Эта книга дополняет произведения Белля, Андерша, и пусть так будет и ныне и присно и во веки веков.
Я не верю, что против тебя существует какой-то заговор молчания. Скорее, газеты припасают твою книгу в качестве материала для рождественских выпусков.
По этому поводу можно было бы еще много сказать — но лучше я сделаю это при встрече. У меня до сих пор не зажил указательный палец.
С сердечным приветом,
твой
Эрих.
Петеру Рамингу, Бад-Ротенфельде
Порто-Ронко, 15.04.1965 (четверг)
Дорогой доктор Раминг!
Благодарю Вас за любезное письмо, которое меня очень успокоило и, мало того, подтвердило то, что я уже много лет советовал сестре и ее мужу* — а именно, сбросить напряжение, позволять себе отдых и время от времени предоставлять себе отпуск. Насколько я понял из Вашего письма, мои советы, по большей части, просто игнорировались. Я позвоню сестре в Оснабрюк и попытаюсь еще раз воззвать к ее совести, посоветую следить за собой и тем самым облегчить жизнь Вам, как ее врачу. Странное, однако, существо — человек! Он не отказывается от своих привычек даже тогда, когда знает и слышит от других, что они — привычки — могут причинить ему большой вред.
В мои планы входило и входит в ближайшие месяцы приехать в Оснабрюк, но я побаиваюсь этой поездки, потому что мое последнее — длительностью два часа — путешествие в Милан едва на закончилось новым инфарктом. К счастью, там мне оказали своевременную помощь, и после четырехнедельного пребывания в постели я смог вернуться домой. Похоже, что мы — я и моя сестра — страдаем одной болезнью (лечение — компламин, амфификс, перитрат, артероид, адефан), и я надеюсь, что мы с ней оба унаследовали крепкую природу нашего отца, который прожил восемьдесят три года.
Очень надеюсь, что в Оснабрюке я смогу встретиться с Вами и еще раз сказать Вам спасибо за письмо. Если Вам что-то от меня понадобится, то прошу Вас, без стеснения располагайте мной.
С наилучшими пожеланиями и приветом, Ваш
Эрих Мария Ремарк.
Роберту Лерману, Рулле (Оснабрюк)
Порто-Ронко, 18.12.1965 (суббота)
[Шапка письма: Эрих Мария Ремарк, Порто-Ронко, Аскона]
Дорогой Роберт!
Ты доставил мне большую радость своим письмом от ноября 1964 года и фотографией нашего класса, сделанной в 1962 году. Я ответил бы на письмо раньше, но я был уверен, что смогу приехать в Оснабрюк и повидаться со всеми вами, устроив веселую встречу. К несчастью, я заболел уже в этом году в Милане, где у меня случился новый сердечный приступ, и я не мог предпринимать дальних поездок, так как приходится беречься. Рассматривая фотографию, я не перестаю удивляться: как странно, что все мы так мало изменились! Я сразу узнал всех и должен сказать, что школьные годы так явственно всплыли в моей памяти, словно они были только вчера. Как скоро проходит жизнь! Когда я собирался приехать в Оснабрюк на вручение мне памятной медали, обер-бургомистр* написал, что на церемонию вручения хотят прийти и некоторые мои одноклассники, и это страшно меня удивило, так как я подумал: они же должны быть в школе, сейчас же нет каникул! — и только потом до меня дошло: господи, да они все уже такие же старые, как ты, и, наверное, все уже пенсионеры! Как быстро все проходит! Последний раз мы виделись, когда жизнь только начиналась, и вот мы уже в отставке. Правда, меня эта участь миновала — у писателей нет пенсионного возраста. Но и у всех остальных — по-человечески и в духовном плане пенсионного возраста тоже нет. Однако чем старше становишься, тем ближе становится юность, и мне сейчас очень хочется снова оказаться среди вас. Передай, пожалуйста, привет от меня всем старым друзьям и скажи им: я сделаю все, что в моих силах, чтобы приехать весной! Сейчас для меня, увы, слишком холодно.
Мои наилучшие пожелания на предстоящий праздник и на Новый год всем вам от твоего старого товарища
Эриха.
Эльге Людвиг
Рим, 19.01.1966 (среда)
Отель «Флора», виа Венето,
Рим, 19 января 1966 года
Дорогая госпожа!
Большое спасибо за Ваше письмо и письмо Гордона. К сожалению, я послал свое письмо в Каза-Сан-Пьетро и указал тот же адрес в письме виноторговцу. Я тотчас исправил эту ошибку и надеюсь, что вино пришло к Вам с не слишком большим опозданием. От Гордона я слышал, что Ваш врач решился на небольшое хирургическое вмешательство. Так как Вы тогда находились в госпитале, то от всего сердца прошу разрешить старому другу послать Вам небольшую сумму как дар любви, так как наверняка у Вас есть какие-то непредвиденные дела, которые требуют расходов. Деньги Вам выплатит банк в Локарно, и, прошу Вас, не противьтесь этому. Несомненно, у Вас хороший врач, и он не без оснований порекомендовал операцию, но я очень прошу Вас, если в дальнейшем у Вас возникнут медицинские проблемы и Вы захотите обратиться к другому врачу, то позвоните доктору Эоло Педрацци в Аскону. У него тоже проблемы с сердцем, он очень добросовестен и отзывчив. Прошу Вас, позвоните ему, если захотите, и черкните мне пару строк, чтобы я мог сказать ему, чтобы он ради меня поставил Вас на ноги.
Очень тороплюсь отправить это письмо. Все ошибки — следствие моего лихорадочного желания быть правильно понятым. Два года назад у меня было несколько небольших сердечных приступов, и мне совершенно не хотелось писать, и не только письма. Теперь же мне намного лучше.
От всего сердца желаю Вам всего, всего самого хорошего и передайте от меня привет Гордону!
Ваш старый поклонник,
Ремарк.
Гансу-Герду Рабе
Рим, 24.01.1966 (понедельник)
[Шапка письма: Эрих Мария Ремарк, Порто-Ронко, Аскона]
Отель «Флора», виа Венето, Рим
24 января 1966 года
Дорогой Ганс-Герд!
Большое спасибо за твое письмо с газетными вырезками; насколько я вижу, ты работаешь во многих областях, а также выступаешь в роли театрального критика. Это напомнило мне о моих первых попытках на этом поприще; кажется, я писал в давно несуществующую газету «Оснабрюкер ландесцайтунг» и должен сказать, что то время — а это было в 1919 и 1920 годах — я вспоминаю с нежностью, хотя, естественно, тогда я был еще незрелым для настоящей критики. Помнится, я тогда едва избежал удара зонтиком от взбешенной учительницы пения, устроившей для своих учеников открытый литературный вечер*, который я, со свойственным мне тогда нахальством, посчитал чрезмерно напыщенным. Это была наша юность, и поэтому я этого не забываю.
Ты прав — с годами удары сыплются чаще, и кучка выживших тает все быстрее и быстрее. Мы, однако, не сидим на печи и не спешим сдаваться. Надо равняться на древних, когда возраст означал мудрость, но одновременно и способность к действию, чести и свершениям. Человек остается молодым до тех пор, пока не опускает руки, и слава богу, что у нас с тобой профессии, не знающие пенсионного возраста и не требующие ухода в отставку.
Я приехал в Рим, чтобы убежать от холодов. Недавно у нас был оползень, уничтоживший сад, гараж и автомобиль. Дом по счастью уцелел, но я, несмотря на это, уехал, потому что моей жене зимой очень одиноко в Порто-Ронко, да и мне бодрость римской жизни идет на пользу. Врач приходит каждые два дня. Я, к сожалению, до сих пор еще легко утомляюсь, но хожу на прогулки, а с балкона обозреваю вид на Пинчио и сад Боргезе. Ты же в это время мотаешься с востока на запад и обратно, и я желаю тебе, чтобы это было интересно. Думаю, что это и без того доставляет тебе удовольствие.
Как всегда, сердечный привет от твоего старого друга
Эриха.
Гансу Эберхарду Фридриху/Редакция культуры газеты «Вельт ин Гамбург»
Рим, 30.01.1966 (воскресенье)
[Шапка письма: Гранд-отель «Флора», Рим]
Дорогой господин Фридрих!
Наконец-то я отправляю Вам интервью с самим собой. Вначале мне казалось, что написать его будет очень легко — до того момента, когда я принялся за дело. Я сделал две попытки и уже хотел было сдаться, ибо мне очень противно писать о самом себе, но потом решил все же отослать Вам то, что я уже написал: решайте сами, как это можно использовать и надо это Вам или нет. Если Вы вернете мне это назад — то мне сразу станет ясно: это совсем не то, что было нужно Вам. Если Вы это примете, то мне не придется просить Вас погладить меня по головке.
Здесь у меня нет секретарши, которая могла бы перепечатать текст — поэтому великодушно простите, что письмо написано от руки, но я надеюсь, что мой почерк легко читается.
Удивительно, как может человек открывать в себе антипатии, о которых раньше даже и не подозревал, — например, антипатию к рассказам о самом себе! Я потратил больше двух недель на написание нескольких страниц, но не удовлетворен и этим. Верните мне всю эту писанину, если Вы думаете так же, как я, — и мы во время дружеской встречи в Риме, Порто-Ронко или в Париже, сидя за столом с бутылкой вина, проводим в последний путь этот неудачный эксперимент.
Здесь уже наступила весна! Сердечный привет от Вашего
Эриха Марии Ремарка.
Йозефу Каспару Витчу/«Кипенхойер и Витч», Кельн
Нью-Йорк, июль 1966 года
[Шапка письма: Эрих Мария Ремарк]
Дорогой друг!
Из Вашего издательства до меня доходят слухи о том, что там собираются отмечать день Вашего рождения. «Уже шестьдесят!» — думаешь с удивлением, представляя себе Вашу неизбывную жизнерадостность, Ваш юношеский энтузиазм, Ваш юмор и Вашу неистощимую работоспособность, но одновременно и восклицаешь: «Всего шестьдесят!» — когда думаешь о Вашей тяжкой работе и о достижениях, о возрождении, в буквальном смысле, на разбомбленной почве, о построении на руинах во всем прежнем блеске нового, по сути, издательства.
Итак, уже шестьдесят! Полдень жизни! Торжественное и праздничное время! Летний сад! Но Вы наверняка воспринимаете эту беспощадную игру бытия с годами и числами отнюдь не торжественно, а скорее весело, и я позволю себе перейти ко второй, поэтической части моего обращения: «О полдень жизни! Вторая юность!» Я с большой радостью хотел бы сесть с Вами на берегу этого идиллического озера, чтобы выпить бокал-другой вина, которое я, по этому случаю, принесу из подвала. Этому вину больше лет, чем нам с Вами вместе взятым. В прозаическом процессе старения оно обретает мягкость, аромат, зрелость и гармонию. Давайте следовать его примеру!
Много превосходящий Вас годами
Эрих Мария Ремарк.
Йозефу Каспару Витчу/«Кипенхойер и Витч», Кельн
Порто-Ронко, 01.08.1966 (понедельник)
Дорогой друг!
Если Вы уже думали о том, чтобы сдвинуть мой день рождения на несколько дней, то я пошел дальше и сдвинул его на несколько месяцев — то есть до Вашего шестидесятилетия, дня рождения моего астрологического товарища по несчастью, Рака. Не надо ничего выдумывать, не надо ничего исправлять! Пусть мне будет стыдно! Даже путешествие в Нью-Йорк* и последовавшее за этим явное, нерешительное оцепенение и ослабление ощущения бытия не могут служить мне извинением! Блистательно принял прекраснейший розовый букет в моей жизни; бесчисленные великолепные цветочки, за которыми до моего приезда ухаживала «Розочка»*. Они сохранились за много дней до моего возвращения, и в дополнение к ним — Ваше великолепное письмо! А я? До сего дня не ответил — презренная неблагодарная скотина! Простите меня! Поймите меня! Меня только сейчас начинает отпускать это странное оцепенение, и это первое письмо, которое я пишу. Тысяча благодарностей за то, что думаете обо мне! Я надеюсь, что свой день рождения Вы провели за обильным столом, уставленным великолепными блюдами и напитками, а не так, как я свой — на борту «Микеланджело», итальянского судна с неважной репутацией и скверной кухней, голодая за шампанским (слава богу, что хоть оно было!) и закусывая его черствым хлебом. Отвратительными были даже спагетти! Но зато Нью-Йорк был великолепен! Нам непременно надо когда-нибудь побывать там вместе! Потом был Порто-Ронко, любимый, но неожиданно безжизненный и сонный. Сейчас он снова начинает оживать в своем жемчужном волшебстве. Ваш старый коньяк 1811 года ждет Вас! Когда Вы приедете? Лето здесь было безрадостным, холодным и пасмурным, но август должен принести с собой тепло и синеву неба!
Тысяча приветов, всем спасибо и à bientôt
[11]! Привет от Полетт и Вашего старого (шестьдесят восемь лет) друга
Ремарка.
Фрицу Кортнеру
12.05.1967 (пятница)
Дорогой друг Кортнер!
Как еще было — как во времена нашего первого полудня жизни, когда над Европой повеяло пеплом, пала темная ночь, убийство стало законом и зажглись крематории — как это было, когда ближние стали чужими, а чужие близкими, когда годы одиночества обрушились на нас, как стая волков в заснеженном поле, и многие из нас впали в полное отчаяние, и никто не знал, как он выберется из всего этого, каким растерзанным он окажется и найдет ли в себе мужество и силы начать все сначала, начать в возрасте, когда другие уже уходят на покой.
Но в тот момент явились Вы и остановили оползень своими широкими плечами, оползень того, что по недоразумению продолжали называть немецким театром, превратившимся в поток грязи, кича и лжи. Вы встали на пути этого потока и начали, почти в одиночестве, строить театр заново, год за годом, до тех пор, пока он снова не заискрился, до того, как снова ожило сценическое слово, вернулось то, что казалось полностью утраченным в громе казенной меди предыдущих двенадцати лет: язык и театр во всем его блеске, театр — такой, каким мы знали его раньше, до того, как подул ветер смерти. Он стал еще красивее. Еще сильнее, еще мощнее — как все утраченное, но возрожденное.
За это Германия должна быть благодарна именно Вам! Всегда! Мы, Ваши друзья, благодарим Вас от всего сердца уже сегодня!
Ваш
Эрих Мария Ремарк.
Гансу-Герду Рабе
Рим, 20.06.1967 (вторник)
[Шапка письма: Эрих Мария Ремарк, Порто-Ронко, Аскона]
Рим, отель «Де ла Вилле», виа Систина
20 июня 1967 года
Мой дорогой Ганс-Герд!
Большое спасибо за письмо, статью и за намек в отношении Людвига Бете. Я, естественно, забыл, что у него день рождения в один день со мной, так как вообще не помню о днях рождения, — но я очень рад, что узнал об этом и тотчас написал ему, тем более что, как ты говоришь, он находится сейчас в положении «пророка в своем отечестве», так как его сильно огорчают сограждане. Я сейчас нахожусь в Риме под присмотром очень хорошего врача, который, к сожалению, дает мне мало надежды на улучшение — несмотря на это, а может быть, именно благодаря этому мы с тем большим удовольствием* наслаждаемся волшебным ранним летом в Тринита-ди-Монти в номере с огромной террасой, откуда открывается вид на весь Рим. Днем по небу над Римом летают ласточки, а по ночам из парка Медичи доносятся соловьиные трели. Сюда мы короткими перебежками добрались на машине и собираемся таким же способом в начале июля вернуться домой. Странно, как меняются ценности у человека, который каждую минуту может лишиться жизни, — он обретает способность преодолеть грусть, находит в себе неописуемую свободу, в ореоле которой человек понимает, насколько часто люди делают свою жизнь невыносимо тяжелой из-за собственной слепоты — без всяких оснований, повинуясь лишь своему безумному эго, не способному освободиться от своих таких же безумных суждений.
Я не знал, что у тебя был сын, который погиб во время войны. Моя младшая сестра* — наверное, ты об этом не знаешь — была во время войны казнена по приговору народного суда, потому что в 1942 году не верила в германскую победу. Таким образом, мы с тобой оба испытали утраты, на фоне боли от которых суета, которой предаются наши известные современники, кажется еще более непонятной. Вечно вчерашние, зато никогда не умирают.
Мои надежды съездить в Оснабрюк потерпели решительное фиаско. Врач не рекомендует мне ехать. Но несмотря на это, я все же полностью не отказался от этой идеи. Хорошо было бы повидаться в конце лета.
Прими благодарность и приветы от своего
старого друга
Эриха.
Гансу Хабе
Рим, 29.02.1968 (четверг)
[Шапка письма: Эрих Мария Ремарк, Порто-Ронко, Аскона]
Рим, отель «Де ла Вилле»
29 февраля 1968 года
Мой дорогой Ганс!
Мне вдруг пришли в голову твои слова, сказанные во время прощания, — о том, что к моему семидесятилетию что-нибудь придумают. Тогда виды на семидесятилетие скрадывались тенью шестьдесят седьмого года, но сейчас меня теснят пугающие воспоминания. Последнее laudatio, сборище славословящих, результат нажима знакомых, в котором заставили принять участие и меня, было созвано в честь Кортнера*. С тех пор я опасаюсь, что с ним может произойти худшее! Предпоследнее празднество было в честь Витча*; и он вскоре после него умер (в шестьдесят лет!). Тему такого «альманаха» можно вынести на обложку «Тайма» в виде the kiss of Death
[12]. Если ты вдруг услышишь, что кто-то вынашивает подобные планы относительно меня, то прошу тебя, сделай все, что в твоих силах, чтобы это никогда не произошло. Конечно, все это делается с лучшими намерениями, но мне это решительно не нравится. Мне хочется, чтобы все прошло по возможности мирно, пусть это будет обед с вами, неспешный разговор за бутылкой вина — и баста! Когда что-то пишут в газетах, то это профессиональный долг, и мы, ты и я, привыкли принимать это за чистую монету. Но это собрание хвалебных речей (которые Кортнер и Витч даже печатали) — поистине знамения смерти. Так далеко заходить не стоит. Потом никто не пишет ничего разумного, и все это лишь ускоряет конец. Кто же захочет иметь такой некролог, если он уверен, что лучшее произведение еще впереди!
Помимо того, мы очень скучаем* по вам! Я работаю каждый день, не запоем, но планомерно. К сожалению, мне кажется (как обычно), что первый вариант лучше второго, над которым я сейчас как раз и работаю*. Это создает, как ты знаешь, необходимый конфликт, который, правда, трудно переживать. В Пинчио цветут мимозы, над Ватиканом висит узкий серп луны, терраса, плывущая над городом, полна синих теней, а мы готовимся к обеду со стейком по-флорентийски. Я купил маленький венецианский комод (коммодино), очень милое рококо, и никто из нас не знает, куда мы поставим его в нашем и без того заставленном мебелью доме. Вместе с другим комодом, этот, словно спутник, будет путешествовать по Италии. Ах, как было бы хорошо сесть сейчас рядом с тобой и выпить бутылочку «фраскати»!
Как продвигается твоя новая книга*? У меня — что неудивительно — есть твердое ощущение: это будет счастливая, добротная и источающая успех книга. У нее есть превосходная питательная почва. Ради этой книги ты отказался от другой. После жертвы творческие силы прибывают, жертва приносит счастье, придает тебе двойную силу настоящего и прошедшего и удваивает способность к гармонии.
Всем вам привет от Полетт, и особо тебе от старого друга
Эриха.
Райнхольду Невену дю Мон/«Кипенхойер и Витч», Кельн
Рим, 02.05.1968 (четверг)
[Шапка письма: Эрих Мария Ремарк, Порто-Ронко, Аскона]
Рим, отель «Де ла Вилле»
Виа Систина, 2 мая 1968 года
Дорогой доктор Невен дю Мон!
Большое спасибо за исчерпывающее и очень дружеское письмо. Мы все еще в Риме и рассчитываем остаться здесь до начала июля и только потом вернемся в Порто-Ронко, где общины Асконы, Ронко и Бриссаго хотят что-то устроить по случаю моего дня рождения* — это будет волнующее и безвредное мероприятие, избежать которого намного труднее, чем что-нибудь помпезное. Но мы, впрочем, готовы выдержать мое семидесятилетие с помощью бутылки доброго вина.
Меня радует, что вы хотите переиздать «На Западном фронте без перемен». Когда доктор Витч получил книгу, я был не очень доволен тем, что издательство слишком мало ею занималось. Деш, который тоже хотел взять книгу, имел совершенно другие планы, включавшие также «Возвращение», и он, без сомнения бы, это сделал, так как у него не было международных авторов, в то время как у Витча их было скорее слишком много, в связи с чем пострадали многие старые авторы.
То, что Вы хотите использовать для проспекта выдержки из моей с Витчем переписки*, меня немного настораживает. Я имею свое, возможно, несколько преувеличенное представление о личных высказываниях и тех, которые предназначены для публикации, и не очень хорошо себе представляю, как можно совместить первые со вторыми. При всем моем доверии к Вам, мне хотелось бы просмотреть письма, прежде чем они будут напечатаны.
То, что Вы хотите устроить ряд обсуждений, несомненно, хорошо. Немцев, учитывая двенадцать лет гитлеровских репрессий, Вы найдете мало, но, возможно, отыщете среди стариков, писавших до тридцать третьего года. Я сам никогда не собирал иностранцев, хотя, по большей части, они намного лучше немцев; поэтому мне нечего Вам прислать. Несколько книг, вероятно, есть у меня дома, но и их я не могу Вам отправить, потому что моя экономка не знает, где они находятся, а я тоже этого не знаю. Однако, может быть, что-нибудь найдется в собрании издательства.
Было бы очень хорошо, если бы в проспекте указали, что все мои книги были переведены более чем на двадцать языков («На Западном фронте без перемен» — на сорок пять). Все переводы имели успех и сделали меня самым известным немецким автором в мире. Не повредит после двенадцатилетней гитлеровской паузы еще раз напомнить о моих книгах.
Меня радует, что Вы столь мужественно взвалили себе на плечи тяжкое наследие доктора Витча и хотите продолжить его дело. Конечно, это нелегко — ибо мне иногда уже раньше казалось, что жизнерадостный и заразительный энтузиазм доктора Витча не всегда шел рука об руку с холодным деловым расчетом, а порой и перевешивал последний. Но именно это отличает великого издателя, но это не всегда легко для преемника. Будем надеяться, что самое тяжелое и трудное время позади и у Вас впереди, ко всему прочему, целый ряд успешных книг. Я постараюсь не подвести.
Пожалуйста, передайте мой привет Вашей супруге. С наилучшими пожеланиями и сердечным приветом
Ваш
Эрих Мария Ремарк.
P. S. Я уверен, что Ваше рекламное бюро информирует книготорговцев и специальные издания выходят вовремя, чтобы книготорговцы могли принимать тиражи и иметь резервы на случай повышения спроса. Помнится, я был в Берлине, когда вышла моя последняя книга, и у меня взял телевизионное интервью Фридрих Люфт*. Я быстро сообщил об этом доктору Витчу — но мой телефон целый день надрывался от звонков, потому что торговцы исчерпали весь запас, но не могли получить дополнительные книги. Такого с нами не должно случиться ни в коем случае. (Видите, старый рекламщик из агентства шинного завода «Континенталь» снова проснулся во мне, невзирая на возраст.)
Еще раз наилучшие пожелания успешной работы Вам и издательству.
Ваш
Э. М. Р.
Райнхольду Невену дю Мон/«Кипенхойер и Витч», Кельн
Рим, 27.05.1968 (понедельник)
[Шапка письма: Эрих Мария Ремарк, Порто-Ронко, Аскона]
Рим, отель «Де ла Вилле»
Виа Систина, 27 мая 1968 года
Дорогой доктор Невен дю Мон!
Вчера я получил материал к запланированному Вами проспекту и хочу сразу Вам на него ответить. Для меня большая загадка, почему господин Маркузе* вытаскивает на свет божий интервью двадцатилетней давности. Как писатель, он должен знать, насколько часто превратно понимают и неверно цитируют такие интервью. Я не могу себе представить, что я мог такое сказать — скорее все дело в том, что я, наверное, перестал быть немцем из-за того, что меня лишили гражданства или что-нибудь в этом роде. Я всегда говорил по-немецки и всегда писал по-немецки. Зачем же вытаскивать из нафталина интервью, видимо, плохо понятое журналистом? Это может разозлить. «Дойче зольдатенцайтунг» поймет и использует это по-своему, да и другие листки тоже от нее не отстанут.
Критику Фридриха Люфта относительно моей пьесы я забраковал*. Это одна из худших критических статей, и к тому же пьеса никогда не издавалась в виде отдельной книги. Я и сейчас над ней работаю, и она с тех пор сильно изменилась. То есть это критика пьесы, которой уже фактически не существует.
Статья Иоахима Кайзера*, наверняка, является в брошюре ключевой. Это умная, толковая статья, составленная из обсуждений «Жизни взаймы» (моей самой слабой книги) и дополнений к ним. Сравнение с Карлом Маем (морализирующим болтуном, которого я просто ненавижу) было для меня очень болезненным — без этого сравнения мне было бы легче (см. ниже с. 4). Однако самое удивительное, но отнюдь не самое радостное я нашел на с. 5–6, где обнаружил, что между «На Западном фронте без перемен» и «Ночью в Лиссабоне» я написал целую серию захватывающих, эффектных бестселлеров. Черт возьми! Если бы он писал просто «книги», так нет — «бестселлеры»?
Какой сомнительный подарок ко дню рождения! Должен ли я его принять? Думаю, что нет. Нельзя ли все это просто предать забвению и рассматривать лишь как неплохо задуманную Вами попытку, оставив ее в покое? Такой исход мне понравился бы больше всего. Мне очень жаль, что все это происходит так поздно, но Вы же сами хотели прислать мне этот материал раньше, и я очень рад, что Вы это сделали. Не считайте меня кисейной барышней, я прекрасно понимаю: Кайзер написал великолепную статью, но я твердо знаю, что только самые отпетые телята сами выбирают себе мясника.
Вы и сами, наверняка, хотя бы немного чувствуете, что все это очень смахивает на своего рода панегирик усопшему. Давайте оставим эту затею и будем радоваться жизни, которая для нас пока еще не закончилась.
Примите мою благодарность за Ваши усилия. Десятого мы* будем во Флоренции, а с пятнадцатого снова в Порто-Ронко, где пробудем все лето.
Наилучшие пожелания от Вашего
Эриха Марии Ремарка.
Федеральному президенту Федеративной Республики Германия Генриху Любке
Порто-Ронко, 08.07.1968 (понедельник)
[Шапка письма: Эрих Мария Ремарк, Порто-Ронко, Аскона]
Глубокоуважаемый господин федеральный президент!
Вы прислали весьма дружественную телеграмму по случаю моего семидесятилетия, за что мне хотелось бы сердечно Вас поблагодарить. Человеческое понимание, которое Вы проявили ко мне и моему труду, очень глубоко меня тронуло особенно потому, что оно было выказано высшим руководителем страны, где я родился и где прошла моя юность и молодость. То, что позже произошло недоразумение, стало неизбежностью в то время ужасающих недоразумений и их не менее ужасных последствий — и то, что считалось личным позором, стало благодаря этому честью, пусть даже и трагической. Несмотря на то что я уже в течение многих лет не проживаю в Федеративной Республике, я принимаю живое участие в ее судьбе и становлении — ибо так же нелепо, как проклясть родную страну из-за ее кровавого прошлого, было бы ее забыть. Именно поэтому Ваши теплые слова произвели на меня особенно сильное впечатление и доставили мне большую радость, глубоко мною уважаемый господин федеральный президент. Хочу еще раз принести Вам за это мою сердечную благодарность.
Преданный Вам,
Эрих Мария Ремарк.
Эмилю Герцу
Порто-Ронко, 22.07.1968 (понедельник)
[Шапка письма: Эрих Мария Ремарк, Порто-Ронко, Аскона]
Дорогой и глубокоуважаемый господин доктор Герц!
Изо всех поздравлений, полученных мною по случаю семидесятилетия, именно Ваше письмо доставило мне наибольшую радость. Как же хорошо, в мельчайших деталях и подробностях, Вы все помните! Даже то, как мы с Вами вместе чревоугодничали! Я тоже очень живо все это помню. Прошлой зимой я встретил в Риме Карла Цукмайера, и мы с любовью вспоминали Вас и весь вечер говорили о тех прекрасных временах, когда мы были вместе.
Еще я очень хорошо помню, как Вы советовали мне покинуть Германию* и переехать в Швейцарию. Какой это был добрый совет! Сколько раз я потом с благодарностью его вспоминал! В 1939 году я уехал в Америку, а пять лет спустя* стал гражданином США, которым до сих пор и являюсь.
С какой радостью я встретился бы с Вами! Но за последние годы я перенес несколько инфарктов и не могу приехать в Америку ни зимой, ни летом. Очень рассчитываю на весну. Тогда я с большой радостью сразу позвоню Вам.
Как хорошо и ясно Вы пишете! Намного лучше, чем я. Правда, я недавно тоже перенес небольшой инсульт. А Ваши воспоминания! Как удивительно они полны! Как хорошо было бы нам с Вами дружески поболтать. Надеюсь, что скоро это произойдет.
Тысяча сердечных приветов и наилучшие пожелания
от Вашего старого друга
Эриха Марии Ремарка.
Сирилу Сошке
Порто-Ронко, 02.09.1968 (понедельник)
[Шапка письма: Эрих Мария Ремарк, Порто-Ронко, Аскона]
Дорогой господин Сошка!
Да, это так; приблизительно в это же время сорок лет назад я принес рукопись* в издательство «Пропилеи», точнее, мой друг и родственник Улльштайна, Фриц Мейер, отдал ее Фрицу Россу*, который потом и сообщил мне, что рукопись принята. Кажется, будто все это было совсем недавно! Но сколько ужасных событий произошло с тех пор! Моя книга не смогла ничего остановить, хотя я очень надеялся, что она — пусть и в малой степени — поможет осознать ответственность перед развязыванием новой войны. Вероятно, не стоило рассчитывать на такое прямое воздействие, но что-то все-таки осталось, так как я видел отрывки из нее в школьных учебниках за границей (но не в Германии). Думаю, что эти отрывки можно найти в учебниках и теперь.
Я очень хорошо помню Ваше участие в издании книги. Как много надежд мы тогда питали! Совсем недавно я получил письмо из Америки, от доктора Герца* из Рочестера. Ему девяносто два года, а почерк у него, как у тридцатилетнего!
Когда я в следующий раз буду в Берлине, я непременно позвоню Вам, чтобы встретиться и снова погрузиться в воспоминания о старых временах.
Сердечный привет от Вашего старого друга
Эриха Марии Ремарка.
Совету города Оснабрюк
Рим, 31.12.1968 (вторник)
[Шапка письма: Эрих Мария Ремарк, Порто-Ронко, Аскона]
Господам членам совета города Оснабрюк
Уважаемые господа!
Сегодня, в последний день уходящего года, я получил от своих друзей из Оснабрюка известие о том, что в связи с двадцать пятой годовщиной гибели моей сестры, Эльфриды Шольц, Вы решили назвать ее именем одну из улиц Оснабрюка. Я глубоко тронут этим великодушным и благородным жестом и хочу выразить Вам за это мою сердечную благодарность.
С наилучшими пожеланиями,
Ваш
Эрих Мария Ремарк.
Гансу Хабе
Рим, 15.01.1969 (среда)
[Шапка письма: Эрих Мария Ремарк, Порто-Ронко, Аскона]
Рим, отель «Де ла Вилле»
Мой дорогой Ганс!
Мы были несказанно рады возможности обменяться с тобой парой слов! У нас болит сердце от переживаний за тебя. Вся наша любовь принадлежит тебе — это хотелось мне сказать тебе после нашего телефонного разговора. Чувствуешь себя совершенно беспомощным в ситуации, которая поражает тебя, как молния, и это бессилие и есть то, что причиняет нам душевную боль. Если бы мы могли сделать хоть что-то, чтобы тебе помочь! Единственное наше утешение состоит в том, что ты не один в этой занесенной снегом Асконе, так как с тобой Личчи и мама. Хорошо и то, что, как говорит Личчи, ты пытаешься работать. Конечно, это очень трудно — но, несмотря на это, я надеюсь, что работа станет якорем, за который ты сможешь держаться — и это единственное, что есть у нас в наше бедственное время! Все эти слова, пока я их пишу, кажутся мне самому до крайности банальными и приводят в полное отчаяние, но это единственное, что я могу сказать. Именно для нас, для которых слово есть инструмент и предмет поклонения, именно его не хватает, когда оно больше всего нам нужно для выражения самого главного человеческого чувства — со-страдания, со-страдания к другу, и для единственного, что так хочется всем сердцем ему дать, — утешения.
Наши сердца с тобой, Ханс! И вся наша любовь! Может быть, она послужит тебе утешением! На это надеются твои друзья
Полетт и Эрих.
Карлу Цукмайеру, Заас-Фее
Рим, 28.03.1969 (пятница)
[Шапка письма: Эрих Мария Ремарк, Порто-Ронко, Аскона]
Отель «Де ла Вилле», виа Систина
Дорогой Цук!
Каждый день я опасливо прислушиваюсь к звукам в отеле, боясь, что они смогут оказаться чересчур громкими для тебя. Если ты будешь жить в глубине, как я предполагаю, то ты не услышишь почти никаких звуков с улицы — там, правда, метрах в ста от отеля, находится спортивная площадка женской школы «Тринита-ди-Монти», где девочки играют в гандбол, и оттуда постоянно доносится щебет этих юных созданий. Мне это нисколько не мешает, я воспринимаю эти девичьи восклицания как беззаботный, мирный щебет. Надеюсь, что он не будет мешать и тебе. Впрочем, часов до пяти — самое позднее. В шесть этот шум утихает. К тому же доносятся эти звуки только при открытых окнах. Автомобили здесь практически не слышны. С тех пор как я узнал, что в Заас-Фее движение автомобилей запрещено, я очень обеспокоился за твой покой. Немного девичьего щебета, думаю, не слишком повредит твоей работе. Думаю, что ты, как и я, полюбишь черных дроздов (так здесь называют соловьев), которые живут в саду и по утрам заливаются трелями. Эти трели наверняка понравятся тебе больше, чем автомобильные гудки.
Я только что прочитал о ферме Иобс в зеленых горах*, и мое сочувствие смешивается с удивлением! Как ты смог защититься от Голливуда и восстановить свое право! Это мы должны подробно обсудить.
Твою комнату мы пока не видели. Еще рано — отель забит артистами и американцами. Чтобы тебя успокоить, мы сделаем, что сможем, хотя понятно, что перед Пасхой Рим переполнен. Здесь цветут рододендроны, камелии, мимозы и по улице можно ходить без пальто. Однако по вечерам еще прохладно. Во всяком случае, не стоит доверять апрелю. Полетт целыми днями греется на солнышке.
Мы ужасно за тебя рады. Мы оба работаем, и будет чудесно забывать об этом вечерами, да и не только!
Тысяча приветов от Полетт и верного тебе
Бони.
Герману Кестену, Мюнхен
Порто-Ронко, 24.06.1969 (вторник)
[Шапка письма: Эрих Мария Ремарк, Порто-Ронко, Аскона]
Дорогой доктор Кестен!
Прошу прощения за то, что так долго тянул с ответом. Мне надо было посоветоваться с моим агентом* относительно дела Рота, а агент, как и подобает немецкому агенту, живет в Лос-Анджелесе, да к тому же находился в отъезде. Когда я наконец его настиг, он, к несчастью, сообщил мне, что уже много лет опционы (мною не выкупленные) находятся на радио и на телевидении и должны быть исполнены до того, как я получу право распоряжаться ими по своему усмотрению. Все это может затянуться надолго, потому что я болен и, кроме того, испытываю инстинктивное отвращение к этим делам. Жаль! Пусть лучше мои воспоминания о Роте останутся связанными исключительно с совместными выпивками, но эти воспоминания лучше не предавать огласке в связи с этим великолепным человеком и прекрасным писателем. Вы и сами достаточно много знаете об этих эпизодах.
Дождливая зима в Риме сменилась дождливым летом в Асконе.
Сердечный привет Вам и Вашей жене, и до встречи на площади Испании!
Ваш
Эрих Мария Ремарк.
Роберту М. В. Кемпнеру
Порто-Ронко, 27.10.1969 (понедельник)
[Шапка письма: Эрих Мария Ремарк, Порто-Ронко, Аскона]
Дорогой дон Роберто!
Мы долго пробыли в Венеции, а по возвращении я обнаружил Вашу важную и содержательную книгу, которую с удовольствием бы обсудил с Вами, если бы только, как многие другие писатели, имел личное отношение к какой-нибудь немецкой газете. Как бы странно это ни звучало, но у меня никогда не было таких отношений, и поэтому на протяжении почти сорока лет я никогда не мог ничего обсуждать (было всего два исключения), так как меня на эти обсуждения не приглашали. Поэтому будет вполне достаточно сказать, что я с большим интересом прочитал книгу. Через диалоги и допросы наполовину нацистов и не-нацистов, скрытых попутчиков и равнодушных бездельников она проливает яркий свет на проблему, не говоря уже о прочих дознаниях и допросах. Я бы с удовольствием написал о том, должен ли издатель дать Вам за это орденскую ленту или поместить книгу в план издательства. Важно, чтобы волна сытого забвения, захлестнувшая сытую Германию, временами наталкивалась на волнолом.
Я слышал, что Вам исполнилось семьдесят лет, и поздравляю Вас с высоты моих семидесяти одного года. Судя по Вашим книгам, я не дал бы Вам больше сорока. По Вашей опытности, я дал бы Вам восемьдесят, а по личным качествам и духу — лет пятьдесят пять. Всего, в среднем, получается шестьдесят. Этот возраст Вы — я в этом уверен — сохраните еще лет тридцать. Ваша ясность, Ваша свежесть, Ваша справедливая объективность и гуманизм — это чистый кристалл, который, к счастью, остался незамутненным немецким туманом.
Мы надеемся, что Вы и в этом году приедете в Тессин, и очень этому радуемся.
Тысяча приветов Вам и Бенедикте* от Полетт и Вашего старого почитателя
Эриха Марии Ремарка.
Альфреду Торлокстену, Оснабрюк
Порто-Ронко, 01.01.1970
[Шапка письма: Эрих Мария Ремарк, Порто-Ронко, Аскона]
Да, я хорошо помню моего старого друга Фрица Херстемайера и его гибель во время Первой мировой войны. Он погиб, когда я был в лазарете*. Помню я и Клостерштрассе, но особенно хорошо именно Фрица Херстемайера, который был тогда для нас, сопливых мальчишек, вождем и учителем.
Я очень надеюсь летом этого года побывать в Оснабрюке и по приезде непременно позвоню Вам.
Сердечный привет и наилучшие пожелания на Новый год, Вам, господин Торлокстен, и Вашей жене от Вашего
Эриха Марии Ремарка.
Денверу Линдли
Порто-Ронко, 26.01.1970 (понедельник)
[Шапка письма: Эрих Мария Ремарк, Порто-Ронко, Аскона]
Дорогой Денвер!
Мне очень стыдно за то, что я до сих пор не ответил на твое осеннее письмо! Но я так долго ждал, потому что хотел написать о книге что-нибудь более определенное. Зима, к сожалению, была не лучшим для меня временем, и мне на некоторое время пришлось прервать работу. Собственно, и сейчас окончание книги высится передо мной, как стены неприступного замка, и я сейчас могу сказать о книге не больше, чем в прошлый раз. Возраст мешает мне писать с прежней быстротой, да и болезнь этому тоже не способствует — надеюсь, возраст и болезнь сказываются на быстроте, но не на качестве.
Мы планируем в мае или июне приехать в Нью-Йорк — это было бы хорошим поводом повидаться и поговорить, как в прежние времена.
Меня это очень радует, твой старый друг
Эрих.
Кристиану Лимбургу
Порто-Ронко, 18.05.1970 (понедельник)