Она окликнула меня с порога:

– Найди меня. Я по-прежнему здесь.

Я резко обернулся:

– Что ты сказала?

Тай обернулась, уже в коридоре:

– Я сказала, когда вернешься, найди меня. Я буду здесь.

– Конечно. Найду.

Недоуменно посмотрев на меня, она ушла.

Я не стал терять ни минуты. Мне не терпелось поскорее уйти отсюда. Погасив в кабинете свет, я закрыл дверь. Плащ и зонт лежали в машине в гараже, но я решил не ходить за ними. Я спустился прямиком в фойе, не обращая внимания на тех, кто пытался со мной заговорить. Мне необходимо было выйти на улицу. Мне были нужны кислород, свет, открытое пространство. Я задыхался, словно застрял под водой. Ко мне на грудь уселся тяжелый зверь, придавливая меня.

Тай сказала правду про погоду. Улицы были затоплены. По Мичиган-авеню струился поток воды глубиной шесть дюймов. Машины и автобусы рассекали лужи, поднимая фонтаны брызг. Промокшая насквозь одежда липла к телу, волосы приклеились к черепу. Мне приходилось щуриться, поскольку ветер швырял струи дождя мне в лицо. Хоть на дворе стояло лето, ливень казался ледяным. Я направился в парк, который оказался в полном моем распоряжении, поскольку все люди укрылись под крышей.

Что я здесь делал?

Куда я направлялся? Я этого не знал.

Я дошел до скамейки у фонтана, где встречался с Евой Брайер. Вот только на самом деле ни с какой Евой я здесь не встретился. Только не в этом мире. Я сел на скамейку и подумал: «Скажи слово». Вот что сказала мне Ева, когда мы сидели здесь. «Скажи слово». Я произнес его вслух, громко, перекрывая грозу, словно по-прежнему был заперт в своем сознании, матрешка внутри матрешки внутри матрешки.

– Бесконечность!

Я затаил дыхание, надеясь, что мой мир преобразится, однако дождливый чикагский день продолжался как ни в чем не бывало. Что бы ни случилось со мной, все это закончилось, и возврата назад не было. Почему я не мог признать то, что это конец пути?

Почему продолжал искать что-то еще?

Я сидел в парке, одинокий человек, безраздельный хозяин города. Своего города. Взглянув на часы, я мысленно выругался: «Эдгар!» Он ждал меня. Грозы, смерчи и ураганы не могли помешать ему в четверг прийти в Институт искусств. Встав со скамейки, я прошел мимо Букингемского фонтана, выбрасывающего воду в воздух, несмотря на потоки воды, низвергающиеся на него с неба. Я шлепал по брусчатке, глядя на небоскребы, которые появлялись сквозь прорехи в тучах и тотчас же снова исчезали. Вокруг были клумбы, беседки, залитые дождем.

Добравшись до музея, я быстро взбежал по ступеням мимо каменных львов. В фойе толпились туристы, укрывшиеся от дождя. Запах промокшей одежды ударил мне в нос подобно тошнотворному зловонию реки. Я поднялся по главной лестнице на последний этаж и протиснулся сквозь толпу посетителей. Проходя мимо «Воскресного дня на острове Гранд-Жатт», я поймал себя на том, что высматриваю Дилана Морана в кожаной куртке. Я ожидал увидеть его лицо – свое лицо, устремившее на меня ледяной голубой взгляд. Я ждал, что все лица вокруг меня превратятся в мое лицо, словно я снова очутился в портале.

Но нет – это был обыкновенный день в музее.

Я нашел Эдгара в том крыле, где и обычно. Дед был в плаще и фетровой шляпе, насчитывающей уже не один десяток лет. Со спины он немного напоминал загадочного мужчину с «Полуночников», чье лицо не видно зрителям. Лавируя в толпе, я приблизился к нему, и он бросил на меня нетерпеливый взгляд.

– Ты опоздал, – сказал Эдгар, и его дыхание обдало меня запахом табачного дыма.

– Знаю.

– Я тащился сюда через полгорода, блин. А тебе сколько идти – четыре квартала? Автобуса пришлось ждать бесконечно долго, улицы затоплены. Ноги у меня промокли насквозь.

– Извини, Эдгар. У меня сегодня выдался плохой день.

– Ну, попробуй доживи до девяноста четырех лет, и тогда скажешь мне, что такое плохой день.

У меня не было желания с ним спорить. Несмотря на все наши стычки на протяжении многих лет, я был многим обязан деду – тем, что он впустил меня в свою жизнь, предоставил кров и стол, терпел от меня всякое дерьмо, пока я был озлобленным подростком, а не выставил меня на улицу. Эдгар играл теми картами, какие были у него на руках, и да, он жаловался на то, что ему не повезло с раскладом, до тех пор, пока я уже не мог это слушать. Я все равно его любил. И слишком мало говорил ему это.

– Почему ты сегодня не рассказываешь мне свою историю? – спросил я, кладя руку ему на костлявое плечо. – Тебе от этого станет лучше.

– Какую еще историю?

– Про «Полуночников».

– О чем это ты, Дилан? – нетерпеливо посмотрел на меня Эдгар.

– Ну как же, про того человека, которого ты в детстве спас на Стейт-стрит.

Дед раздраженно цокнул языком:

– Спас? Когда я был маленьким, у меня на глазах грузовик раздавил человека в лепешку!

– Что?

– Прямо передо мной. Мне до сих пор это снится в кошмарных снах.

Отвернувшись от Эдгара, я впервые посмотрел на стену музея.

И только тут до меня дошло, что «Полуночников» на ней нет.

Предположив, что мы не в том зале, я удивленно сделал пару шагов, но, окинув взглядом галерею, понял, что мы на нашем обычном месте. Все остальные картины висели там, где и должны были висеть. Но «Полуночников» не было.

– Где она? – спросил я, обращаясь не столько к Эдгару, сколько к себе самому.

– Где кто?

– «Полуночники».

– Что?

– Ее здесь нет. «Полуночников» здесь нет. – Я указал на стену, где теперь висело полотно «Уличный джаз в Гарлеме» кисти Арчибальда Мотли[25].

– Эта картина висит здесь, сколько я себя помню, – пожал плечами Эдгар.

– Нет, тут что-то не так, – покачал головой я.

Я обвел взглядом галерею и увидел в противоположном конце экскурсовода.

– А где «Полуночники»? – подойдя к ней, спросил я.

– «Полуночники»? – вежливо улыбнулась та. – Вы имеете в виду картину Эдварда Хоппера?

– Да, где она?

– Точно не знаю, сэр. Наверное, в галерее «Уитни» или в нью-йоркском Музее современного искусства.

– Ее увезли на выставку?

– Право, не знаю.

– Но она должна быть здесь, – настаивал я. – Вот на этой стене.

– У нас, в Институте искусств? – удивилась экскурсовод. – Нет, сожалею, вы ошибаетесь. Должно быть, вы спутали ее с какой-то другой картиной. «Полуночники» у нас никогда не выставлялись.

– О чем вы говорите? Даниэль Рич лично приобрел картину у Хоппера в 1942 году. И с тех пор она висела здесь.

– Вы имеете в виду Даниэля Каттона Рича? Он был когда-то директором музея? Мистер Рич трагически погиб в 1941 году, сэр. Он попал под машину здесь, в Чикаго.

Я пошел прочь от экскурсовода, натыкаясь на людей. Мое лицо вновь стало мокрым, но теперь уже не от дождя, а от пота. По спине призрачными пальцами бегали мурашки. Вернувшись к Эдгару, я посмотрел на полотно Мотли, однако у меня перед глазами стояли «Полуночники». Одинокие люди в кафе. Пустынная улица за окном. Я помнил каждый мазок.

Тут все было не так.

Этот мир был другим.

– Эдгар, я должен идти. Ты один вернешься домой?

– Вернусь, с двадцаткой на сосиску в тесте и пиво.

Сунув руку в бумажник, я достал двадцатидолларовую купюру и вложил ее Эдгару в руку. После чего развернулся и быстро пошел обратно через пульсирующую толпу посетителей. Гул накладывавшихся друг на друга голосов звучал у меня в голове оглушительным ревом водопада. Я кое-как спустился по главной лестнице и вышел через двери на ступени. Небо продолжало проливаться дождем, который только усилился еще больше. Крупные капли больно колотили в лицо градинами. Под сплошными черными тучами было темно, как ночью. По Мичиган-авеню ехали машины с зажженными фарами, постоянно сигналя, поднимая колесами фонтаны брызг. Люди прятались под навесами, передвигаясь короткими перебежками под потоками воды.

Мне нужно было найти Еву Брайер.

И тут я увидел, что она уже нашла меня.

Ева Брайер стояла у ступеней, ведущих в музей. Она была во всем черном, как на похоронах: черная блузка с длинным рукавом, черные брюки, черные туфли на высоком каблуке. Над головой Ева держала черный зонт, на руках у нее были черные кружевные перчатки. На лице застыла дразнящая усмешка, сверкающие глаза смотрели мне в лицо. Прохожие не обращали на нас никакого внимания, словно мы были невидимыми. Каким-то образом Ева в этот мрачный день стала светлее и чище, в то время как остальной мир погрузился в серую тень.

Сбежав вниз по ступеням, я остановился перед ней. Я был на взводе, готовый рассыпаться на мелкие кусочки. Дождь яростно хлестал меня по голове, однако Ева оставалась совершенно сухой, на нее не падало ни капли.

– Этот мир ненастоящий, – сказал я.

– Да, Дилан, ненастоящий.

– Абсолютно. Все, что я видел. Он никогда не был реальностью.

– Не был.

– Где я?

– Это вы сами мне скажите. Где вы?

– Я не знаю! Я знаю только то, что я здесь чужой. Я должен быть где-то в другом месте!

– Где?

– Я не знаю! Скажите! Скажите правду! Вы солгали. Вы сказали, что все закончилось.

– Я солгала, потому что вы должны были прийти к правде самостоятельно.

– Вы отправили меня в ад! – воскликнул я. – У меня на глазах умирали люди. Мне приходилось терять тех, кто мне дорог, снова и снова. И ради чего? Чтобы вы могли играть со мной? Отправлять в один мир следом за другим? С меня хватит! Я выхожу из игры!

Ева даже не моргнула. Ни разу.

– Выходите из игры? Когда вы уже так близки?

– Близок к чему?

– К тому, что вы хотите больше всего на свете.

– Прекратите говорить загадками! Объясните, что происходит!

– Я вам для этого не нужна. Ответ вам уже известен.

– Нет, я ничего не знаю! Я больше не знаю, где реальность!

– Дилан, где разделились ваши миры? Где все началось?

– Здесь, – сказал я. – Это произошло вот здесь, в Институте искусств. Я увидел другого Дилана в кожаной куртке. Вот почему в тот вечер я отправился на вашу лекцию у нас в гостинице. Вот почему обратился к вам.

– Нет, к тому моменту, как вы обратились ко мне, вы уже проделали большой путь, – покачала головой Ева. – Вам не нужно было искать Множественные миры. Они уже нашли вас.

Я постарался понять, что она имеет в виду. Я надавил на виски, заставляя себя думать, однако мой мозг отказывался функционировать, словно лишенный кислорода. И тут я понял, что Ева права. Начать с самого начала. Я должен был вернуться еще дальше назад. Вернуться туда, куда упрямо не желал возвращаться мой рассудок.

– Подождите. Нет. Я был в воде. Я вынырнул на поверхность и увидел его на берегу реки. Увидел себя. Это был самый первый раз.

– Что произошло дальше?

– Я нырнул, чтобы спасти Карли, но не смог до нее добраться.

– Как вы выбрались из воды?

– Что?

– Как вы выбрались из воды, Дилан?

– Я… я не помню. То же самое спрашивала у меня полиция, но я не помню.

– Почему вы здесь, а Карли нет?

– Я не помню!

– А что вы помните?

– Ничего! Вообще ничего! Я пытался спасти Карли, но не смог ее найти. Именно тогда… именно тогда все оборвалось.

– Да.

– И тут началось все остальное.

– Да.

Почувствовав электрический разряд, разнесшийся по всему моему телу, я попятился от Евы. Я поднял взгляд на небо, выливающее потоп мне на голову. Мне снова стиснуло грудь, и я не мог дышать. У меня перед глазами встал сплошной мрак. Рот и нос наполнились чем-то соленым и зловонным.

– О господи!..

– Вот видите? Вы всё поняли.

И я действительно понял. Занавес раздвинулся, и я проник взглядом сквозь все иллюзии. Казалось, Ева была фокусницей, и я наконец разгадал секрет ее фокуса. Я понял, где находился, пока мое сознание переходило из одного мира в другой. Я описал полный круг и вернулся туда, где началась моя история.

– Что вы хотите, Дилан? – спросила Ева. – Что вы хотите больше всего в жизни?

На этот вопрос был только один ответ:

– Второго шанса.

– Чтобы сделать что?

– Спасти Карли.

Ева крутанула в руке зонт.

– В таком случае вам нужно поторопиться.

Я побежал. Да, побежал. Я бежал, словно обезумевший, по чикагским улицам, потому что наконец понял, куда мне нужно попасть. Понял, где моя жизнь. Понял, где должен быть. Я слышал голос Карли, призывающий меня. Она не переставала меня звать с тех самых пор, но я не слышал. Ее голос был приглушенным. Ему приходилось пройти сквозь толщу воды, потому что именно там она находилась.

В реке.

«Найди меня. Я по-прежнему здесь».

Глава 36

У меня не было карты, чтобы сориентироваться, но я мог найти дорогу и без нее. Река притягивала меня с непреодолимой силой магнита. С каждой оставшейся позади милей гроза усиливалась, словно этот последний мир понимал, что я стремлюсь его покинуть, и не хотел меня отпускать. У меня на пути бурлил самый настоящий водоворот. Сердитые молнии разрывали небо, гром гремел подобно утробному голосу, призывающему меня вернуться обратно.

Чикаго исчез в тумане позади, словно мечта. Затем пригороды. Вскоре я оказался в незнакомых местах. Мимо тянулись просторные поля и безлюдные поселки, где я, казалось, был единственной живой душой. Я тронулся еще засветло, но шли часы, и наступила ночь. Огней вокруг не было, и я как слепой углублялся в неведомую глушь. Покрывало мрака лишь изредка раздирали ослепительные трезубцы молний, вырывавшиеся из туч. При каждой оранжевой вспышке я видел вокруг только пустоту. Силуэты стеблей кукурузы в полях. Одинокие фермы, лишенные света. Пышные кроны дубов и кленов. Подернутый рябью слой туч на иссиня-черном небе.

Я ехал, ехал и ехал, поглощая одну милю за другой. Я словно находился в пузыре, не слыша ничего, кроме барабанной дроби дождя по крыше машины, и видя лишь серебристое сияние мокрого асфальта в лучах фар впереди. Я потерял счет времени и расстоянию, но наконец тяжесть в груди возвестила о близости реки. Сбросив скорость, я всматривался в дорогу перед собой, чувствуя себя, словно солдат, готовый встретиться с неприятелем.

Вот, наконец.

Я вернулся туда, где все началось.

Среди полей кукурузы и деревьев впереди маячило чудовищное наводнение, бурлящее, расползающееся, словно сорвавшийся с цепи дракон. Остановившись посреди шоссе, я вышел из машины, подставляя себя зубам грозы. Асфальт обрывался прямо передо мной, и там, где должен был быть мост, начиналась обезумевшая река. Жидкая грязь превратилась в лаву, сметающую всё с полей и дорог. Я увидел в потоке воды дорожный знак, выписывающий бешеные круги, как диск циркулярной пилы. Поваленный столб, тянущий за собой оборванные провода. Затем целое дерево, цепляющееся за поверхность кривыми пальцами скелета.

Добежав до кромки воды, я последовал за течением с дороги в раскисшие поля. Я сбросил с ног ботинки, снял ремень и рубашку, избавившись от всего, что могло затруднить мои движения. Ветер налетал ревущими порывами, едва не опрокидывая меня. Дождь обжигал глаза, и еще одна огромная ветвящаяся молния превратила ночь в день. Меньше чем через секунду взрывом бомбы прогрохотал гром. Гроза находилась прямо надо мной, не двигаясь, ведя по мне огонь изо всех своих орудий. Я вытер лицо, пытаясь определить, в какую сторону идти.

Где машина?

Где Карли?

Я не мог находиться далеко от них, но вода накрыла все вокруг покрывалом глубоких бурлящих потоков, извивающихся по полям в обоих направлениях. Мимо меня проносился мусор, всплывая и снова погружаясь, похожий на сбежавших с колеса карусели животных. Я искал какой-нибудь ориентир, все равно какой, все что угодно, торчащее из воды, что помогло бы мне найти Карли. Колесо. Бампер. Машина была где-то совсем рядом, плененная под водой вместе с моей женой, однако ничто не указывало на то, где она.

Я беспомощно стоял, глядя на бушующую воду. Пожалуйста!

И тут множественные миры прислали мне на помощь… меня самого.

Дилан Моран вынырнул из воды прямо передо мной. Нас разделяло не больше десяти футов. Он поднялся подобно морскому существу, покрытый илом и грязью, отфыркиваясь и судорожно пытаясь отдышаться. Все это уже было, но только наоборот. Я был им. А он был мной. Это было то самое мгновение, с которого все началось, но только теперь мы поменялись местами.

Он находился в воде, а я был тем, кто стоял на берегу.

Когда снова сверкнула молния, в потоках ливня Дилан разглядел меня. Ему потребовалось какое-то мгновение, чтобы понять, чтó он видит. Я знал это ощущение, потому что сам через это прошел. На лице у Дилана отразилось смятение, точно так же, как тогда на моем, потому что человек на берегу реки не мог быть реальностью. Но я был реальностью.

– Помогите! – крикнул он. Как крикнул я.

Молния погасла, сменившись непроницаемым мраком, и Дилан крикнул снова:

– Моя жена тонет! Помогите ее найти!

После чего он скрылся, нырнув в воду. Ударив ногами, Дилан исчез, но я знал, что он не найдет Карли. Я был на его месте и потерпел неудачу. Он будет искать и искать, но так ничего и не найдет. И уплывет в пустоту. Уплывет в другие миры.

Вольфганг Хольбайн

Теперь спасти Карли должен был я.

Будущее во мраке

Я зашел в воду по пояс, и мощный поток сбил меня с ног. Я потерял опору на скользкой земле и упал на спину, и река засосала меня в водоворот, прежде чем я успел сделать вдох. Через считаные мгновения поток уже нес меня по течению, вращая безумными кругами. Я поднимался и падал, задыхаясь, и наконец мне удалось вынырнуть на поверхность. Отплюнув воду, я судорожно вдохнул воздух. Река неслась на меня неумолимым грузовиком, но я лихорадочно работал руками и ногами, борясь с потоком и стараясь оставаться на месте.

Ушедшая под воду машина должна была быть где-то поблизости, однако я ее не видел. Нырнув, я буду вынужден плыть вслепую. Времени оставалось в обрез. У меня был только один последний шанс.

Я наполнил свои легкие несколькими глубокими вдохами. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Я заставил себя не торопиться, с каждым разом набирая все больше воздуха, готовясь нырнуть. Сделав последний вдох, я наполнил грудь и задержал дыхание. Какую-то долю секунды я барахтался на поверхности бурлящего потока, затем устремился в глубину и тотчас же погрузился в тишину и мрак.

Глава 1

Река была моим врагом. Невидимый мусор, сметенный с бесчисленных акров полей, несся на меня, атакуя со всех сторон. Ветки деревьев втыкались мне в живот, стремясь выдавить из легких задержанный воздух. Острые предметы обдирали кожу. Хотя глаза были открыты, я ничего не видел. Широко раскинув руки в стороны, словно парашютист в затяжном прыжке, я испытал странное, гладкое ощущение скорости увлекающего меня потока. Я не сопротивлялся. Куда бы ни утащило наводнение машину, я хотел, чтобы оно и меня увлекло туда же. В любую секунду мы могли столкнуться в узком русле. Массивное препятствие преграждало мне путь, и столкновение с ним будет подобно удару с разбега о каменную стену.

Все произошло настолько стремительно, что я едва не проплыл мимо.

Ее разбудила боль. Определить, что болит, было трудно; казалось, будто все тело попало во власть царапающихся и кусающихся зверьков. Миллиарды этих существ непрестанно двигались, вызывая страдания, проникали в вены, буравили нервные окончания. Вернулась мысль, помрачавшая рассудок: будет больно, очень больно. Когда-то, миллион световых лет тому назад, кто-то уже говорил ей об этом. Где, когда и кто именно, она забыла. А может, никогда и не знала.

Я почувствовал, как меня швыряет на торчащие из земли корни растущих на берегу деревьев. Одно мгновение я ничего не ощущал, и вот уже мои пальцы скользнули по холодному гладкому металлу. Машина была здесь, уткнувшаяся в берег, но я чувствовал, как река отрывает меня от нее. Я попытался ухватиться хоть за что-нибудь, чтобы удержаться на месте, тщетно царапая гладкую сталь и стекло, вонзая ногти в раскисшую глину берега.

Внезапно что-то ударило меня в ладонь. Я инстинктивно ухватился за этот предмет двумя пальцами. Течение уносило меня прочь, однако мое тело рывком остановилось. Поток воды стремился заставить меня разжать пальцы, но я держался. Протянув вторую руку, я ухватился за то, что меня спасло. Получив надежную опору, я почувствовал под рукой металл и наконец понял, что это такое. Боковое зеркало заднего вида.

Потом еще один проблеск: узкое лицо, безумные глаза, полные ужаса… оружие, направленное на нее, выстрел.

Я был на месте. Я был у машины. Бурная река трепала меня, словно флаг на древке, но я что есть силы вцепился в зеркало и свободной рукой постучал в лобовое стекло. Чтобы предупредить Карли. Дать ей надежду. Сообщить, что я здесь. Сквозь толщу черной воды я услышал то, от чего у меня затрепетало сердце.

Карли постучала в ответ.

Подумалось: хорошо. Значит, возвращается память. Правда, еще невозможно понять смысла обрывков, отделить действительно произошедшее от привидевшегося в бесконечно долгом кошмарном сне. Но она снова может думать, и это доказывает, что туман понемногу рассеивается.

Я снова ударил в стекло – «держись!» – после чего быстро перебрался вдоль двери машины. Боковое стекло было целым. То окно, которым воспользовался для спасения я сам, находилось с противоположной стороны, погребенное в грязь. Единственная надежда была у меня на то, чтобы открыть дверь. Борясь с течением, я протянул руку, нащупал ручку и обвил ее пальцами.

Я потянул что есть силы. Дверь приоткрылась на пару дюймов, но наткнулась на какое-то препятствие и остановилась. В такую узкую щель Карли не могла выбраться. Я принялся дергать дверь, стараясь ее освободить, однако машину прижало к берегу, и стена земли и камней не позволяла двери открыться дальше.

Вероятно, это продлится долго. Может быть, несколько дней.

Кузов машины качался под напором воды. Хороший удар должен был сдвинуть его с места. Я уперся ногой в берег и надавил. Еще раз. Еще. И еще. Машина шаталась как пьяная, но оставалась на месте. Я надавил обеими ногами, чувствуя, как каждое усилие отзывается криком у меня в легких. Моя грудь горела, времени оставалось в обрез. Воздух почти закончился, и мне необходимо было сделать вдох, чтобы не умереть. Я должен был принять решение.

Все мое тело сжалось в тугую пружину. Я подогнул оба колена, упираясь пятками в раскисшую землю, и выбросил всю свою энергию, до последнего атома, в один последний отчаянный толчок. Машина качнулась. Кузов приподнялся. Что-то резко сместилось, и вся машина, освободившись, поплыла по воде. Практически мгновенно течение подхватило ее и понесло вниз. Препятствие внезапно исчезло, и дверь распахнулась настежь, едва не вырвавшись у меня из руки. Я почувствовал, как машина увлекает меня за собой, словно лошадь всадника, вылетевшего из седла. Колеса налетели на дно, кузов описал пируэт, и я услышал скрежет мнущегося металла, готового лопнуть. Я протянул руку в салон машины.

Она попыталась пошевелиться. Не получилось. Ничего, спешить некуда. И вообще, самым разумным было бы попытаться сперва навести порядок у себя в голове. Надо начать с самого простого: ее зовут… зовут, как же ее зовут?

Карли протянула руку навстречу.

Одно мгновение мы были вместе. Всего одно.

Она никак не могла вспомнить свое имя. С того момента, когда пали оковы похожего на смерть сна, начавшегося очень давно, много лет назад, эта мысль стала первой, заставившей не на шутку испугаться. Почудилось, будто вернулось знание: в таком состоянии она оказалась не по своей воле, ее…

Наши руки встретились. Пальцы переплелись. Я почувствовал прикосновение тела Карли. Я с силой потянул, ее тело выскользнуло из машины, и я отпустил ее. Подобно ракете, Карли взмыла вверх к поверхности, до которой было всего несколько дюймов. Где-то у меня над головой она вынырнула в ночной воздух, ощутила лицом дождь, наполняя легкие сладостным кислородом.

Я также устремился вверх. У меня больше не осталось времени.

И тут удар огромной десятипалой щупальцы прервал течение мыслей; паутина, опутывающая их, вдруг исчезла. Все произошло так внезапно, что она вскрикнула бы, будь в состоянии это сделать.

Я отчаянно оттолкнулся ногой, следуя за Карли, но в тот самый момент, как мои руки вырвались из воды, что-то резким рывком остановило меня и потянуло обратно. Я попытался подняться над поверхностью, освободиться, выплыть, но невозможный груз удерживал мою ногу мертвой хваткой, не выпуская. Я рвался изо всех сил, но ничего не мог поделать.

Ремень безопасности.

Черити проснулась.

Моя щиколотка запуталась в ремне безопасности. Машина, это огромное стальное чудовище, увлекала меня за собой по течению. Я согнулся пополам, стараясь освободиться, но поток развернул меня, и ремень еще раз обвился вокруг лодыжки. Я отчаянно тянул ногу, но буквально слышал, как машина и река хохочут над моими тщетными попытками.

Воздух в моих легких начал просачиваться в воду. Один пузырек за другим вырывались из носа и рта. Черные тучи опустились на мое сознание, сердце как сумасшедшее забилось в рваном ритме. Не в силах больше сдерживаться, моя грудь сдалась. Я резко выдохнул, чувствуя, как последний кислород покидает легкие.

* * *

Теперь мне требовалось сделать вдох. Я не мог сдержаться.

Я сделал вдох, сознавая, что никакого воздуха здесь нет. Я открыл рот, и мои губы обозначили последнее беззвучное слово:

Она спасалась бегством. Сама жизнь кочевника-вестлендера научила этому. Пробиться мог только тот, кто с самого раннего детства умел обходить опасности. Она знала бездну трюков, с помощью которых можно было сбить со следа всадников, и предостаточное число хитростей, позволяющих обвести вокруг пальца любого шарка.

– Карли…

Река жадно хлынула мне в легкие.

Но сегодня предстояло обойти целый десяток шарков, к тому же, она заметила на песке следы, как минимум, трех всадников. Шансы, мягко говоря, скромные. В настоящий момент опасности не было, однако пещера, в которой она укрылась, не могла стать убежищем на длительный срок. Во-первых, потому что шарки не дураки, во-вторых, здесь явно обитает горный паук, об этом свидетельствовали многочисленные кучки костей, скрипевших под ее босыми ногами. Он не вернется до начала темноты, да и вообще вряд ли нападет на такого крупного противника, как человек, однако желания проверять предположение на себе или делить ночлег с десятиногой мерзостью размером с человеческую голову у Нэт явно не было. Оставался еще час, а потом придется покинуть укрытие. И тогда…

Глава 37

– Дилан!

Она осторожно подползла к входу в пещеру и посмотрела в сторону гор. Казалось, протяни руку и прикоснешься к отрогам. Но Нэт знала, как обманчиво это впечатление. Здесь, вверху, расстояние сильно искажал чистый воздух. На самом деле до ближайших склонов было несколько миль. И еще неизвестно, будет ли даже там она в безопасности – всадники никогда не поднимаются в горы, но эти проклятые шарки в последнее время заходят все дальше и дальше на юг.

– Дилан!

– Дилан, ты меня слышишь? Ответь мне!

– Дилан, очнись! Я здесь!

Черт возьми, в чем была ее ошибка? Подкрадываться к каравану всадников, чтобы украсть продукты, приходилось уже не впервые. Почему же на этот раз устроили такую облаву, будто пропало, по меньшей мере, унитазное сиденье наместника?

Я узнал этот голос.

Я не понимал, откуда он исходит, но даже в глубинах мрака я представил себе лицо, которому принадлежал этот голос, крохотной точкой света мелькнувшее в конце длинного-предлинного тоннеля. Там меня ждет женщина, если только я смогу до нее добраться. Если только смогу найти выход.

Она закрыла глаза и некоторое время напряженно прислушивалась. В какой-то миг слух уловил высокий тон гудения машины шарка, но потом стало понятно: почудилось. Вероятно, они потеряли след.

– Дилан, я держу тебя за руку. Ты чувствуешь, что я держу тебя за руку?

Я действительно это почувствовал. Что-то теплое сжало мне пальцы, и это прикосновение оказалось таким знакомым и приятным. Оно вызвало воспоминания, плавающие у меня в сознании подобно сновидениям. Бывали времена, когда я ночью лежал в кровати, и единственным чувством было прикосновение этой руки, державшей мою. До тех пор, пока я держал эту руку, жизнь имела смысл. Держа эту руку, я не был одинок.

Рука нащупала оружие, спрятанное под платьем. Пришлось с болью признать, что запас прыгающих личинок сильно сократился: осталось всего две, да и тех она не кормила три дня. Может быть, оружие уже вообще не функционирует. Но это-то она сразу заметит, подумала Нэт, сознавая свое бессилие изменить что-либо. Расходовать один из двух оставшихся зарядов только для того, чтобы убедиться в исправности оружия, было нельзя.

– Дилан!

– Дилан, открой глаза!

Нэт с предосторожностями выбралась из пещеры, выпрямилась и внимательно осмотрелась. Солнце здесь палило нещадно; почти белый песок пустыни, словно огромное зеркало, отражал каждый луч. Ей никогда не позволяли заходить так далеко на север. Теперь она попала в переделку, и свалить вину за это было не на кого. Сама во всем виновата.

– Дилан, пожалуйста, открой глаза!

– Дилан, очнись! Я здесь!

Решив отложить бессмысленные упреки в собственный адрес на потом, Нэт еще раз внимательно осмотрелась и наконец отправилась в путь. Мучительно хотелось пить. Там, в горах, она найдет достаточно воды. Если, конечно, доберется до них. Ведь существовало множество обстоятельств, способных помешать в этом.

Мне хотелось сделать то, что говорила эта женщина. Я готов был сделать ради нее всё. Но для того чтобы открыть глаза, мне нужно было вырваться из мрака, а я не знал, как это сделать. Мрак уже долго удерживал меня в своих руках, и было трудно распрощаться с ним и уйти. Было в пустоте какое-то странное уютное утешение. Но я также испытывал боль, тоску, жажду увидеть женщину, которая говорила со мной, которая держала меня за руку, которая ждала у другого конца тоннеля. У меня было такое ощущение, будто я целую вечность искал ее.

Я знал, как ее зовут. Это была Карли.

* * *

Я попытался сделать то, о чем она просила. Попытался покинуть то место, где был я, и вернуться туда, где была она. Я начал ощущать собственное тело. Постепенно оживали чувства. Я ощутил тепло. Ощутил боль, которую причиняло дыхание. У меня были мышцы, которыми я мог управлять, если сосредоточиться и вспомнить, как это делается. Карли сжимала мою руку, и мои пальцы ответили слабым пожатием.

Я мог слышать, чувствовать запахи, прикосновения. Я очнулся. У меня задрожали веки.

Черити окончательно проснулась. С трудом открыла глаза, увидела в пяти метрах над головой голый бетонный потолок и поняла, что крышка ванны для анабиоза открылась. Полностью вернулась память, причем внезапно, без всякого предупреждения. Черити вынуждена была признаться, что это возвращение и стало причиной обморока. Конечно, смешно, но определив, где находится, она повела себя, словно истеричная старая дева.

Надо мной кто-то ахнул.

Я открыл глаза. Закрыл. Открыл снова. Даже в полумраке мне пришлось прищуриться. Я постарался понять, что меня окружает.

Попробовала пошевелиться. Каждое движение вызывало адскую боль. Боже, она уже никогда не сможет ходить. Трудно даже дышать. Собрав все силы, немного приподнялась, подтянула колени и попыталась принять такое положение, в котором можно было хотя бы видеть свое тело.

Сначала я увидел лишь светлое пятно, но в нем я различил лицо, от которого все сразу же стало лучше. Надо мной склонилась Карли. Медленно, словно не в силах поверить своим глазам, она подняла руки к лицу, и у нее задрожали пальцы. Губы беззвучно зашевелились. Я продолжал смотреть на нее, и по ее лицу потекли слезы. Она всхлипнула, затем упала на колени и обняла меня так крепко, как меня еще никогда никто не обнимал.

– Дилан!..

∞

Кажется, сон в состоянии анабиоза она перенесла более или менее сносно. Впрочем, в первые минуты прийти к такому выводу было нелегко. Десяток тонких игл в левом запястье жгли как огонь, рана на правом бедре покалывала в такт ударам сердца, а боль в руке все еще убеждала в том, что Черити объята пламенем. Угрюмо подумала: «Да, ванна действительно функционирует великолепно». Этот аппарат не только предохранил тело от старения, но и не дал затянуться обеим ранам.

Три недели, сказала мне Карли.

Она дождалась, когда я наконец начну полностью воспринимать окружающую обстановку, на что потребовалось несколько часов. К этому времени я уже понимал, что нахожусь в больничной палате.

Подождав минут пять, она, сжав зубы, протянула правую руку к левому запястью и расстегнула металлический обруч. Стало ужасно больно, а там, где раньше в тело входили иглы, на коже выступили маленькие светло-красные капельки. Она выбьет Стоуну зубы, подумала Черити, задыхаясь от гнева. По одному за каждую каплю крови, текущей сейчас по руке.

Три недели, сказала мне она.

Три недели я провел в коме.

Вспыхнув, ярость разбудила новые силы. Черити со стоном села, посмотрела сперва направо, потом налево, перевела взгляд на соседнюю ванну, эдакий блестящий шестиметровый Гроб из хромированной стали. В него когда-то лег Стоун. Крышка все еще была опущена.

Это была так называемая искусственная кома, когда врачи вводили мне седативные, чтобы дать возможность головному мозгу и легким оправиться от отсутствия кислорода во время пребывания под водой. Никто не знал, очнусь ли я когда-нибудь.

– В первые дни у тебя было воспаление легких, – рассказала мне Карли, сидя у койки и не выпуская мою руку. – Ты едва мог дышать. Все думали, что ты умрешь. Господи, как же я перепугалась!

Внезапно Черити охватил испуг. Может, Стоун умер? Вспомнилось, что шансы пережить сон при пониженной температуре тела составляли пятьдесят на пятьдесят. Она вот проснулась, а вдруг Стоуну не повезло и он уже лет сто гниет в своем гробу стоимостью двадцать миллионов долларов.

– У меня болит грудь, – прохрипел я.

– Постарайся ничего не говорить. Твоим легким еще нужно восстановиться. Говорить буду я.

Но об этом не узнаешь, если сидеть здесь сложа руки и без толку пялиться на соседнюю ванну. Черити подождала, пока вернулись силы, спустила одну ногу, осторожно нащупала верхнюю ступеньку маленькой лестницы и, вся дрожа, сошла вниз.

– Хорошо.

– Врачи не были уверены, что твой головной мозг после всего этого сохранит свои функции. Они говорили, что мне нужно быть готовой к неблагоприятному исходу. Однако Алисия сказала, что томограммы показывали постоянную высокую активность мозга. Больше того, по ее словам, активность была гипервысокой, словно твой мозг лихорадочно работал над чем-то. Алисия не сомневалась в том, что все будет в порядке. Она говорила, что Роско откуда-то наблюдает за тобой.

Совершенно разбитая, почти десять минут просидела около ванны, борясь с приступом тошноты и стараясь снова не упасть в обморок.

Я улыбнулся, ничего не сказав. Я был благодарен судьбе за то, что остался жив, что Карли была рядом со мной, что я едва не утонул, но при этом не потерял двигательные и мыслительные функции. И еще мне было приятно сознание того, что Роско наблюдает за мной.

Я снова повидал его, и это был подарок. Подарком было все, через что мне пришлось пройти.

На это раз усталость прошла быстро. А ведь всего полчаса назад не было сил даже поднять руку, не то что спуститься по полутораметровой лестнице. Встала, сделала шаг к соседней ванне, но, подумав, повернула обратно. Прежде чем они продолжат спор, прерванный десять, а, может быть, и десять тысяч лет тому назад, не мешало бы выяснить некоторые вещи. Например, найти ответ на вопрос, как долго длился их вынужденный сон.

Врачи называли это чудом, а они не разбрасываются такими словами. Я провел без кислорода почти четыре минуты, что было опасно близко к той точке, за которой в головном мозге начинаются необратимые изменения. Вскоре после того как я очнулся, ко мне заходил врач, задававший вопросы, проверяя мои когнитивные функции. Как вас зовут? Какой сейчас год? В каком городе вы находитесь? Судя по всему, я прошел этот тест.

Однако я озадачил его своим вопросом:

Чтобы посмотреть на компьютер, требовалось обойти свое ложе. При взгляде на ванну нельзя было сказать, будто ее длина две мили, но когда Черити, согнувшись, шаркая ногами, словно двухсотлетняя старуха, наконец добралась до компьютера, ей показалось, что пройдено именно такое расстояние.

– Где «Полуночники»?

Я повторил этот вопрос несколько раз, и в конце концов он обратился за помощью к Карли. Жена как-то странно посмотрела на меня, но ответила на вопрос:

Результат не стоил усилий. Компьютер не работал, десятки маленьких контрольных лампочек потухли, а экран был покрыт толстым слоем пыли. Из смотрового окошка механических часов с цифровой индикацией ей нахально ухмылялись три восьмерки.

– Картина висит в Институте искусств, где и обычно. Благодаря Эдгару, разумеется. Он несколько раз тебя навещал. И каждый раз заново рассказывал эту историю.

Именно это я и хотел услышать. В моем мире все было в полном порядке. После этого я спокойно заснул.

Я приходил в себя еще целый день, затем Карли спросила:

Восемьсот восемьдесят восемь лет? Сбитая с толку, Черити нагнулась вперед и постучала косточками пальцев по запыленному стеклу. Что-то щелкнуло. Средняя из трех восьмерок превратилась в ноль, и Черити поняла, что случилось: счетный механизм, как и компьютер, давно уже испустил дух. Вероятно, существовала специальная аварийная автоматика, она-то и привела в действие механизм пробуждения, открыв затем крышку ванны. Про себя Черити поблагодарила неизвестных инженеров, сконструировавших этот прибор. Их предусмотрительность спасла ей жизнь.

– Ты помнишь, что произошло в реке?

Я покачал головой, не доверяя собственным воспоминаниям.

– Хочешь, я тебе расскажу? Необязательно сейчас, можно будет подождать, когда ты станешь сильнее.

Правда, по-прежнему было неизвестно, сколько времени длился сон, но теперь это не казалось таким уж важным. Главное, она была жива.

– Пожалуйста! – пробормотал я.

– Ну хорошо. Мы возвращались на машине домой после выходных, проведенных за городом. Вышедшая из берегов река затопила шоссе, и мы… и мы въехали прямо в нее.

Вдруг в голову пришла другая, гораздо более тревожная мысль. Комплекс для введения организма в состояние анабиоза имел собственную энергетическую установку. Вполне естественно, что ванны обеспечивались током в первую очередь. Но слишком тусклое свечение когда-то ярко-белых люминесцентных трубок под потолком достаточно ясно говорило о состоянии реактора. Как же, черт подери, она выберется отсюда? Ей вспомнилось, как Стоун закрыл за собой многотонную бронированную дверь.

– Извини.

Положив ладонь мне на щеку, Карли посмотрела на меня, и в ее взгляде появилась скорбь.

– Не используй это слово. Оно принадлежит мне, Дилан, мне многое нужно тебе сказать, но позволь сначала закончить с этим.

Прежде чем отправиться в обратный путь, снова минут десять отдохнула. На этот раз показалось, что хромированный гроб был длиной всего в одну милю. На поход к ванне Стоуна понадобилось менее пятнадцати минут. Еще несколько дней, и она сможет пересечь все помещение, даже не упав при этом в обморок от усталости.

– Продолжай.

– Машина ушла под воду. Мы оба оказались в ловушке. Мне еще никогда не было так страшно. Ствол вырванного с корнем дерева пробил окно машины и едва не оторвал нам головы. Ты смог выбраться, но когда ты тащил меня за собой, поток унес машину прочь. Мы разделились.

Пульт управления на ванне Стоуна, как и ожидалось, не работал, все счетчики стояли на нулях. Протянула руку к большой красной кнопке, приводившей в действие механизм открывания, и тут же отдернула. Даже если произойдет чудо и крышка откроется – Черити вдруг испугалась того, что могла там обнаружить.

Карли описывала случившееся монотонным голосом, словно все это произошло с кем-то другим. Наверное, только так она и могла говорить об этом.

– Я осталась одна. Тебя не было. У меня заканчивался воздух в маленьком пузыре под лобовым стеклом. Я пыталась открыть дверь, но ее заклинило. Я поняла, что умру. И постаралась смириться с этим. И все же… не знаю… я чувствовала, что ты ни за что меня не бросишь. Я была уверена в том, что ты вернешься, найдешь меня и спасешь. Я просто знала это. Не знаю, сколько времени прошло. Вероятно, всего несколько секунд, но мне они показались целой вечностью. И тут ты постучал в стекло, давая знать, что ты здесь. Каким-то образом тебе удалось сместить машину и открыть дверь, и я выбралась наружу. Я вынырнула из воды и поплыла к берегу, полагая, что ты плывешь следом за мной. Но затем я поняла, что ты не поднялся на поверхность. Ты оставался под водой. Слава богу, я была не одна. Человек с соседней фермы увидел аварию и позвонил в службу спасения. Я услышала сирены. Я крикнула мужчине, что ты застрял под водой. Он нырнул и нашел тебя в салоне машины, вокруг твоей ноги обмотался ремень безопасности. У него был нож, и он освободил тебя, но когда он вытащил тебя из воды, ты уже не дышал. Подоспела «скорая помощь», но по лицам врачей я поняла, что они считают, что ты не выкарабкаешься.

Она прогнала дурные мысли, снова вытянула руку и решительно нажала на кнопку. В первую, самую страшную, секунду не произошло вообще ничего, потом откуда-то из глубин саркофага раздалось слабое металлическое «клак», и чудо свершилось: громадный стальной гроб раскрылся, как пара крыльев гигантского жука.

Я поднес руку Карли к губам и поцеловал ее.

– Фермер, который меня спас, как он выглядел?

Ванна была пуста.

– Как он выглядел?

– Он был похож на меня?

Карли недоуменно улыбнулась. Действительно, это был странный вопрос.

Несколько секунд Черити озадаченно смотрела на подстилку из поропласта, все еще сохранявшую очертания форм человеческого тела. Почти одновременно душу наполнили облегчение и ярость: облегчение – поскольку Черити не обнаружила ни мумифицированный труп, ни кучку пыли и выбеленных костей, ярость – потому что эта пустая ванна могла означать только одно: Стоун проснулся раньше и даже не потрудился разбудить ее, вместо этого он…

– Ну, немного. Ты с ним познакомишься. Как только к тебе вернутся силы, мы съездим туда и вместе поблагодарим его. Его зовут Харви Бушинг.

Я рассмеялся, отчего поперхнулся кашлем.

Пораженная, она огляделась. Помещение было огромным, его до отказа заполнили разными приборами, шкафами, не в последнюю очередь – полудюжиной циклопических ванн, но тем не менее места, где мог бы спрятаться взрослый человек, здесь не было.

– Что тут такого смешного? – спросила Карли.

– Жизнь. Судьба. Бог.

А это значило, что Стоун нашел выход отсюда…

Карли не выпускала мою руку. Мы молчали; отголоски пережитого ужаса пробежали и постепенно затихли. Карли открыла было рот, собираясь что-то сказать, затем снова закрыла. Ее глаза наполнились слезами. Плотина прорвалась, извергая хлынувший поток стыда, чувства вины и раскаяния. Я понимал, что испытывает Карли, поскольку сам испытывал то же самое.

– Дилан, то, что произошло до этого… то, что я сделала…

На какое-то мгновение она забыла об усталости. Отошла от ванны, с волнением оглядела зал и чуть не упала, так как ноги отказывались служить.

Я сжал ей руку: