— Я знаю, что выгляжу, наверное, как персонаж из «Шоу ужасов Рокки Хоррора», — тут мы позволяем себе слегка улыбнуться, — но без тебя я бы никогда даже не приблизилась к правде. А я к ней приближаюсь, поверь мне.

Он сжимает губы и нахмуривает лоб. Я знаю это выражение: он раздумывает, рассказать мне что-то или нет.

Я в нетерпении наклоняюсь ближе к нему.

— Если ты узнал что-нибудь еще, что угодно, не скрывай это от меня.

— Хорошо. Я выяснил кое-что еще.

— Что?

— Я скажу тебе, но только после того, как ты поедешь ко мне и отдохнешь.

Глава 31

Я никогда не думала, что Алексу по душе эмоциональный шантаж, но вот я захожу в его съемное жилье. Это квартира с садом, расположенная в одном из викторианских домов в двух шагах от рынка Кэмден. Однажды я здесь уже была — в ту ночь, которая началась так многообещающе и закончилась так ужасно.

Он ведет меня прямо в свою спальню. Там все на своих местах: книги — на полках, коврик — у кровати, постель аккуратно заправлена, шкаф закрыт, и на его дверцах не висит одежда. Мое внимание привлекает кое-что на стене.

Меня тянет туда как во сне.

— Как ты это сделал?

На стене висят два листа размером с постер, а на них английский перевод текста со стены в моей комнате.

Алекс выглядит смущенным, слегка сконфуженным.

— Одна из секретарей в офисе — спец по технике. Она в мгновение ока их изготовила.

У меня екает сердце. Я так рада снова увидеть этот текст. Мою надежду на спасение. То, за что я мысленно держусь в моменты сомнений, которые повторяются все чаще.

— Они покрасили мою комнату в черный цвет, — наконец-то признаюсь я Алексу.

— Что? — он подходит и встает рядом со мной, игнорируя слова на стене и не сводя с меня глаз.

— Джек сказал, что Марта велела ему это сделать. Я пилила его, чтобы он починил световой люк, что он и сделал. Но он и комнату покрасил в черный цвет. Именно она велела ему это сделать, — более спокойным голосом я добавляю: — Марта также убила кошку твоей тети Пэтси.

Алекс выглядит озверевшим, как будто хочет кому-то врезать.

— Лиза, ты не можешь вернуться в этот дом. Эти люди опасны.

Я огрызаюсь:

— Разве ты не понимаешь? Я никогда не стану нормальной…

— Да кто, черт возьми, нормален? — он по-настоящему разозлился и не боится это показать. — Что вообще значит слово «нормальный»? Это чертов миф, вот что это такое. Знаешь, что однажды мне сказала бабушка? «Вы, молодые люди, думаете, что должны быть счастливы все время». Она была права. Жизнь полна взлетов и падений. Чем быстрее мы привыкнем к этому, тем быстрее мы сможем приспособиться к своей жизни.

Я грустно смотрю на него, и огонь во мне гаснет.

— Мой единственный взлет был тогда, когда я встретила тебя. Кроме этого были падения, падения и снова падения, — голос у меня ломается от горя. — Я больше не могу так жить. Только разгадка тайн этого дома может мне помочь.

Я пошатываюсь. Алекс ловит меня.

— Сейчас поспи, поговорим позже.

Аккуратно заправленная кровать словно засасывает меня. Я чувствую, как подо мной прогибается матрас. Теплое тело Алекса прижимается ко мне. Будучи почти в панике — боясь, что он может исчезнуть, — я обхватываю его, прижимаю голову к его груди и держусь за него очень крепко, что означает, я не хочу отпускать его никогда.

Он успокаивает меня поцелуем в макушку.

— Ни о чем не думай, дорогая, просто засыпай.

Я не думаю о шарфе, просто засыпаю. Мое тело расслабляется. Густой туман в моей голове рассеивается.

Сон.

Сон.

Со…

* * *

Я просыпаюсь в темной комнате. Ощущаю тревогу и панику. Я не знаю, где я нахожусь. Тут я вспоминаю. Я не чувствую тела Алекса.

Именно его успокаивающий голос помогает мне прийти в себя:

— Ты наконец-то вернулась в страну живых?

Алекс сидит в кресле, вытянув ноги. Оно в современном стиле и напоминает мне закрывающийся цветок тюльпана.

— Подними, пожалуйста, жалюзи.

Пока он выполняет мою просьбу, я вылезаю из постели. Встаю. Делаю пару шагов, чтобы убедиться, что твердо стою на ногах. Я подхожу к тексту на стене. Сажусь перед ним, скрестив ноги. Алекс делает то же самое. Я не могу не заметить, что он в своих фирменных непарных носках: один красный с летучими свиньями, другой белый с пингвинами.

Я чувствую себя не очень хорошо, но уже лучше, словно я — это снова я.

— Пожалуйста, расскажи мне, что ты узнал.

— Я начал разузнавать про Джона Питерса. Раскапывать информацию о нем. Он был известным хирургом-травматологом.

— И что это значит? — я напрягаю спину в нетерпении.

Он опирается локтями на колени и подпирает подбородок руками, при этом в его взгляде читается внимательность.

— Одна из клиенток моей фирмы работала хирургом-травматологом. Она воспринимала себя скорее как специалиста по лечению критических состояний, как кого-то расторопного, кто способен быстро оценить ситуацию и начать лечение пациента с множественными травмами. Жертвы страшных нападений, автокатастроф и тому подобное.

Он откидывается назад.

— Джон Питерс преподавал в крупной университетской клинике. Удивительно, но после того, как он переехал обратно в дом и снял комнату у Марты Палмер, он уволился с работы.

— Зачем ему это делать?

Он пожимает плечами.

— Жаль, что у меня нет волшебного шара, чтобы видеть прошлое. Может быть, работа взяла свое. Наверняка он видел вещи, которые обычному человеку не хотелось бы видеть никогда, — он щурится. — Что-то из этого оживило твои воспоминания?

Если бы только Алекс был в доме вчера вечером, когда дверь моей памяти распахнулась. Мне плевать на мнение других людей: я знаю, что так оно и было. Если бы я уже тогда знала все это, то, возможно, увидела бы и Джона Питерса и начала бы догадываться, кем он был. Как он связан со мной. Чувство, которое растет во мне, вероятно, описывается фразой «готова закричать от досады».

Но я не кричу.

— Что еще ты узнал?

— Его жену звали Элис. Она была домохозяйкой. В первой части письма, — он указывает на нее на стене, — он описывает жену как «красивую и хрупкую». Больше я о ней ничего не выяснил.

— А как же его сын и дочери?

Алекс вздыхает. Мне жаль его, я доставила ему столько хлопот.

— Наверное, я могу узнать о них побольше. Ну, их имена, где они учились…

— Почему ты говоришь «наверное»? — в его тоне сквозит нежелание это делать.

Он опирается руками на пол и поворачивается ко мне лицом.

— Дело в том, Лиза, что я думаю, ты не в порядке. Твое поведение, с тех пор как ты появилась у тети Пэтси, как и вчера на центральной улице, — было странным. Господи, ты бродила вокруг станции метро и говорила сама с собой.

Я злюсь на него и даю ему знать об этом.

— Кем ты себя возомнил? — я вскакиваю на ноги. — Следишь за моим поведением? Единственное, что со мной не так, так это то, что люди, которые утверждают, что любят меня больше всего, скрывают от меня мое прошлое. Это они нуждаются в медицинском лечении.

— Тебе нужно злиться не на твоих родителей, а на твоих арендодателей. Господи, Марта и Джек покрасили твою комнату в черный цвет, — похоже, он хочет устроить кому-то хорошенькую взбучку. — Они убили кошку тети Пэтси и, я подозреваю, сделали кучу других вещей, о которых ты мне не рассказала, — мои глаза выдают чувство вины. — Я знаю, что твои родители пытались забрать тебя домой.

Это меня удивляет.

— Откуда ты это знаешь?

— Тетя Пэтси видела, как все это происходило, удобно устроившись в гостиной у окна с тюлевыми занавесками. — Тут он умоляет: — Не возвращайся туда. Это уже не просто странно и жутко, а чертовски опасно.

Я несговорчива.

— Пусть делают что хотят. Единственное условие, при котором я уеду из этого дома, это с правдой под руку.

Я брежу и не могу остановиться. На самом деле я не хочу останавливаться. Все против меня, а теперь и Алекс, мой любимый Алекс, тоже. Я должна была догадаться. Разве не это происходит со мной все время? Я привязываюсь к человеку, а он меня подводит, черт побери. Слезы бегут у меня по лицу. Я игнорирую их так же, как игнорирую Алекса, который подскакивает на ноги, каким-то образом почувствовав, что я ухожу. Напряженное выражение его лица говорит мне, что он этого не хочет.

Я подхватываю сумку, распахиваю дверь. И тут меня останавливают его спокойные слова.

— Ты напоминаешь мне брата. Он так долго отказывался принимать нашу помощь и помощь других людей. Тех, кто мог бы помочь ему выздороветь. Он дошел до стадии, когда было уже почти слишком поздно. Если ты будешь продолжать в том же духе, Лиза, я боюсь, что для тебя станет уже слишком поздно, и пути назад не будет.

Я с ужасом осознаю смысл его предсказания. Вижу, как глотаю водку и таблетки, как ребенок на своем пятом дне рождения, которому все разрешено. Вижу себя в больничной палате, выкрашенной в белый цвет от пола до потолка. Слышу звук маминых рыданий — рыданий призрака, который не может обрести вечный покой. Вижу доктора Уилсона, который настаивает, что я «разваливаюсь на части». Марту с биркой Бетти, которой она гордится, как самой ценной вещью. Вижу себя маленькую на заднем сиденье машины, смотрящую на дом с ключом внутри круга, а клеймо каменщика тем временем становится все меньше и меньше.

Я закрываю дверь.

Глава 32

Прохладный воздух снаружи снова выводит меня из равновесия. Я словно пьяная. Я дезориентирована, не знаю, как добраться домой. Так вот как я воспринимаю этот дом? Как свой? Нет, дом — это место, где ты чувствуешь себя в безопасности, где не боишься уснуть ночью. И точно не то место, где стены комнаты выкрашены в глянцевый черный. Если, конечно, ты не гот.

Я останавливаюсь на первой же автобусной остановке. Автобус подъезжает несколько минут спустя, и как только я захожу в него, то понимаю, что он идет не в том направлении и не по той дороге. Выйдя на улицу, я бреду и бреду без цели. Я еле тащу ноги, и прохожие смотрят на меня. Некоторые из них любезно спрашивают, в порядке ли я. Почему англичане спрашивают, все ли с тобой в порядке, когда очевидно, что нет?

Я поворачиваю за угол и узнаю это место. Это Кэмден-Хай-стрит. Замечаю желтый огонек службы такси. Женщина за металлической решеткой, жующая бургер, спрашивает, куда мне нужно. Услышав ответ, она велит мне присесть и подождать пять минут, пока кто-то не подойдет.

Тут появляется дородный водитель средних лет, который звенит ключами от машины и улыбается мне. Мы выходим на улицу, и я сажусь на заднее сиденье, но падаю на бок, когда машина отъезжает. Водитель смотрит на меня через плечо. Он обеспокоен.

— Вы в порядке?

— Нет. То есть да.

— Вы не пьяны?

Если бы моя проблема была в алкоголе, ее было бы легче решить.

— Нет, я не пьяна.

Он, наверное, беспокоится, что меня стошнит у него в машине. Когда становится ясно, что я не испорчу автомобиль, он оживляется, из него льется непрерывный поток болтовни о том, как ужасны пробки, какие велосипедисты гады, как жесток Лондон и как он сыт по горло клиентами, которые сбегают, не заплатив.

Я хочу, чтобы он замолчал, но сказать об этом такому дружелюбному человеку было бы невежливо, поэтому я молчу. Я начинаю узнавать улицы в окне такси и чувствую огромное облегчение. Он сворачивает на дорогу, и мы останавливаемся.

Я говорю ему:

— Чуть дальше, возле белого фургона.

Мы подъезжаем к дому с клеймом каменщика. Водитель поворачивается ко мне.

— С вас десять с половиной фунтов. Пусть будет десять.

Я нахожу свою сумочку. Вот черт! У меня всего пять фунтов и мелочь… Надо было ехать на «Убере», где плата за проезд снимается с моей кредитки.

— У вас нет денег, — это не вопрос, а утверждение.

— Есть.

Он раздраженно кривит рот и с нетерпением протягивает руку.

— Но не с собой. Подождите минутку, я зайду в дом и принесу их.

Он закатывает глаза.

— О нет, только не еще одна такая же…

Я вылезаю из машины. А есть ли у меня дома наличные? Однако это уже не имеет значения. Когда я делаю первые неуверенные шаги к дому, он уезжает без причитающихся денег.

Я целую вечность иду по подъездной дорожке. Останавливаюсь перед домом и смотрю на него, особенно на клеймо каменщика на стене, которое и привело меня сюда. В этом доме столько секретов. Ему за столько нужно ответить. Но если моя голова разорвется на мелкие куски, то я могу так и не узнать, что это за секреты, а мое время на исходе. Нужно еще немного постараться, и я достигну цели. Я в этом убеждена. Я не могу позволить себе сломаться. Это мой последний шанс выяснить правду, и ничто меня не остановит.

Когда я захожу в дом, мне кажется, что Марты и Джека нет. Внутри тихо. Я зову каждого по имени, чтобы удостовериться, а затем иду на кухню. Холодильник разделен на мою половину и их. Моя половина пуста: кто знает, что Марта может сделать с моей едой после того случая с Бетти. Я краду немного еды у них. Я не хочу есть, даже мысль о еде вызывает тошноту, но все равно делаю гигантский сэндвич с ветчиной, мажу на него майонез, нахожу маринованные огурцы и другие продукты, чтобы приправить сэндвич. Сажусь есть в столовой, где во время моего приступа бегали стулья и сервант, и насильно засовываю еду себе в глотку. От этого у меня кружится голова, но я немного прихожу в себя. Я ничего не ела, и добра мне это не принесло. Еще я стырила у Джека банку пива, и от него тоже стало легче.

Тут я осознаю: Джека и Марты нет дома. Это мой шанс. Или, может быть, они где-то прячутся, но я собираюсь воспользоваться шансом в любом случае.

С пивом Джека в руке я захожу в гостиную и встаю в угол, пытаясь почувствовать телом вибрации — или можете называть их как хочется. Я зажмуриваю глаза и пытаюсь почувствовать прошлое. Потом открываю глаза. Вспоминаю, как «сервант» пришел сюда с «женщиной, которая звонила в дверь». Это безумие, конечно. Но в то же время это правда. Вот где кричала женщина на праздновании моего пятого дня рождения. Я в этом уверена. Я выхожу из гостиной и пробую открыть дверь в утреннюю комнату. Но она заперта. Подумываю о том, чтобы выбить ее, но не уверена, что у меня хватит на это сил.

Я поднимаюсь на средний этаж и пытаюсь открыть все двери подряд. Комната, которая служит кабинетом Джека, открыта, и я захожу. Еще до того как я переступаю порог и вижу кавардак, я понимаю, что здесь для меня нет ничего интересного. Их спальня по соседству заперта. Но у Марты есть своя личная комната, и она, на удивление, не заперта.

В комнате задернуты шторы. Она похожа на пещеру Аладдина с этой одеждой, париками, духами, косметикой и фотографиями Марты в молодости, когда она была невероятно очаровательной и обожаемой мужчинами. На этих фотографиях она источает силу. Гипнотизирует и завораживает даже на самом простом снимке, не говоря уже о постановочных. Не знаю почему, но я заглядываю под ее кровать и сразу же жалею об этом. Я знаю, что это не по-настоящему, но на меня уставились глаза мертвой мыши. И я слышу крики. Здесь кричала женщина? Дети? Мужчина?

Внезапно в комнате начинает пахнуть канализацией. Я чувствую у себя на шее руку невидимого душителя. Я задыхаюсь. Не могу вдохнуть. Все вокруг качается. И исчезает. Это не по-настоящему. Все это не по-настоящему. Я встаю и выхожу из комнаты. На площадке я прислоняюсь к стене, задыхаясь и чувствуя мороз по коже. Что там случилось? Имеет ли личное королевство Марты отношение к моему прошлому? Может, мне стоит вернуться… Я снова подхожу к двери, на этот раз с трепетом. Тянусь к ручке… И отдергиваю дрожащую руку назад. Я боюсь возвращаться туда. Очень боюсь.

У меня появляется идея. Я бегу в столовую. Пытаюсь воссоздать в голове вчерашний танец стульев. Потом я представляю, как во входную дверь стучат и сервант идет открывать. Я слышу крики из гостиной и спешу наверх, где заставляю себя зайти в комнату Марты. Я сжимаюсь от страха, опять испытываю ужас. Закрываю глаза.

Вспоминай. Вспоминай. Вспоминай.

Мышиные глаза. Женщина. Женщина у двери. Дети. Мужчина. Крики. Я выбегаю из комнаты и захлопываю дверь; меня почти физически тошнит. Что-то плохое случилось в этой комнате. Что-то ужасное. Я не могу вспомнить, но знаю, что там что-то случилось. Что-то страшное, что сломало мне жизнь, загубило ее еще до того, как она началась. Я сажусь на лестницу, которая ведет ко мне в комнату, и пытаюсь все обдумать. Но в голове пусто.

Слышу, как отпирается входная дверь. Уверенные шаги в коридоре. Аромат духов Марты с пряным яблоком, приглушенные скрипы и стоны старого дерева сообщают о том, что она поднимается по лестнице. Я застываю как вор, пойманный на месте преступления.

На Марте джинсы, я впервые вижу ее в них. Черные, наверное дизайнерские, очень обтягивающие, чтобы подчеркнуть каждую линию, изгиб и мышцу. Я не вижу, на ней ли лента с биркой Бетти, из-за блузки с высоким воротничком. Интересно, знает ли она, что я в курсе?

— Надеюсь, у тебя была возможность сходить к врачу по поводу… — произносит она тихим голосом, но не заканчивает фразу. Ей и не нужно этого делать, мы обе знаем, о чем она говорит.

— На что у меня точно было время, так это подумать о той сцене, которую я видела внизу. В столовой, — говорю я, а ее зеленые глаза слегка прикрываются, — и у входной двери.

— Я беспокоюсь о твоем психическом здоровье, — с жалостью произносит она.

Я выжата как лимон; тем не менее мне удается откуда-то взять силы и встать на ступеньку, чтобы посмотреть на нее сверху вниз.

— Вчера, когда случилось то, что случилось, — произношу я с чувством, — все казалось нереальным — кроме одного.

Ей любопытно:

— О чем ты говоришь?

— Теперь я вспомнила. У входной двери был человек. Ты знаешь, кто это был?

Марта снова заливает мне о том, как «ей жаль», но на этот раз фокус не пройдет:

— У тебя галлюцинации. Тебе нужна помощь.

Я лишь качаю головой в ответ на ее обвинения.

— Это была ты. Я видела тебя у входной двери, Марта.

* * *

В эту ночь я завязываю ногу тремя узлами, потому что беспокоюсь из-за того, что может случиться, если я буду бодрствовать во сне и выйду из комнаты. Где я могу оказаться. Из-за черной краски стены и пол сливаются друг с другом. Я в облаке темноты. Точно парю на кровати в ночи. Я хочу спать, но боюсь закрыть глаза, боюсь криков из моих кошмаров, которые наверняка станут моими собственными.

Марта не только пытается выгнать меня, но и каким-то образом связана с моим прошлым. Связана с моими кошмарами, вызванными тем, что случилось в этом доме.

Мне нечего бояться. Дверь закрыта на цепочку, к ней прижат стул. Я закрываю глаза. Делаю дыхательные упражнения под новый набор слов:

«Это была ты. Я видела тебя у входной двери, Марта».

«Это была ты. Я видела тебя у входной двери, Марта».

Глава 33

Я просыпаюсь от звука машин, резко подъезжающих к дому. Утреннее солнце ярко светит сквозь люк в крыше. Интересно, кто это приехал? С тех пор как я сюда въехала, здесь были только мои мама и папа, которые пытались заставить меня вернуться домой. Возможно, при других обстоятельствах я бы встала и посмотрела, кто это. Но это не другие обстоятельства, и меня это не волнует. Дверь машины хлопает. Слышатся голоса. Я узнаю один из них: это папа.

Боже, дай мне сил.

Неужели мне не все равно? Я вымотана, изнурена, у меня закончились силы. Я переворачиваюсь в попытке снова заснуть. Но мне мешает стук в дверь.

— Проснись, проснись, к тебе гости, — это Джек.

— Скажи им, чтобы уходили.

И ты тоже можешь валить.

Но он не валит, поэтому я вынуждена развязать ногу, встать и открыть дверь.

Он выглядит серьезно. И как-то встревоженно.

— Тебе лучше спуститься, пока они не пришли и не забрали тебя. Я бы на твоем месте взял с собой сумку.

Зачем мне сумка? Меня охватывает страх. Мой отец привел полицию. Я с тревогой пытаюсь вспомнить, делала ли что-нибудь противозаконное в последние пару дней, когда все стало разваливаться на части, но у меня не получается ясно мыслить. Если да, то мне понадобится поддержка Алекса, но я не хочу звонить ему, потому что он может подумать, что это еще одно доказательство того, что мне нужна серьезная профессиональная помощь.

Я надеваю кое-какую одежду, не заботясь о том, что Джек может на меня глазеть. Следую его совету и перекидываю рюкзак через плечо. Я с трудом стою на ногах, так что он предлагает мне опереться ему на руку. Мне следовало бы сказать ему, чтобы он засунул свои хорошие манеры в одно место, но вместо этого я принимаю его руку с благодарностью. Не могу отказать Джеку, когда он ведет себя так по-джентльменски.

Он помогает мне выйти из комнаты, и я тащусь за ним, как заключенный в кандалах. Тут мне приходит в голову одна мысль: это не полиция, потому что тогда Джек трясся бы как лист марихуаны на сильном ветру, беспокоясь, что его тайный огородик будет обнаружен. Это кто-то другой. Кто-то другой вместе с моим отцом.

— Кто это?

— Сейчас увидишь.

Когда мы добираемся до прихожей, я замечаю там моего отца. Марта читает какие-то документы. А рядом с ней стоит доктор Уилсон. Марта пожимает плечами и отдает документы моему терапевту, который засовывает их в картонную папку. Мой мозг бурно работает. Зачем им эти документы? Что там написано? И вдруг на меня обрушивается ужас осознания. Я понимаю, к чему все это.

Я не помню своих движений. Но бросаюсь на доктора Уилсона, пытаясь ударить его ногой, а Джек удерживает меня.

Я сама удивлена тем, как громко возмущаюсь.

— Я никуда не поеду, и вам меня не заставить.

Папа включает свой отцовский тон.

— Послушай, Лиза, это всего на несколько дней, пока тебе не станет лучше, — он обращается к Уилсону: — Это очень хорошее место, правильно?

Я вырываюсь из хватки Джека. Складываю руки на груди.

— Вы зря тратите время. Я никуда не поеду.

Голос отца смягчается в попытке убедить меня:

— Ну, боюсь, у тебя нет выбора. А теперь давай не будем терять время.

— Я не поеду. Ты не можешь меня заставить.

Тут Марта все объясняет:

— Он прав, у тебя действительно нет выбора. Они все делают по закону. Доктор Уилсон подписал бумаги. Я только что прочитала их от твоего имени.

Я поворачиваюсь к ней с горящей в глазах ненавистью.

— Я знаю, что ты в этом замешана. Я видела тебя у двери.

— Конечно, ты видела меня у двери, — бросает она в ответ. — Это мой чертов дом.

Тут я обращаю внимание на какое-то движение за входной дверью. На подъездной дорожке стоят две машины и карета частной «Скорой помощи». Рядом с машиной «Скорой помощи» ошиваются два парня в зеленой униформе санитаров.

Я просто взрываюсь. Гнев возвращает меня к жизни.

— Ты засовываешь в психушку свою собственную дочь? Неужели? Поверив словам доктора Франкенштейна?

Папа старается изо всех сил:

— Мы все видели доказательства того, что ты не в порядке, моя дорогая, и, как я понимаю, твои домовладельцы тоже. Тут нечего стыдиться, ты просто нездорова, вот и все, — он выглядывает за дверь. — Господа, помогите мне, пожалуйста.

Двое мордоворотов в зеленом заходят в дом. Я дерусь, но это неравная борьба. Джек им помогает. Так держать! Но, похоже, он не в восторге от всего этого. Один из санитаров берет меня за костлявые запястья, в то время как другой хватает за лодыжки, меня выносят и аккуратно помещают в заднюю часть машины «Скорой помощи». Внутри есть ремни, но, к счастью, они их не пристегивают.

Доктор Уилсон, этот урод, трусливо уезжает прочь, а папа кричит водителю «Скорой помощи»:

— Я поеду за вами на машине.

Двери закрываются. Но я не могу уехать. Они забирают меня из моего дома. Забирают. Я в бешенстве оттого, что даже не могу поднять голову, чтобы увидеть, как дом исчезает вдали. Не вижу свой талисман правды: клеймо каменщика с особенным для меня ключом внутри.

— Хотите успокоительного? — спрашивает один из моих надзирателей.

— Отвали.

Он не обижается. Полагаю, его этому научили.

Машина «Скорой помощи», громыхая, долго катится по дороге, но сколько времени она едет, я не знаю. Когда она наконец останавливается и двери открываются, то я понимаю, что мы за городом. Мы остановились перед зданием, похожим на загородный отель, но вполне очевидно, где мы находимся на самом деле. Здесь ходят медицинские работники, и сидят на солнце пациенты. Пока что я побуду покладистым заключенным, потому что это даст мне больше возможностей сбежать позже, хотя и непонятно, как именно. Они не привезли бы меня туда, откуда можно свободно уйти. Они не дураки. Но кто на самом деле привез меня сюда?

Я поддерживаю внутри себя ярость. Она дает мне силы думать. Очевидно, это была идея моего отца. Он хочет, чтобы я навсегда покинула этот дом, чтобы я не узнала, что там произошло. Но почему?

Он просто беспокоится о моем здоровье? Пытается спасти меня от ужасной правды? Я с ужасом думаю о последнем вопросе — не хочу, чтобы он оказался правдой. Но заставляю себя подумать о нем.

Или он сам в этом замешан?

Мамы тут нет: полагаю, ее совесть не позволила ей участвовать в этом принудительном помещении на лечение. И это притом, что ей хватает совести скрывать от дочери правду, которая ей известна. Доктор Уилсон — папин услужливый помощник. Значит, он оказывает старому другу гадкую услугу? Или он тоже замешан? Его отношение ко мне изменилось, когда я сказала ему, что живу в свободной комнате в том самом доме.

Меня регистрируют на ресепшене и провожают в мою «комнату», которая выглядит как тюремная камера с красивым дизайном. Улыбчивая медсестра говорит мне, что я могу чувствовать себя здесь как в гостинице и приходить и уходить, когда мне заблагорассудится. Это полная ложь. Дверь закрывается на электронный замок, а один взгляд на окно дает понять, что хотя на нем и нет решетки, она могла бы там быть. Стекло выглядит ударопрочным, а замки такие надежные, что самый искусный грабитель не сумел бы их взломать.

— Это отличное место для отдыха, — торопливо произносит папа, держа руки за спиной; он почти не смотрит на меня. — У тебя есть свой собственный телевизор с кучей спутниковых кана…

— Почему ты так со мной поступаешь? — я обрываю его дурацкую речь. Кому какое дело до того, сколько каналов у телевизора. — Хватит говорить об этом месте, как будто это пятизвездочный курорт.

Он так и не смотрит мне в глаза. Конечно, виноватым людям это сложно.

— Я хочу уехать отсюда. Немедленно.

Будто я ничего и не говорила. Я теперь еще и невидимка?

— Ты останешься здесь, пока не поправишься.

— Посмотри на меня, — ору я так, как будто это я родитель, а он ребенок.

Лучше бы я об этом не просила, потому что он смотрит на меня с выражением лица человека, который только что узнал, что умирает.

— Я люблю тебя. Все, что я когда-либо делал для тебя, я делал из любви.

Огорошив меня, он направляется к двери. Я не сомневаюсь в его полных боли словах. Не сомневаюсь в его правде. Но мою правду рассказать он отказывается. Он скорее запрет меня, чем поможет мне. Как он может так поступать? Он лишился всякого права называться моим отцом.

Когда он уходит, «надзиратели», как я называю их про себя, в первый раз пытаются накачать меня наркотиками. Наверное, это транквилизаторы, так что сопротивляюсь я вяло. Я выпиваю мутный напиток, но кладу таблетки под язык, чтобы выплюнуть, когда они уйдут. Я не виню здешний персонал. Честно говоря, при нормальных обстоятельствах я бы не стала винить ни отца, ни доктора Уилсона. Я знаю, как странно вела себя, с тех пор как узнала, где находится дом. Да и до этого. Но я здесь не из-за странного поведения. Я здесь потому, что они хотят помешать мне добраться до правды. Когда медсестра уходит, я чувствую, что хочу спать, и ложусь. На самом деле мне хорошо. Заговорщики не зашли бы так далеко, если бы не беспокоились, что скоро я выясню правду.

И тут меня осеняет то, чего я не заметила раньше. У меня перехватывает дыхание. В первый раз, когда папа с мамой пытались увезти меня из дома, как папа узнал, где именно я живу в доме у Марты и Джека?

* * *

Меня будит резкий стук в дверь. У меня во рту кислый привкус, и язык словно опух. Что бы ни было в мутном напитке, оно выполнило свою функцию. Я подозреваю, что задача таблетки, которую я якобы выпила, была в том, чтобы притупить мои ощущения, вогнав меня в состояние зомбиподобного оцепенения, при котором я пошла бы на контакт. Слава богу, я ее не приняла.

Никакие лекарства не могут заставить меня забыть тот единственный вопрос, который крутится в моем измученном сознании. Как папа узнал, где моя комната? Вопрос проигрывается у меня в голове снова и снова, во всех возможных вариациях. Марта ему сказала? Джек показал дорогу? Я ему сказала? Нет. Нет. Уверена, я бы запомнила, если бы это сделала, верно?

Когда я свешиваю ноги с кровати, чтобы встать, то замечаю женщину чуть за тридцать, которая вкатывает в мою комнату тележку с едой и чаем. Я сразу понимаю, что она не медсестра, потому что на ней нет униформы. Она в черных джинсах и мешковатой футболке. Ее безжизненные каштановые волосы забраны в очень тугой хвост. Когда она подходит ближе, я чувствую запах никотина.

— Что хочешь из тележки? — похоже, ей скучно.

Поскольку это элитное место, тележка полна вкусных угощений. Экзотические фрукты, изысканные сэндвичи, разнообразные сорта чая — конечно, включая травяные. Есть и ярко оформленное меню.

Я не в настроении.

— Ничего не нужно, спасибо, — мой голос звучит хрипло.

Она смотрит на меня оценивающим взглядом из-под опущенных ресниц.

— Ты новенькая?

— Приехала сегодня утром.

— Я здесь уже почти три месяца. Говорят, я поправляюсь, — она пожимает плечами. — Ну, по крайней мере, бросаться с крыши зданий я больше не хочу.

Я нервно сглатываю. Как бы я ни сочувствовала ее тяжелому положению, я не собираюсь задерживаться здесь так долго, чтобы успеть завести друзей. Когда она начинает поворачивать тележку обратно к двери, у меня возникает идея.

— У тебя есть мобильный?

Она сжимает ручку тележки, наполовину оборачиваясь ко мне. Широко раскрывает глаза, взвешивая мою просьбу.

— Я не думаю, что вам разрешено пользоваться мобильными телефонами в этой части отделения.

Я встаю на ноги. На удивление уверенно.

— Я только хочу проверить своего кота. Ну, убедиться, что мой друг его кормит. Мой бедный Генри, он умрет без меня, и тогда я не знаю, как буду жить дальше. У меня больше не будет смысла жизни.

Может быть, последнюю фразу говорить не стоило, так как эта женщина, очевидно, с трудом справляется с жизнью, но домашние животные всегда трогают сердца людей.

Она складывает руки на груди.

— А что мне за это будет?

Я не знаю, что сказать, поэтому она продолжает:

— У тебя есть духи? Пока живу здесь, уже и забыла, что значит хорошо пахнуть. От здешнего мыла воняешь машинным маслом.

Вот черт! Такого у меня нет. Но я не могу допустить, чтобы мой шанс выбраться отсюда выскользнул из двери с тележкой для чая.

— Как ты знаешь, я только что приехала, но могу достать тебе духи. Скажи какие, и я их достану, — уговариваю ее я.

Она размышляет над тем, что я сказала.

— Как ты собираешься это сделать?

Я стучу пальцем по носу. Это ей нравится.

— Предоставь это мне. Так могу я воспользоваться твоим телефоном?

— Мне нужно забрать его из своей комнаты в другом конце корпуса.

Я встаю в позу караульного возле ее тележки.

— Я позабочусь о ней, пока ты заботишься о моем деле.

Она уходит и возвращается не более чем через три минуты. Протягивает мне телефон, но не отпускает его, когда я пытаюсь его взять.

— Это должны быть «Итернити». — Сначала я немного недоумеваю по поводу того, о чем она говорит, но потом догадываюсь. — Никакой дряни от Шанель, — она отпускает телефон. — Давай скорее. Если они узнают, у нас будут огромные проблемы.

Пока я набираю номер телефона, у меня дрожат пальцы. Я осознаю, что она следит за каждым моим движением.

Переадресация на голосовую почту. Черт!

Я оставляю сообщение таким тоном, как будто это легкая болтовня:

— Алекс! Привет, дорогой. Слушай, мне пришлось лечь в больницу на несколько дней, и некому присмотреть за Генри… Нет, ничего серьезного, обычное дело… Слушай, не мог бы ты заскочить ко мне и убедиться, что мой малыш не слишком расстроен?

Я зачитываю Алексу список продуктов для питания вымышленного кота Генри, пытаясь при этом говорить как сумасшедшая кошатница. Наконец я перехожу к цели звонка. Я беру с чайной тележки меню.

— О, в больнице чудесно. Дорогой, мне нужна парфюмерная вода «Итернити», записывай адрес… — Я зачитываю ему название и почтовый индекс, написанные на меню, а затем добавляю своим самым беззаботным голосом: — Au secours, Alex! Au secours! Maintenant! Au secours![7]

Алекс говорит по-русски и расшифровал текст у меня на стене. Мне остается только надеяться, что он разберет мой школьный французский, а моя соседка по больнице — нет. Я возвращаю телефон своей новой приятельнице, которая улыбается, как будто у нее день рождения.

— Знаешь, я не сумасшедшая, — вдруг прямо заявляет она. — У меня ребенок умер в прошлом году, и мне стало хуже. Когда я душилась «Итернити», он улыбался.

Я делаю глубокий вдох, пораженная ее рассказом. Она не ждет, пока я извинюсь, одарю ее дружелюбной улыбкой или похлопаю по спине. Она просто выкатывает тележку с чаем из комнаты.

Я ложусь обратно в кровать и пытаюсь расслабиться. Не прикасаюсь к сэндвичу, потому что думаю, что они могли его отравить.

Глава 34

Я нахожусь в том сумеречном мире, где ты наполовину спишь и наполовину бодрствуешь, когда дверь в мою комнату начинает открываться. Мое сердце екает от надежды: вдруг Алекс наконец-то пришел? Какой же он все-таки молодец, что пришел ко мне даже после того, как я, к своему стыду, выкинула его из своей жизни. О, как я хочу наконец-то выйти из этой комнаты. Почувствовать солнце на коже, ветер в волосах, вкус свободы, все те вещи, которые я воспринимала как должное всю свою жизнь.

Сердце у меня падает, когда я понимаю, что это не Алекс. За высоким санитаром стоит посетительница. Когда мои глаза фокусируются на ней, я понимаю, почему не сразу догадалась, кто это. Это последний человек, которого я ожидала. Мама.

Санитар объясняет ей тихим и твердым голосом:

— Как видите, Лиза очень устала, так что будьте любезны, уложитесь в пятнадцать минут.

Мама не отвечает. Кажется, она даже не слышит его. Она выглядит бледной и потрясенной и больше похожа на пациентку, чем я. У нее потерянный вид, и больше всего мое внимание привлекает ее прическа. Она никогда этого не говорила, но я знаю, что мама гордится тем, как красиво и естественно выглядят ее уложенные волосы. Блестящие, живые, каждая прядь знает свое место. А сейчас они безжизненные, спутанные и, как я подозреваю, немытые. Когда санитар уходит, мама оглядывает комнату, а затем останавливает взгляд на мне.

— Вот ты где, — голос у нее такой же безжизненный, как и волосы. Она сплетает пальцы и прижимает их к животу, как будто отчаянно пытается сдержать внутреннее смятение.

— Да, вот я где, — я отказываюсь вставать. Мои слова звучат как горький сарказм. — Мои аплодисменты папе и доброму другу доктору Уилсону. Они — настоящая шустрая команда. Полагаю, ты собираешься сказать мне, что понятия не имела, что они задумали? Побереги дыхание. Мне это неинтересно.

Мама садится в кресло, выпрямив спину.

— Нет, я понятия не имела, что они задумали. Твой отец упоминал об этом за обедом практически мимоходом, — ее усталый взгляд падает на сжатые руки. — Он думает, что это лучшее решение для тебя.

Я ложусь обратно на подушку. Моя реакция молниеносна, я полна гнева.

— А ты что думаешь? Думаешь, запереть меня здесь — лучшее решение? Эта камера выглядит как лучшее решение для меня?

Мама закрывает глаза на несколько мгновений.

— Послушай, Лиза, я хочу, чтобы ты знала, что все, что мы когда-либо делали для тебя, мы считали лучшим для тебя.

Лучшее. Я начинаю ненавидеть это слово. Разве оно не означает «превосходное», «великолепное», «высокого уровня»? Так она воспринимает это место? Тут я напоминаю себе, что «лучшее» — одно из тех маскирующих слов, за которыми прячутся такие семьи среднего класса, как моя, чтобы им не приходилось иметь дело с живыми эмоциями.

Мама смотрит через укрепленное окно на лужайку снаружи. Я не могу понять, что именно, но в ее манере поведения есть что-то такое, что немного нервирует.

Я сжимаю губы.

— Что ж, приятно слышать. Спасибо, что зашла.

Она и не думает отворачиваться от ухоженного сада за окном.

— Но больше я так не думаю.

Что? Неужто она только что сказала, что?.. Я, пораженная, полностью обращаю свое внимание на нее.

— Может быть, когда ты была маленькой девочкой, это и было так. Но не сейчас, — ее голос привносит новый оттенок тишины в эти стены, которые так хорошо знакомы с ее оттенками. — Ты должна понять, что, идя по дороге, на которую ступил в прошлом, спустя некоторое время чувствуешь, что уже не можешь с нее сойти. Одна ложь ведет к другой, и ты застреваешь на этом пути, — ее тон становится жестким на слове «застреваешь». — Ты не можешь просто перевернуть все с ног на голову за день. Ты же понимаешь это?

Что она имеет в виду? Ложь? Так она имеет в виду…

Теперь она смотрит на меня. Ее кожа натягивается от напряжения, но господи, как решительно горят ее глаза!

— Дело в том, что ты права. Не было несчастного случая в Сассексе. Никакого.

Она ожидает, что я приду в изумление или вскочу на ноги? Буду молотить кулаками воздух и закричу «ура»? Я уже знаю, что не было никакого несчастного случая в Сассексе, давно прошла эту стадию.

— Ты поздновато мне это сообщаешь, к сожалению. Но все равно, спасибо. — Во рту у меня кислый привкус.

Мама, кажется, не слушает меня и не замечает сарказма, который так и льется у меня изо рта. Или, может быть, замечает, но ей наплевать.

Когда она продолжает рассказывать, ее голос звучит отстраненно:

— Мы отвезли тебя в больницу, в частную. Мы должны были только ненадолго присмотреть за тобой…

Я сбрасываю с себя одеяло, выпрыгиваю из кровати и спешно опускаюсь на корточки возле ее кресла.

— Что значит «присмотреть за мной»?

Мама не смотрит на меня, вцепившись ногтями в мягкие подлокотники кресла. Как будто сад — это члены суда, которому она дает показания, поклявшись на Библии. Я хочу повернуть ее голову к себе. Заставить ее увидеть меня. Но оставляю ее тонуть в прошлом, потому что врата правды наконец-то открываются.

— Но после каждого месяца шел еще один, — ее размеренный тон улетучивается, голос начинает дрожать. Ее губы дрожат, а слова падают изо рта как горячие камни, которые она хочет выплюнуть как можно скорее. — В конце концов для всех, кого это касалось, оказалось проще, чтобы мы тебя удочерили. Как только мы это сделали, нам пришлось придумать историю, чтобы скрыть то, что случилось, и поэтому мы рассказали тебе о несчастном случае. Мы хотели рассказать тебе правду позже, когда ты станешь достаточно взрослой, чтобы понять, но так этого и не сделали. Это непростительно, и мне очень жаль.

Я так долго этого ждала. Но когда это наконец случилось, я не готова. Не вполне уверена, как реагировать.