ему хотелось вырваться из этого заколдованного круга. Это было нехорошее чувство, желанию вырваться на волю не было оправдания, но оно было непреодолимо.
– У некоторых нет выбора. Вот как у моей мамы. Но она всегда хотела меня вернуть. – На несколько секунд девочка задумалась. – Скорее всего, Джессика жалеет.
2
– Наверное, ты права. – Роби обнял ее за плечи. – Зато я точно знаю, что Джером будет рад получить тебя назад.
Он не нашел ни сайта, ни электронного адреса практики доктора Мартина Люкенбаха в Ритцове, только номер телефона. Может, стоило позвонить, представиться и спросить, можно ли ему приехать? А вдруг Паула не захочет этого и откажется даже говорить с ним по телефону? Если он приедет, ей будет не так просто от него отделаться. Он взял напрокат машину и поехал.
У Бризена он съехал с автострады. Ему захотелось посмотреть, где Паула работала столько лет. Большинство домов вытянутой в длину деревни выглядели более чем скромно и были окрашены в незатейливый характерный гэдээровский песочный цвет, некоторые выделялись крикливой желтизной или белизной; местами темнели вдоль дороги какие-то ангары или фабричные цеха. Довершала картину маленькая церковь с новой черепичной крышей на окаймленной деревьями площади, средоточие и своего рода стержень деревни. Каспар ехал медленно в надежде увидеть кафе или кондитерскую, чтобы выпить кофе и съесть булочку, но ничего подобного не обнаружил. Улицы словно вымерли. Родители были на работе, дети еще в школе или, если уже успели вернуться домой, сидели за обедом, приготовленным бабушкой, больные лежали в постели, безработные копались в саду, или собирали грибы, или стояли с удочкой на берегу озера, обозначенного на карте. Каспар старался воспринимать эту пустоту не как нечто депрессивное, а как вполне нормальное явление.
– Похоже, это входит у тебя в привычку.
Оставив деревню позади, он поехал дальше по холмистой местности, мимо засеянных кукурузой и подсолнечником или скошенных полей; иногда попадался небольшой лес, зеленый, но уже расцвеченный первыми желтыми листьями, иногда деревушка со старинной церковью, сложенной из булыжников и кирпичей, и надо всем этим – широкое небо с вереницами облаков, из-за которых то и дело выглядывало солнце. Потом дорога прорезала холм, уподобившись глухому переулку, устремилась вниз к Одербруху
[29] и пошла по равнине. Возвышение вдали, судя по всему, было дамбой, за которой должен был быть Одер. Каспар подъехал к дамбе и вышел из машины.
– Что именно?
Тишина стояла такая, что он на мгновение задержал дыхание и осмотрелся, словно желая убедиться, что он не оглох и вокруг и в самом деле не было ничего, что могло бы издавать звуки. Потом он поднялся на дамбу. Внизу, вдоль заросших травой и кустарниками берегов катил свои сине-зеленые воды Одер. На противоположном берегу паслись гуси и овцы. Каспар сел на траву и стал слушать эту тишину: журчание воды, дыхание ветра, гусиный гогот, едва различимый шум мотора, то замирающий, то вновь нарастающий, – Каспар никак не мог определить, на каком берегу. Он подумал о Биргит. В груди у него вдруг вскипела злость и обида. Почему она ничего не сказала? Они могли бы отправиться на поиски вдвоем! Могли бы вместе сидеть на берегу Одера, наслаждаясь этой тишиной и ласковым солнцем. Он обнял бы ее, она положила бы ему на плечо голову…
– Спасать меня.
Ритцов раскинулся у подножия холма, крутые склоны которого нависли над Одербрухом. Каспар насчитал около тридцати домов. Церковь-руина стояла без крыши, колокольня без купола. Скромное трехэтажное здание рядом с ней в стиле бидермейер когда-то было домом священника. Теперь в нем располагались частная практика и квартира доктора Мартина Люкенбаха.
Она шутила, но Роби все равно нахмурился:
Доктор принимал больных. Входная дверь была открыта, в коридоре сидели и стояли пациенты. Какая-то женщина указала растерянно озиравшемуся Каспару на книгу записи на комоде в конце коридора рядом с кулером и сказала, что ему надо записаться и его вызовут.
– Здесь у нас живая очередь, – пояснила она и, когда он записался и встал у стены в конце очереди, повторила: – Здесь у нас живая очередь.
– Надеюсь, это был последний раз, Джули. С учетом того, что тебя втянули в это дело по нашему недосмотру.
Большинство пациентов были пожилые люди; две молодые женщины беседовали о новом салоне парикмахерши-турчанки во Врицене, трое детей уткнулись в свои смартфоны, молодой мужчина пытался вступить в беседу женщин, но те не обращали на него внимания. Каспар поблагодарил женщину, указавшую ему на книгу записи, и она сообщила ему, что доктор относится ко всем одинаково, как к старым, так и к новым пациентам, и то, что он с Запада, видно только по его речи. Потом в конце коридора открылась дверь, из кабинета вышла мать с ребенком на руках, а вслед за ней рыжеволосая женщина в белом халате с красным родимым пятном на правой щеке – Паула. Заглянув в книгу записи, она вызвала следующего пациента и обратилась ко всем присутствующим:
– Но мы же выбрались.
– К сожалению, мы немного выбились из графика. У нас был один экстренный случай.
– В следующий раз может не получиться. – Он собирался сказать что-то еще, но на пороге появилась женщина.
Ее голос, осанка, движения – все говорило о том, что она прекрасно осознает свой авторитет. Она оказалась выше и стройней, чем Каспар ее себе представлял. Не красива, но привлекательна благодаря своей уверенности и живости, подумал Каспар. Пересчитав посетителей и убедившись, что до него очередь дойдет часа через два, не раньше, он вышел во двор, подошел к церкви. Стены ее изнутри поддерживал металлический каркас, на земле лежали стальные балки, приготовленные, вероятно, для ремонтно-восстановительных работ. На колокольне, перекрытой плоской крышей, висел колокол. Каспар набрел на маленькую старую гостиницу под названием «Немецкое единство», на рекламном щите которой у входа предлагались азиатские блюда и пицца. Он вошел. За несколькими столиками поодиночке сидели мужчины и молча пили пиво. Один стоял перед игровым автоматом. Каспар поздоровался; не получив ответа, сел у стойки и заказал кофе с булочкой. Его обслужила хозяйка с азиатской внешностью. Церквушка с одним колоколом, старая крохотная гостиница, один-единственный врач – Ритцов был настоящей деревней. Продолжив осмотр, Каспар увидел магазин, в котором продавались яйца, молоко, фрукты и овощи, местный картофель. Потом он поднялся на холм и обнаружил старинное кладбище, обнесенное кованой чугунной оградой, откуда открывался прекрасный вид на деревню и на Одер.
Наконец он вернулся на площадь. Дверь дома Мартина Люкенбаха все еще была открыта, коридор опустел. Каспар вошел и сел. Через несколько минут Паула выпроводила из кабинета доктора женщину, которая объяснила ему, что здесь живая очередь, и посмотрела в книгу.
Роби, изумленный, уставился на нее.
– Господин Веттнер? – с улыбкой произнесла она. – Вы последний. Будьте добры, закройте, пожалуйста, дверь.
Это была замдиректора ЦРУ Аманда Маркс. Она улыбнулась и шагнула вперед.
– Вообще-то, я не пациент, – начал Каспар, возвращаясь от двери. – Я муж Биргит. Вернее, вдовец Биргит. Простите, что я вторгаюсь к вам без звонка или письма. Вы не уделите мне несколько минут? Я хотел бы поговорить с вами. Если не можете сейчас, я…
– Муж Биргит? Тот самый, к которому она уехала на Запад? – произнесла она с радостным любопытством.
– Ты, наверное, Джули. Я много слышала о тебе от твоей подруги.
Каспар облегченно вздохнул.
– Да, тот самый. Я нашел записи Биргит, и там она пишет о вас. И о своей дочери.
– От Джессики? – спросила Джули.
Паула кивнула.
– Я думала, рано или поздно Биргит приедет. А вместо нее приехали вы.
Маркс кивнула.
– Биргит написала в Бризен и узнала ваш адрес. Потом она умерла.
– От чего?
– Мне сказали, что все обошлось.
Он наморщил лоб.
– Как вам сказать? Нетерпение, алкоголь, снотворное, глубокая ванна… Это долгая история.
– Так и есть, – ответил Роби. – И спасибо за поддержку.
Паула кивнула.
– Поужинаете с нами?
– У меня редко бывает возможность отплатить услугой за услугу. Так что мне приятно.
– Спасибо. С удовольствием.
– Мне здесь надо еще навести порядок. Потом пойдем на кухню.
Рил вернулась в комнату, Вэнс вошла за ней следом. На лице у Рил явственно читалось облегчение. Вэнс тоже выглядела довольной. Рил пожала ей руку:
Она подняла лежавший на полу одноразовый стаканчик для воды.
– Спасибо. Это много для меня значит.
– Давайте я займусь этим, – предложил Каспар.
Она кивнула, вошла в кабинет и принялась хозяйничать там при открытой двери. Каспар побросал в корзину для мусора все, что валялось в коридоре, поправил стулья и заменил пустую бутыль в кулере на полную, стоявшую рядом с комодом.
– Искренне надеюсь, что это сработает.
– Я вижу, у вас в этом деле есть навык.
– Уверена, так и будет.
– Мне приходится заниматься этим каждый вечер: у меня книжный магазин.
– Я помню, Биргит много читала. Она сохранила эту привычку до конца?
Она огляделась и увидела Маркс.
– С годами она стала читать меньше. Может, потому, что сама начала писать. Он хотела найти свою дочь и написать об этом роман.
Паула вышла в коридор и обняла его.
– Я хотела бы закончить с этим сейчас, мэм, если позволите.
– Я вам очень сочувствую. Вы бы не приехали сюда, если бы не любили ее.
– Ради бога, агент Рил. С моего благословения.
3
На кухне Каспар вымыл принесенные Паулой из огорода салат, помидоры и зелень, смешал творог с травами, нарезал хлеб и откупорил бутылку рислинга. Паула поставила на поднос посуду, хлеб, ветчину, колбасу и творог, салат, уксус, подсолнечное масло, и Каспар прошел вслед за ней с вином и графином воды в руках к стоявшему в саду столу. Грядка с овощами имела ухоженный вид, газон давно не косили, гортензии прекрасно выглядели даже с завядшими цветками, а яблони, под которыми стоял стол, были усыпаны мелкими яблоками. В саду все дышало уютом и покоем.
Джули недоуменно глянула на Роби:
– А ваш муж не будет ужинать?
– О чем это они?
– Мой муж в отъезде. Он стал сельским врачом, но продолжает интересоваться онкогенными вирусами. Он занимался этой темой еще ассистентом и хотел стать профессором. Теперь ездит время от времени на конференции и возвращается грустным, но с чувством облегчения. Грустным, потому что тоже мог бы добиться успехов в этой области, с чувством облегчения – потому что вовремя унес ноги с этой ярмарки тщеславия. – Она заметила удивленный взгляд Каспара и рассмеялась. – Вы спросите, кто сегодня принимал больных? Я, кто же еще. Мы тянем этот хомут вдвоем. Только не говорите об этом в ассоциации врачей больничных касс. Хотя там уже, наверное, давно это знают.
Она ела быстро, вино пила, как воду, но и воду пила стакан за стаканом. Насытившись, она откинулась на спинку стула.
– Понятия не имею, – признался Роби.
– Ешьте, ешьте. Это я должна вам многое рассказать. Хотя потом и мне хотелось бы кое-что услышать о Биргит. Вы не принесете еще одну бутылку из холодильника?
Рил повернулась к нему:
Каспар отправился на кухню. Только теперь он заметил на стене над холодильником фотографию молодого человека с таким же веснушчатым лицом, как у Паулы, и серьезным взглядом.
– Это ваш сын – над холодильником? – спросил он, вернувшись с бутылкой и штопором.
– Эй, Роби! Хочешь поучаствовать в финале этого дела?
– Да. Мы надеемся, что он примет от нас эстафету и продолжит нашу работу. Он прирожденный ученый, исследователь, его взяла бы любая клиника. К тому же наша практика далеко не самое лучшее, что можно себе представить. Дочь председателя нашего СХПК, который после объединения «прихватизировал» все хозяйство, учится в аграрном университете и вроде собирается перевести здешнее сельхозпроизводство на новые рельсы – регенеративные, экологические, комплексные. Это у них называется beyond farming. Детлеф и Нина когда-то любили друг друга. Сейчас он о ней не говорит, но и никакой другой кандидатуры на горизонте пока нет. – Она улыбнулась. – На это вся наша надежда. Вы не решаетесь спросить, почему нам не терпится сделать сына своим преемником. Почему мы не хотим, чтобы ему жилось лучше, чем нам. Мы несем ответственность за страну и за людей. И не только мы – каждый. Но у нас есть ум, чтобы осознавать эту ответственность, и возможность брать ее на себя, и мы достаточно зарабатываем, чтобы делать это без особого ущерба для нашего бюджета. – Она рассмеялась. – Мартин оборудовал в подвале кинотеатр. Мы сидим, как господа, а кино крутит видеопроектор.
– И каким он будет?
– Вы хотите остаться здесь?
– Я предпочту показать, а не рассказать.
– Да. Нам хотелось бы больше путешествовать, иногда, может, уезжать на пару месяцев, но мы непременно возвращались бы сюда. Когда мы избавимся от практики, мы попробуем организовать здесь школу, детский сад, полицию, приличный супермаркет, священника. Потом, может, кто-нибудь захочет открыть здесь какое-нибудь небольшое предприятие. Когда-то здесь занимались обработкой текстиля, здешние женщины большие рукодельницы, а во всем Берлине не осталось ни одного ателье художественной штопки. Можно было бы… – Она опять рассмеялась, и Каспар отметил про себя, что ему нравится ее утвердительный смех. – Я люблю пофантазировать, – прибавила она, весело махнув рукой.
Джули шепнула ему на ухо:
– Скажите… а… на каком пороге вы тогда оставили дочь Биргит?
– А вы бы смогли положить ребенка у какого-нибудь порога и уйти? Я не смогла. Я еще за несколько дней до ее родов позвонила Лео, и мы договорились, что он и его жена возьмут ребенка. Я потом доехала до ближайшего телефона, сообщила ему, что готова передать ему дочь, и через шесть часов он забрал ее у меня.
– Тебе лучше пойти. А потом расскажешь мне, что случилось.
– Не знаю, что смог бы и что бы сделал я. У нас с Биргит не было детей, мы не пытались выяснить почему, а приняли это как должное. Мне хотелось детей. Я был бы рад взять и ее дочь. Может, они смогли бы бежать вдвоем. Может, материнство уберегло бы Биргит от алкоголизма. Может…
Голос его пресекся, он жестом отчаяния или горечи поднял и опустил руки. Из глаз у него хлынули слезы. Паула встала, подошла к нему и прижала его голову к своему животу.
Роби встал и подошел к Рил.
– Да… да… – произнесла она.
– Куда мы едем? – спросил он.
Потом, почувствовав, что он успокоился, погладила его по голове и вернулась на место.
– В своих записках Биргит спрашивала себя, не знал ли я обо всем этом где-то в глубине души. Я не знал. Может, я должен был знать, чувствовать это? Может, я должен был заметить тогда, летом шестьдесят четвертого года, что она беременна?
– Совсем недалеко на самом деле. Можем взять машину. Но сначала мне надо сделать звонок, кое-что уладить.
Паула покачала головой и наморщила лоб, словно желая сказать, что все это абсурд.
– Биргит не сильно утруждала себя мыслями об ответственности. Она думала о себе… Вы хотите найти ее дочь? – спросила она после паузы.
– Всего один звонок?
– Да, я хочу ее найти и сделать то, что хотела сделать Биргит: предложить ей себя. Может быть, она извлечет из всего этого хоть какую-нибудь пользу – из истории Биргит, из моего предложения. Может быть… – Он улыбнулся. – Сколько раз я уже произнес «может быть»? Смерть Биргит, ее дочь, все эти открытия – у меня такое чувство, как будто моя жизнь проваливается в какую-то трясину… Как будто она состоит из одних только «может быть»…
– Обычно этого достаточно, если звонишь правильному человеку.
Тем временем стемнело. Паула составила все на поднос, отнесла в кухню и вернулась со свечой в стеклянном подсвечнике.
– Лео Вайзе и его жена дали девочке имя Свеня. При нашей коротенькой встрече они были взволнованы, безмерно счастливы, горели любовью и нежной заботой о ребенке. Как прошло удочерение, я не знаю, но он был первым секретарем и мог решить любые проблемы. Потом он пригласил меня на югендвайе
[30]. Народу было много, и на меня никто не обратил внимания, но я видела Свеню, хотя и не говорила с ней. Она выглядела очень веселой и была похожа на Биргит.
– Вы тогда прислали Биргит открытку.
Глава 48
– Да. «Шоколадница» очень напомнила мне ее. После этого я раза два была по делам в Ниски и ходила по улицам, присматриваясь к прохожим, но ее так и не увидела. После объединения я часто о ней думала. О ней и о других детях, получивших образование или профессию, с которыми они в ГДР могли бы жить припеваючи, но которые потом оказались совершенно бесполезными. Да и многим взрослым не повезло: всё, чему они учились в ГДР, оказалось никому не нужным. Но когда ты молод и у тебя ничего нет, хотя ты старался, учился, не жалея сил, это может стать серьезной травмой.
– Вы жалеете о том, что ГДР больше нет?
На улице лил дождь. Даже тут Эрл Фонтейн мог слышать, как капли гремят по крыше тюрьмы. Мог слышать, как завывает ветер. Он поудобнее устроился на своей койке. Теперь, когда все закончилось, он может умереть счастливым. Но, опять же, почему не подождать? У него есть удобная постель, крыша над головой, обезболивающие, три приема пищи в день, пусть они и попадают к нему в желудок в жидком виде через трубку, и симпатичная докторша, которая за ним присматривает. Очень неплохая жизнь, если вдуматься.
– Боже упаси. Может, я бы и жалела, если бы не встретила Мартина и мне не хватало бы той самостоятельности, которой пользовались участковые сестры в ГДР и которой их теперь лишили. Нет, я не прогадала! – опять рассмеялась она своим утвердительным смехом. – Если бы я не запрещала своим пациентам, они бы называли меня «фрау доктор». – Она посмотрела на часы. – Уже поздно. Переночуете у нас.
Он посмотрел на кровать, которую раньше занимал Мелкий. И улыбнулся. И как только этому идиоту удалось убить столько людей и так долго бегать от копов? Эрлу хватило одного звонка своему «другу», и к делу подключился громила Альберт. Это он спрятал нож у Мелкого под простыней. А Эрл заставил придурка вытащить его. Ничего сложного. Как только Мелкий взял нож в руку, его судьба была предрешена. Альберт получил четкие инструкции, что ему делать. Схватить Мелкого, не дать ему бросить нож, изобразить борьбу, а потом убить вонючего сукина сына на хрен.
4
В семь она открыла практику. Каспара она разбудила в шесть. Они пили на кухне кофе и ели хлеб с джемом. Каспар вкратце рассказал ей жизнь Биргит. Паула сделала ему несколько бутербродов с ветчиной и сыром.
А если Альберт и был в чем хорош, так это в убийстве. Эрл подумал, не ему ли поручили убить Салли. Он очень на это надеялся. Она должна быть мертвей мертвых.
– Это вам в дорогу. Первым делом вы, наверное, захотите поговорить с Лео Вайзе. Если не ошибаюсь, его когда-то назначили первым секретарем Гёрлитца. Но советую вам сначала поискать его в Ниски, это по пути.
Прощаясь, он поблагодарил ее за гостеприимство.
Он удовлетворенно вздохнул и прикрыл глаза, продолжая прислушиваться к дождю. Позволил себе задремать, решив, что немного сна перед вечерним уколом обезболивающего не помешает.
– Я, честно говоря, боялся начинать эти поиски. Как и Биргит. Но благодаря вам они начались успешно.
– Позвоните мне, если найдете ее. А еще лучше – заезжайте к нам вместе с ней. Я была бы рада посмотреть на нее.
– Эрл? – Рука схватила его за плечо. – Эрл! – настойчиво позвал голос.
Он поехал в Ниски. Одербрух, цепь невысоких гор, дорога, прорезавшая холм и на минуту уподобившаяся глухому переулку, деревушки, просторные поля и перелески – местность уже была ему знакома, и он начал проникаться теплым чувством к ее незатейливой красоте. Особенно ему нравилось, когда деревни были расположены в низинах и весело приветствовали его снизу из-за черепичных крыш стройными колокольнями. Надо всем этим опять синело огромное небо, под которым Каспар чувствовал себя не потерянным, а нужным и защищенным. Так он в детстве представлял себе сельскую местность – поля, леса и деревни с колокольнями.
Эрл медленно разлепил веки. Ему как раз снилась докторша. Чертовски приятный сон! Она была голая, связанная, и он как раз собирался…
Он приехал на место далеко за полдень. На Цинцендорфплац в центре города он увидел старика, сидевшего на скамейке напротив церкви, и, подсев к нему, спросил, не знает ли тот, где живет Лео Вайзе.
– А зачем он вам?
– Чего? – Он поморгал и осторожно перевернулся на спину, оказавшись лицом к лицу с тем же санитаром, с которым разговаривал раньше. – В чем дело? Пора делать укол?
– Мне надо с ним поговорить.
– Вы с Запада.
Эрл поглядел на большие часы на стене. Он проспал всего час. Время для лекарств еще не пришло. На улице все так же лил дождь, и стены тюрьмы содрогались под натиском ветра.
– Я из Берлина. Для Западной Германии Берлин – это уже восток.
Старик достал из кармана плаща пачку сигарет, закурил и закашлялся. При этом он качал головой, словно удивляясь, почему он кашляет, или почему он курит, или почему сидит здесь.
Эрл скорчил гримасу:
– Ваш Берлин на карте – мушиная какашка. Вот что такое ваш Берлин. И вы еще хотите учить нас жить?
– Я не хочу учить вас жить. Я и сам не знаю, как надо жить.
– С какой стати ты меня разбудил? Укол делать рано, парень. Еще не скоро. – Он был расстроен, что прервали его сон. Собрался снова закрыть глаза.
Старик глубоко затянулся, выдохнул дым и опять закашлялся.
Санитар опять его встряхнул:
– Вы не знаете, Лео Вайзе сейчас живет в Ниски? Может, подскажете его адрес?
– Вы корреспондент?
– Это не из-за лекарств, Эрл. К тебе посетитель. Точнее, посетители.
– Я ищу его дочь. По поводу наследства, которое ей причитается.
Эрл поморгал чуть быстрее:
– Он был первым секретарем и хорошо работал. Сначала здесь, потом в Гёрлитце. – Старик с горечью рассмеялся. – Я тоже хорошо работал…
– А чем вы занимались?
– Посетители? Сейчас ночь, парень. После наступления темноты никого не пускают. Ты прекрасно знаешь.
– Я… – Старик умолк. Он слишком часто рассказывал эту историю, и рефлекс атрофировался. – Он живет на выезде в сторону Мюкки, где Эрнст-Тельман-штрассе переходит в Ниски-штрассе. – Он снова закашлялся и покачал головой. – Наследство? На Западе? Какое там может быть наследство? Ничего хорошего там нет…
– Ну, они здесь.
5
Старый одноэтажный дом с маленьким палисадником, довольно большим садом и сараем стоял посреди таких же старых одноэтажных домов. Чердак был переделан в мансарду, штукатурка вместо обычного песочного цвета перекрашена в белый, а бурая черепица заменена на ярко-красную. Лео Вайзе был не богат, но и не бедствовал.
– Кто они?
Каспар позвонил, прислушался, через некоторое время позвонил еще раз. Из-за угла дома вышла женщина.
Санитар указал пальцем влево:
– Что вы хотели?
Каспар представился и, узнав, что перед ним фрау Вайзе, сказал, что хотел бы поговорить с ней и ее мужем.
– Они.
– Ну, проходите в сад.
Эрл повернул голову, и у него чуть не остановилось сердце.
По газетным вырезкам в папках Биргит Каспар представлял себе Лео Вайзе высоким, стройным, спокойным и приветливым. Грузный старик с опухшим лицом и маленькими глазами, которого он увидел в саду, не имел с тем Лео ничего общего. Этого мужчину любила Биргит, мелькнуло у него в голове. Если бы он развелся со своей женой, Биргит вышла бы за него замуж. И меня бы здесь не было, я бы не встретил ее, не женился на ней. Может, его лечат кортизоном? Может, у него тяжелый ревматизм?
Увидев Каспара, Лео Вайзе тяжело встал, опершись на спинку стула, указал гостю рукой на второй стул, попросил жену принести еще один и, когда она вернулась, снова сел.
Джессика Рил и Уилл Роби стояли возле его кровати. Мокрые волосы облепляли их головы, с одежды текли потоки воды – погода им не благоприятствовала.
– Ваше имя?..
– Каспар Веттнер. Я вдовец Биргит, матери Свени. Биргит хотела найти Свеню, но умерла, не успев начать поиски. Для меня эти поиски – своего рода завещание, которое привело меня сначала к подруге Биргит, передавшей вам тогда ребенка, а потом к вам.
Эрл сел так резко, что одна из трубок капельницы запуталась в простынях.
Супруги переглянулись, и Каспар прочел в их взглядах боль, досаду и вспоминания о разочарованиях и обидах. Потом Лео Вайзе отвернулся, взгляд его застыл, а лицо помрачнело. Его жена провела рукой по лицу.
Санитар распутал ее и отступил назад. Посмотрел на выражение лица Эрла, потом на Рил и быстро сказал:
– Биргит была – не в обиду будь сказано – легкомысленной особой, и у Свени это, как оказалось, тоже в крови. Может, Биргит с возрастом стала другой. А тогда она не просто соблазнила меня, она… – Он махнул рукой. – Ладно, все это уже прошлогодний снег. Свеня была славной девочкой, хорошей пионеркой, потом «юным санитаром», носила красный крест на левом рукаве и собиралась стать врачом, мы так радовались за нее… Ирма, ты помнишь, как мы за нее радовались? – Он посмотрел на жену. Та молча кивнула с закрытыми глазами. – Когда она была в ССНМ, она влюбилась в одного парня. На два года старше ее. Редкостный был говнюк! В ССНМ его не приняли, потому что он был членом «Юнге гемайнде»
[31], но и там долго не задержался, никому он там был не нужен – распущенный тип, болтал что-то там про анархию, обрил и покрасил полголовы, потом занялся торговлей наркотиками. Мы пытались поговорить со Свеней, верно, Ирма? Мы с пониманием относились к ее причудам и не ограничивали ее свободу, позволили ей сдать на права, подарили мопед «Ласточку», подержанный, но в хорошем состоянии. А она, вместо того чтобы путешествовать по нашей прекрасной стране – Рудные горы или Балтийское море, – носилась по городу и развлекалась тем, что пугала людей, наезжая на них. Потом пьяная попала в аварию… Мы думали, ну теперь она наконец возьмется за ум. Как бы не так! Все стало еще хуже. И в конце концов…
– Ну… я, пожалуй, оставлю вас наедине.
– Ты не должен был этого делать, Лео.
– Но ты же сама говорила, что так больше продолжаться не может, а что делать – непонятно. Она куда-то пропала, мы не знали, где ее искать, не могли с ней поговорить, она нигде не училась и не работала, жила с этим типом в каких-то пустующих квартирах, которые они просто взламывали. Помнишь, как ты ее целый день искала и чудом нашла в том доме, который был предназначен под снос, на Винтерштрассе? И как она орала на тебя? Что она, мол, задыхается в твоем доме, что умерла бы, если бы не ушла, и что теперь она наконец может жить… – Он покачал головой. – Ах, Ирма, ты же знаешь, как тяжело мне было принимать это решение. Я подумал, что исправительная колония – это единственное, что я могу еще для нее сделать, и что она это поймет не сразу, а лишь потом, позже.
Он торопливо развернулся и поспешил прочь.
– Этого нельзя было делать. Надо было набраться терпения и ждать. Когда мне позвонили из полиции и я забрала ее на проходной, – да, она грубила мне и кричала, но это был мой ребенок… В машине она еще какое-то время ругалась, потом замолчала и в конце концов тихо сказала: «Спасибо».
Рил шагнула к Эрлу, Роби остался стоять у нее за спиной.
– Ну да, а дома твой ребенок заявил, что это не ее дом, и разгромила свою комнату. – Он глубоко вдохнул и выдохнул. – Это было единственное, что я еще мог для нее сделать. И какой бы она стала, не посидев в Торгау
[32], – лучше или хуже, – я не знаю…
– Зачем ты упрятал ее туда еще раз через шесть месяцев? Ведь она же…
– Салли? – спросил Эрл. Он попробовал улыбнуться, но ничего не получилось. – Что ты тут делаешь, дочка?
– Затем, что она так ничего и не поняла.
– Пришла попрощаться, Эрл.
– Ты помнишь, что говорил Рауль? Что она старалась и выдержала это испытание, потому что думала, что через шесть месяцев выйдет на свободу. А ты засадил ее еще на три месяца, и эти три месяца ее сломали.
На скулах у Лео Вайзе заиграли желваки, пальцы впились в подлокотники. Ему было уже лет восемьдесят, но в нем таилась еще недюжинная сила. «Интересно, на что он способен, если потеряет самообладание?» – подумал Каспар. Но он не боялся его. Тот, судя по всему, вообще забыл о его присутствии. Похоже, фрау Вайзе сказала больше, чем обычно позволяла себе. Потому что в присутствии постороннего муж ничего не мог ей сделать? Неужели он способен на рукоприкладство в отношении жены и дочери?
– А мы разве не попрощались в прошлый раз? Но я все равно рад тебя видеть.
– Когда она достигла совершеннолетия, ее выпустили… – продолжил Лео Вайзе, словно вспомнив о госте. – Она уехала в Берлин. Такие, как она, все подались в Берлин. – Он рассмеялся. – Но она там не осталась, все они потом вернулись. До объединения она работала на вагоностроительном заводе. Иначе села бы за решетку. Я знаю, что вы думаете, – в ГДР все было неправильно. Параграф двести сорок девять – правильный параграф. Кто может, но не хочет работать, должен быть наказан. После объединения она опять сошлась с этим типом, с которого все началось. Теперь он ходил с лысым черепом, в куртке-бомбере и берцах. И они терроризировали подростков с выбритыми и крашеными волосами и вьетнамцев. Били тараканов, как они выражались… А еще он торговал наркотиками. Причем в таких масштабах, что уже возомнил себя наркокоролем. Полиции он был не по зубам, но в девяносто первом его застрелили. Перед его же собственным борделем, где работали чешки. После этого Свеня пропала.
Ирма хотела что-то сказать, но Лео Вайзе выразительно посмотрел на нее и сказал:
Рил проигнорировала его слова и подошла еще ближе.
– Ирма, надо же чем-то угостить нашего гостя. Кофе? Или твоим яблочным пирогом?
– И у меня кое-что для тебя есть. – Она достала из кармана фотографию и протянула ему. – Думаю, ты его узнаешь, хоть он и выглядит бледновато.
6
– Биргит хоть иногда вспоминала обо мне? – спросил Лео Вайзе, когда его жена ушла в дом.
Эрл протянул дрожащую руку и взял у нее снимок. Поглядев на него, сделал судорожный вдох.
– Пока Биргит была жива, я ничего не знал ни о ее дочери, ни о вас. После ее смерти я нашел ее записки, в которых она писала о вас.
– Она ведь была еще молода, ей еще жить да жить. Как это случилось?
– Кажется, его звали Альберт, – сказала Рил. – Конечно, он мертв, но все равно видно, что это он.
– Несчастный случай. Она была без сознания и утонула. Вы когда-нибудь говорили Свене, как она к вам попала?
– А зачем нам это было делать?
– Как он умер? – спросил Эрл хрипло.
– Я просто спросил. Могу я воспользоваться вашим туалетом?
Лео Вайзе сказал ему, как пройти в туалет: через кухню, рядом с входной дверью. На обратном пути Каспар остановился в кухне и посмотрел, как хозяйничает фрау Вайзе.
– О, я же не рассказала! Я его убила. Сломала шею. Для такого здоровяка он сдох на удивление быстро. Что было кстати – мне еще предстояло разобраться с его приятелями-наци.
– Я могу взять поднос, – предложил он.
– Спасибо.
Хватая ртом воздух, Эрл широко распахнутыми глазами уставился на нее:
Она принялась резать пирог.
– Ты убила его? Его!
– В последний раз я слышала о Свене девятнадцать лет назад. Она жила во Франкфурте-на-Одере. Она позвонила мне и попросила денег.
– Вы видели ее тогда?
– Кажется, я не говорила тебе, чем занимаюсь по жизни, Эрл. От лица американского народа я отыскиваю таких тварей, как Альберт, и обеспечиваю, чтобы они никогда и никому больше не причинили вреда. Он вот не причинит.
– Да. Мы встретились на вокзале. Она выглядела ужасно. У меня просто сердце защемило от ее вида. Я хотела поговорить с ней, помочь ей. Но ей нужны были только деньги. На прощание она меня поцеловала. Моя девочка… Поцеловала и ушла.
– А кто такой Рауль?
Она достала из кармана еще одну фотографию и кинула Эрлу на живот. Он взял ее трясущейся рукой – его лицо стало пепельным.
– Он заходил к нам много лет назад. После объединения он уехал на Запад, неплохо там устроился, встал на ноги и хотел видеть Свеню. В Торгау девушек и юношей держали отдельно, но иногда им все же удавалось пообщаться. Он оставил свой адрес, чтобы Свеня могла с ним связаться. Я потом дам вам его. А сейчас надо идти, а то Лео рассердится.
– Еще один твой дружище. Леон Дайкс. Я его знала давным-давно. А недавно мы опять встретились. По его инициативе. Похоже, он прогуливался тут, возле тюрьмы, и совершенно случайно меня заметил, когда я приходила тебя навестить, переброситься с тобой парой слов.
Они пили кофе, ели пирог. Разговор не клеился. Каспар спросил, чем интересовалась Свеня, чем она увлекалась. Ему скупо ответили, что она была хорошей спортсменкой, играла в волейбол и баскетбол, много читала – исторические, приключенческие романы – и, конечно, была хорошей пионеркой. Потом Каспар, не удержавшись, поинтересовался судьбой Вайзе после объединения.
– Они стояли перед зданием комитета и кричали: «Нет политике убийства городов!» Как будто это я угробил старый город! Девяносто процентов производственной мощности строительных предприятий шло на панельные коробки, таков был государственный план, тут я ничего не мог изменить. Никто тут ничего не мог изменить. А остальных десяти процентов было слишком мало для сохранения старого города.