– Нам нужно уточнить некоторые вещи, Мукри-сагиб. Я считала, что провожу частную консультацию с бегум. Я готова обсудить…

— А что, — сказал Харри, обеими руками принимая чашку кофе, — разве я выгляжу расстроенным? В пьяном виде я дерусь только с теми, кто мне и по трезвяку не нравится.

– Какое бесстыдство! – Он сощурил глаза. – Я как действующий опекун дал вам конкретные указания, а вы ими пренебрегли. И какой глупый совет! Эти женщины не могут уехать из дома. Они не способны жить самостоятельно!

— Кстати, Мёллер просил тебе передать, что, похоже, все образуется, вот только не сказал, что именно.

– Я вовсе не пытаюсь создавать проблемы. Моя обязанность – дать вдовам полное представление об их активах и о том, какую защиту им предлагает закон. – Первин говорила громко, догадавшись, что Разия и Сакина, возможно, ее слушают. – Не вам решать, как поступить с вакфом. Не вы им распоряжаетесь.

– Да как вы вообще смеете это говорить – «распоряжаться»! – В голосе Мукри звучало презрение. – Вы даже не аккредитованы в бомбейской адвокатуре. И не можете представительствовать в суде.

Первин поняла: он собрал о ней сведения, приготовился к битве. Это оскорбительное заявление должно дать бегум понять, что защитить их Первин не сможет. Выпрямившись во все сто шестьдесят сантиметров своего роста, Первин произнесла:

– Женщины по другую сторону джали вовсе не беспомощны. В их шести руках куда больше власти, чем у вас в двух. Я обдумываю целесообразность того, чтобы прекратить ваши отношения с семьей на том основании, что вы пытались манипулировать их активами.

Мукри шагнул в ее сторону.

– Увольнять тут могу только я. У меня есть доверенность, на основании которой я имею право решать все дела семьи. Немедленно покиньте этот дом и не возвращайтесь. Я позвоню вашему отцу и сообщу, что наши отношения с конторой Мистри прекращены. Готовьтесь, дома вам зададут порку!

Харри сделал глоток эспрессо, несколько мгновений подержал кофе во рту и лишь затем проглотил:

– Порку? – Первин вызывающе глянула ему в глаза. – Мой отец – добрый человек, я не испытываю перед ним страха.

— Ладно, Халворсен, успокойся, не бери в голову.

Новое ограбление подверглось детальному разбору на совещании следственной группы, которое состоялось тем же вечером в здании Управления полиции Осло. Дидрик Гудмундсон доложил, что с момента, когда сработала сигнализация, до прибытия полиции прошло три минуты, однако налетчик уже успел покинуть место преступления. Немедленно было образовано внутреннее кольцо оцепления — патрульные автомобили перекрыли все близлежащие улицы. Вслед за этим в течение десяти минут было организовано и внешнее кольцо — перекрыты важнейшие транспортные магистрали: шоссе Е-18 у Форнебю, третье кольцо близ Уллевола, Тронхеймсвейен возле акерской больницы, Гринивейен вблизи Рюа и перекресток на площади Карла Бернера.

– Ах, вот как? – Он шагнул еще ближе, вскинул расправленную ладонь.

— Мне бы хотелось назвать это кольцо железным, однако все вы знаете, как на сегодня у нас обстоят дела с личным составом.

В этот жуткий миг Первин поняла, что сейчас он ее ударит. Он твердо решил доказать, что он сильнее ее слов, что может распоряжаться ею так же, как и другими. Бить будет снова и снова. Тело пронзила боль, и она внезапно перенеслась с Малабарского холма на разливочную фабрику за тысячу километров отсюда.

Один из свидетелей, допрошенных Туриль Ли, показал, что мужчина в шапочке садился на пассажирское сиденье белого «опеля асконы», стоявшего с включенным двигателем на Майорстюавейен. Автомобиль свернул налево на Якоб-Ольсгате. Магнус Риан доложил, что еще один свидетель видел, как белый автомобиль — возможно, «опель» — въехал в гараж на Виндерен, а вслед за этим оттуда выехал синий «вольво». Иварссон посмотрел на карту, висящую на штативе поверх отрывных листов.

И столь же внезапно вернулась обратно. В дверях появился угрюмый дурван. Произнес громко:

— А почему бы и нет? Ула, объяви-ка в розыск еще и синий «вольво».

– Сагиб, прошу прощения!

— Есть три волокна ткани, — сказал Вебер. — Два со стойки, там, где он через нее перескочил, и одно с двери.

– Что тебе? – прорычал Мукри.

— Йесс! — сжав кулак, Иварссон сделал им характерный энергичный жест. В продолжение всех докладов он расхаживал вокруг стола за спинами собравшихся, чем жутко раздражал Харри.

Дурван появился как раз вовремя. Воспользовавшись моментом, Первин выскользнула за дверь. Машина стояла под аркой, встревоженный Арман подал ей знак садиться.

— Теперь нам осталось только подыскать кандидатуры. Как только Беате закончит редактировать видеозапись ограбления, сразу же поместим ее в Интернет.

– Мемсагиб, не в обычае у меня спрашивать про ваши дела, – проговорил Арман, когда они свернули за угол, миновали дом Элис и покатили вниз по склону холма. – Но какая была битва!

— Думаешь, это хорошая мысль? — с сомнением в голосе поинтересовался Харри и отодвинул свой стул к стене, перегородив Иварссону дорогу.

Начальник отдела удивленно посмотрел на него:

— Хорошая — не хорошая. Ничего не имею против, если кто-то сообщит нам, что узнал человека на видео.

— А помните, — вмешался Ула, — ту мамашу, что позвонила и заявила, будто узнала своего сына на пленке с записью ограбления, сброшенной нами в Интернет? А потом выяснилось, что он уже давно сидит за другое ограбление.

Взрыв хохота. Иварссон тоже улыбнулся.

— И тем не менее мы никогда не говорим «нет» ни одному новому свидетелю, Холе.

— И ни одному имитатору? — Харри закинул руки за голову и прогнулся.

— Имитатору? Да брось ты, Холе.

— Почему же? Задумай я когда-нибудь взять банк, уж постарался бы в точности скопировать манеру самого знаменитого налетчика страны, чтобы перевести все стрелки на него. А ведь все детали ограбления на Бугстадвейен были доступны через Интернет.

Иварссон покачал головой:

— Боюсь, Холе, что в реальном мире обычный грабитель вовсе не такая утонченная натура. Может, кто-нибудь желает объяснить убойному отделу, что именно наиболее типично для всех серийных грабителей? Нет? Ну что же. Они всегда — и при этом с болезненной пунктуальностью — повторяют те же самые действия, что и во время своей предыдущей удавшейся попытки. Лишь если что-то срывается — то есть грабителю либо не удается получить деньги, либо его задерживают, — он наконец решается сменить свой обычный почерк.

— Что отчасти подтверждает твою точку зрения, однако отнюдь не опровергает мою, — подхватил Харри.

Иварссон обвел глазами всех сидящих за столом, будто прося о помощи.

— Ну ладно, Холе. Ты получишь шанс лично проверить все свои теории. Я как раз принял решение об апробации новой рабочей методики. В соответствии с ней создается самостоятельное подразделение, работающее параллельно с основной следственной группой, но при этом независимо от нее. Эту идею я позаимствовал у ФБР. Главная мысль ее в том, чтобы избежать одностороннего подхода к делу, что зачастую наблюдается в больших следственных бригадах, где сознательно — или бессознательно — исповедуются достаточно шаблонные методы работы. Такая группа может внести новую, свежую струю, ибо работает в автономном режиме, независимо от остальной части бригады. Данная методика показала себя эффективной при расследовании особо сложных дел. Думаю, большинство согласится со мной, что Харри Холе обладает достаточной квалификацией, чтобы войти в подобное подразделение.

Послышались тихие смешки. Иварссон остановился за спиной у Беате:

— Беате, ты составишь Холе компанию.

Беате покраснела. Иварссон по-отечески положил ладонь ей на плечо:

— Если что-то не будет складываться, ты всегда сможешь просто отказаться.

– Вот уж не думала, что он станет подслушивать! – Первин прижала руку к груди, в которой так и не унялась дрожь.

— Я тогда сам откажусь, — пообещал Харри.

Харри уже вроде бы начал отпирать подъезд, как вдруг внезапно передумал и решительным шагом преодолел те десять метров, что отделяли парадное от крохотного продуктового магазинчика, куда Али как раз убирал стоявшие на тротуаре ящики с овощами и фруктами.

– Он был очень зол. Я слышала, как он кричит, зовет дурвана. Дурван сказал, этот человек сумасшедший. Он вас тронул? Ваш отец не простит меня за то, что я вас не защитил. – Голос Армана прервался.

— Привет, Харри! Ну как форма, лучше? — Али оскалился во весь рот, и Харри на мгновение даже зажмурился. Стало быть, его опасения были не напрасны.

Первин заколебалась, все еще не придя в себя. Болела спина, будто ее и правда несколько раз ударили. Неужели так? Она помнила, что мистер Мукри стоял перед нею. А что было дальше – улетучилось из памяти.

— Так ты что, Али, помогал мне?

– Что он сделал, мемсагиб? – не отставал Арман, тревожно глядя в зеркало заднего вида.

— Только подняться по лестнице до квартиры. Когда нам наконец удалось отпереть дверь, ты сказал, что дальше справишься сам.

– Сперва кричал, потом попытался меня сломать. Мужчинам случается запугивать женщин, а я, как ни прискорбно это признать, не выдержала и сбежала.

— А как я сюда добрался? Пешком или…

– Это не бегство, это самозащита!

— На такси. Между прочим, ты должен мне сто двадцать крон.

Харри застонал и вслед за Али вошел внутрь его заведения.

– Я хотела пойти посмотреть, как там бегум, но не сделала этого. И теперь не узнаю, не вызвал ли он их на беседу, не заставил ли пересказать мои слова. – В горле встал ком. – Я не сдержала слова.

— Мне очень жаль, Али, ей-богу. Будь добр, расскажи покороче, пропуская мучительные подробности.

– Иногда клиенты сердятся на Мистри-сагиба. Обычно если он проигрывает в суде.

— Вы с водителем стояли посреди улицы и скандалили. А у нас спальня как раз сюда выходит. — Его физиономия снова расплылась в улыбке. — Какой урод придумал спальни с окнами на улицу?

– По счастью, такое бывает нечасто. – Первин вздохнула, потому что мистер Мукри сказал правду: отец расстроится. Менее чем за два часа она превратила обычную частную консультацию с женщинами, в жизни своей не видевшими юриста, в бурный конфликт. Возможно, мистер Мукри действительно откажется от их услуг, и тогда доступа к бегум она больше не получит.

— И когда это было?

Когда они свернули с Малабарского холма на «Ожерелье Королевы», мысли Первин стали еще тягостнее. А что, если у Файсала Мукри действительно есть доверенность? Она видела документ, по которому он назначался управляющим, но не доверенность, дающую куда более широкие полномочия. Она что-то просмотрела? Что же она за поверенный, если не учла такой вещи? Первин потянулась к портфелю, рука нащупала пустоту.

— Ночью.

– Да чтоб тебя! – воскликнула она.

— Али, ты встаешь в пять утра, так что непонятно, что ты имеешь в виду, говоря «ночью».

– Что такое, Первин-сагиб?

— Самое раннее — в половине двенадцатого.

– Я забыла портфель в доме.

Слушая, как Харри сбивчиво обещает, что такое больше не повторится, Али кивал головой чуть не на каждое слово с видом человека, знающего все это практически наизусть. Харри выразил желание отблагодарить Али за хлопоты, и тот ответил, что Харри мог бы уступить ему свой пустой чулан в подвале. Пообещав еще раз хорошенько обдумать этот вопрос, Харри отдал Али долг за такси, а также расплатился за прихваченные в магазинчике бутылку колы и пакетик с макаронами и фрикадельками.

– Тот, красивый, из Лондона? Он, наверное, кучу денег стоит.

— Ну вот, теперь мы в расчете, — сказал Харри, отсчитав деньги.

– Важнее то, что внутри, – ответила Первин, скривившись от этого нового доказательства собственной несостоятельности. – Все документы. Придется вернуться.

Али покачал головой:

Арман шумно втянул воздух сквозь зубы.

— Коллективный взнос за три месяца — потребовал этот управдом, бухгалтер и ремонтник в одном лице.

– Даже не знаю. Джентльмен такой сердитый! Может, безопаснее будет попросить вашего отца съездить за портфелем?

— О черт, совсем забыл!

– Ждать нельзя: бумаги из портфеля могут украсть или уничтожить. А это станет катастрофой для моих клиентов. Развернитесь, Арман.

— Эриксен, — улыбнулся еще шире Али.

– Но, мемсагиб…

— А это еще кто?

– Это приказ! – Голос у Первин охрип.

— Летом я получил письмо от некоего Эриксена. Он просил выслать номера счетов, на которые он мог бы перечислить свою часть коллективных взносов за май и июнь семьдесят второго года. Считает, что именно это мешает ему спокойно спать последние тридцать лет. Я ответил, что сейчас в нашем доме не осталось никого, кто бы его помнил, так что он вполне может забыть об этом долге. — С этими словами Али направил на Харри свой указующий перст. — Однако к тебе это вовсе не относится.

Арман ничего не ответил, только вздернул плечи: его явно очень задели резкие слова Первин.

Харри клятвенно поднял правую руку:

Они успели проехать километра полтора вдоль моря. Арман замедлил скорость, пересек дорогу прямо перед автобусом – водитель задудел в клаксон. Арман развернулся на бугристом участке возле стройки и поехала назад к Малабарскому холму.

— Обещаю, завтра же оплачу квитанцию.

Первин посмотрела на часы. Они отъехали от дома двадцать минут назад, вернутся как минимум еще через двадцать. Машина поднималась по склону, мимо проплывали красивые особняки, обсаженные высокими деревьями, и с каждым поворотом дороги в Первин нарастал ужас. Еще хорошо, если она оставила портфель в саду зенаны. Но она же не знает, в безопасности женщины или нет. Решится она зайти, узнать, как они там?

Поднявшись к себе, Харри первым делом снова набрал номер Анны. Снова тот же женский голос автоответчика. Однако как раз в тот момент, когда он выложил содержимое принесенного с собой пакета на шипящую сковороду, телефон зазвонил. Метнувшись в прихожую, он схватил трубку.

У нее нет выбора. Визит затянется больше, чем на пять минут, но с ее стороны станет попустительством, если она не объяснит, что в ее силах освободить их от Файсала Мукри.

— Алло! — едва не крикнул он.

– Проедем мимо бунгало, – сказала Первин Арману, когда они приблизились к Си-Вью-роуд.

— Привет! — В хорошо знакомом ему женском голосе на том конце линии звучали нотки удивления.

– Почему? – Арману явно было не по себе.

— А, это ты.

– Я не хочу просить у дурвана разрешения зайти. Войду пешком через вторые ворота, те, которые ведут в зенану. Мохсен не может охранять двое ворот одновременно, он всегда перед входом в главный дом.

— Ну да, а ты думал кто?

– Но если вам нужно во вторые ворота, он заметит, как мы едем мимо на машине.

Харри с досадой зажмурился.

– Об этом я подумала. Вы высадите меня там, где ему уже не видно, а потом проедете мимо и отвлечете их – остановитесь у главного входа. А я войду через вторые ворота…

— Да так, один коллега. У нас тут новое ограбление. — Каждое слово оставляло во рту жгучую горечь разлившейся желчи пополам с чили. Снова вернулась глухая пульсирующая головная боль.

– Если они открыты!

— Я пыталась звонить тебе на мобильный, — сказала Ракель.

– Да, верно. Если открыты, я войду, а когда закончу, пешком доберусь до того места, где вы меня высадите.

— Я его потерял.

– Очень все сложно. А как же мне его отвлечь?

— Потерял?

– Попытайтесь как можно больше узнать про Мукри. Уверена, Мохсену будет что сказать.

— Где-то оставил или украли, не знаю, Ракель.

К ее удивлению, когда они проезжали мимо, Мохсена вообще не оказалось на месте. Первин из осторожности попросила Армана остановиться за поворотом. Он явно не обрадовался, но перечить хозяйке не посмел.

— Харри, у тебя что-то не так?

— Не так?

Вторые ворота оказались открыты, и Первин без труда проскользнула внутрь, хотя дурван, дежуривший у ворот дома напротив, и бросил на нее подозрительный взгляд. Первин постаралась войти непринужденно, будто уважаемый человек, хотя чувствовала себя совсем иначе.

— Я по голосу слышу, ты как-то… возбужден.

Она попала на территорию, но не в сад зенаны, обнесенный высокой стеной. Придется проникать в сад, как и в прошлый раз, через арочную дверь в конце широкого вестибюля зенаны. Первин совсем легонько постучала в дверь зенаны. Никакого ответа, а окликать в окно, как в прошлый раз, она побоялась.

— Видишь ли, я…

— Да?

Неуверенно положила ладонь на ручку, та повернулась. Первин решила, что после ее отбытия в суете Фатима забыла запереть дверь.

Харри тяжело вздохнул.

Вестибюль пустовал, и Первин неслышно прошла в сад, держась ближе к дому, чтобы ее не увидели из окон. В саду было пусто. Рядом с ее местом в павильоне, где она слушала концерт девочек, портфеля не оказалось. Не было его и на ковре, где по-прежнему стояли музыкальные инструменты. Первин бросилась туда, где разговаривала с Мумтаз: портфеля нет и здесь.

— Ладно, а как там у вас, дело продвигается?

Первин поняла, что не может вспомнить, в какой момент портфеля уже не было у нее в руке. Она была почти уверена в том, что вынесла его из комнаты Разии, но точно сказать не могла. Оставалась вероятность, что Мумтаз или Амина заметили портфель после ее ухода и забрали к себе.

До Харри доходил смысл отдельных слов, однако он никак не мог сложить их в связные предложения. Из всех этих «экономическое положение», «благо ребенка» и «компромиссное предложение» он понял только, что никаких особых новостей нет, следующее судебное заседание назначено на пятницу, у Олега все в порядке, но ему надоело жить в гостинице.

— Скажи ему, что я вас очень жду, — попросил Харри.

У входа в зенану Первин заглянула в щель между занавесками. В комнате по-прежнему пусто. Она вошла, держа сандалии в руке, оглядела лестницу. И здесь никого, хотя сверху доносился приглушенный гул голосов. Женщины что-то обсуждают, ревет младенец. Наверное, Джум-Джум, младший братишка, которого она так и не увидела.

Положив трубку, Харри некоторое время стоял над телефоном, размышляя, не перезвонить ли ей прямо сейчас. Но для чего? Чтобы рассказать, что он поужинал со своей старой пассией и не знает, что именно произошло потом? Харри уже потянулся было к телефону, однако в этот момент на кухне взвыла пожарная сигнализация. Едва он успел сдернуть с плиты дымящуюся сковородку с горящими остатками еды и открыть окно, как телефон зазвонил снова. Позже Харри не раз думал, что все могло сложиться по-другому, не приди в голову Бьярне Мёллеру позвонить тем вечером именно ему.

Первин поднялась наверх. Остановилась у первого поворота коридора, настраивая слух так, чтобы разбирать голоса.

— Я знаю, ты только что с дежурства, — сказал Мёллер. — Но у нас не хватает людей. Женщина найдена мертвой в своей квартире. Похоже, застрелилась. Может, прогуляешься туда?

Из комнаты Разии долетал гул разговора, но дверь была плотно закрыта – ничего не разобрать, разве что слышно, что говорят трое. Итак, все три вдовы здесь – значит, можно осмотреть другие комнаты, а потом уже спрашивать про портфель. Первин прошла мимо детской, где Джум-Джум постепенно утихомиривался, зато Ширин и Насрин щебетали все громче.

— Ясно, шеф, — сказал Харри. — Тем более что я тебе должен. Иварссон, между прочим, выдал создание параллельной следственной группы за собственную идею.

– А почему нам нельзя… – начала Ширин.

— А ты бы на его месте что сделал, если бы был начальником и получил подобное предписание извне?

Первин услышала укоряющий ответ какой-то пожилой женщины:

— Знаешь, шеф, пытаться представить меня начальником — все равно что стараться лбом стену прошибить. Ладно, а как мне попасть в эту квартирку?

– Вам там не место!

— Сиди дома, за тобой заедут.

Дверь в покои Сакины была открыта. Внутри – тот же порядок, что и раньше, даже серебряный поднос успели унести. Первин заглянула под кровать и в ящики, отодвинула картину, проверила, что дверца сейфа закрыта. Портфель в этот сейф явно поместился бы по ширине, но вряд ли по глубине.

Через двадцать минут раздался звонок в дверь; звук этот Харри слышал настолько редко, что чуть не подпрыгнул от неожиданности. Голос, возвестивший, что такси подано, разумеется, был изрядно искажен домофоном, однако показался Харри знакомым. Он почувствовал, как волосы у него на затылке встают дыбом. Спустившись на улицу й увидев припаркованный у подъезда приземистый красный спортивный автомобиль — «тойоту MR2», — он понял, что его опасения не напрасны.

Находясь тайком в комнате Сакины, Первин чувствовала себя едва ли не воровкой. Она высунула голову за дверь, прислушалась, не слышно ли чего в коридоре. Прошло, наверное, минут пять после того, как она сюда вошла. Жаль, что она не знает, в какой комнате живет Мумтаз.

— Добрый вечер, Холе. — Голос донесся из открытого окна машины, расположенного, однако, настолько низко — у самого асфальта, — что Харри не мог видеть говорившего. Когда Харри открыл дверцу, его приветствовал знакомый визгливый фальцет, орущий «You sexy motherfucka!»[14] в сопровождении столь мощных басов и органного синтезатора, что их рев заставил в первый момент отшатнуться, как от брошенной в лицо пригоршни леденцов.

Первин посмотрела на бронзовую джали, через которую, по словам Сакины, обитательницы зенаны разговаривали с находившимися на главной половине. Если мистеру Мукри вздумается подслушивать, это единственное место: наверное, именно поэтому жены и выбрали для разговора удаленную спальню Разии, а не комнаты Сакины, которые ближе. Первин стала рассматривать узорчатый бронзовый порог, и тут на глаза ей попался мазок чего-то красного.

С немалым трудом Харри разместился на тесном пассажирском сиденье — поистине место смертника!

При виде красного сполоха ей вспомнилась кумкума[45], с помощью которой индуски и парсийки наносят красную точку на переносицу. Вот только этот красный мазок растекся по бронзовой ступеньке, другие потеки и капли виднелись и на полу. И это не толченая киноварь. Тревожась все сильнее, Первин вышла из дверного проема и, следя за тем, чтобы не прикасаться к красным каплям, приблизилась к перегородке. Присела на корточки и различила какую-то кучу под самой щелью для документов.

— Выходит, сегодня вечером мы вдвоем, — заметил старший инспектор Том Волер. Его выступающая вперед тевтонская нижняя челюсть чуть опустилась, обнажая ряд безупречных белоснежных зубов, выделяющихся на фоне загорелого лица. Прозрачные голубые глаза между тем по-прежнему оставались холодными. Многие в Управлении недолюбливали Харри, однако, насколько ему самому это было известно, по-настоящему ненавидел его лишь один человек. Харри знал, что в глазах Волера он самый недостойный представитель полицейского корпуса и, следовательно, своего рода личное оскорбление для Тома. При самых разных обстоятельствах Харри давал понять, что не разделяет окрашенное в коричневатые тона отношение Волера и некоторых прочих своих коллег к гомикам, коммунистам, инвалидам-симулянтам, к разным там иммигрантам — пакистанцам, желтомордым, ниггерам, цыганам и «даго», а Волер, в свою очередь, величал Харри «спившимся рок-журналистом». Харри подозревал, что истинная причина ненависти кроется в его пристрастии к выпивке. Том Волер не выносил слабостей. Именно поэтому, по мнению Харри, он проводил столько часов в тренажерном зале, лупя ногами и руками мешки с песком и все новых и новых спарринг-партнеров. Однажды в столовой Харри слышал, как один из молодых инспекторов с восторгом вещал, как Волер сломал обе руки вьетнамцу-каратисту из молодежной банды в районе Осло-С. Учитывая взгляды Волера на цвет кожи, Харри казалось парадоксом, что этот его коллега может часами не вылезать из солярия. Вероятно, стоило прислушаться к тому, что утверждали умудренные опытом коллеги: на самом-то деле Волер вовсе не был расистом. И неонацистов, и черномазых он избивал с равным удовольствием.

Понимая, что это неприлично, Первин все-таки подняла длинную широкую бронзовую накладку, закрывавшую щель. Последняя ее спокойная мысль была о том, что накладка примерно того же размера и веса, как и та, что прикрывала щель для писем на дверях фамильного особняка Элис в Лондоне.

А потом ее затошнило.

Кроме того, что знали все, было то, о чем никто толком не знал, однако некоторые догадывались. Нечто связанное с тем, что более года назад Сверре Ульсен — единственный, кто мог рассказать, почему убили Эллен Йельтен, — был найден в своей кровати с разряженным пистолетом в руке и пулей Волера между глаз.

— Поосторожней, Волер.

С противоположной стороны лежал ничком мистер Мукри, руки и ноги его были широко раскинуты, как будто он попытался убежать, но не смог. Из-под тела выглядывал краешек ее портфеля от Суэйна Эдени, из мягкой сыромятной кожи. Затылок и воротничок управляющего были в крови, кровь потоками стекала по черному пиджаку. Из шеи торчало что-то длинное, серебристое. Нож? Первин это не интересовало. Больше она смотреть не могла.

— Что-что?

Первин зажала ладонью рот, шагнула назад. Если бы она не глянула в щель, то и не узнала бы, что Мукри мертв. А теперь уже поздно: она осведомлена об этой смерти, равно как и о свалившейся на нее новой ответственности.

Харри протянул руку и убавил звук любовных стенаний.

— Сегодня скользко.

1916

Мотор продолжал стучать ровно, как швейная машинка, однако звук был обманчив: Харри почувствовал, как ускорение вдавливает его в жесткую спинку сиденья. Миновав Стенспаркен, они помчались в сторону Суумс-гате.

— Куда мы? — спросил Харри.

12. Разлив обещаний

— Сюда, — отозвался Волер, резко поворачивая налево прямо перед капотом встречной машины. Сквозь открытое окно Харри услышал шелест покрышек по мокрой листве, которой был усыпан асфальт.

Бомбей, август 1916 года

— С возвращением в убойный отдел, — сказал Харри. — А что же, в Службе внутренней безопасности не прижился?

Ей казалось, что Сайрус умер и оставил ее скорбеть.

— Структурные изменения, — ответил Волер. — Кроме того, начальник уголовной полиции и Мёллер настояли на моем возвращении. В убойном я добивался неплохих результатов, если еще помнишь.

— Как я могу забыть?

После их задушевного разговора в Бандре Первин не слышала от него ни слова. Она не выходила из семейного бунгало, и перед глазами у нее вставал один страшный сценарий за другим.

— Ну не знаю, столько приходится слышать о долговременном эффекте обильных возлияний…

Наверное, Сайрус рассказал про нее родителям и получил решительный отказ. Содавалла так разгневались, что увезли его обратно в Калькутту. Принять это ей казалось легче, чем более очевидный вариант: Сайрус не сдержал обещания. Может, романтические заявления были просто уловкой, чтобы ею насладиться. Или он все обдумал и решил, что девушка, которую ему выбрали родители, чем-то лучше.

Если бы Харри не успел упереться рукой в приборную панель, резкое торможение швырнуло бы его лицом прямо на ветровое стекло. Бардачок распахнулся, и что-то тяжелое упало на пол, предварительно стукнув Харри по колену.

Дома она оставалась еще и по причине родительского гнева. В пятницу днем в клубе «Рипон» Джамшеджи очнулся от дремы, потому что услышал, как два адвоката сплетничают об истории с первой студенткой Государственной юридической школы: сама ушла, или ее выгнали.

— Какого черта, что это? — вскрикнул он.

Вечером Первин призвали в гостиную, к родителям. Она не решалась на них взглянуть, лишь пробормотала:

— «Джерико-941», израильский пистолет-пулемет, — как ни в чем не бывало пояснил Волер, выключая мотор. — Не заряжен. Пусть себе валяется. Мы приехали.

– Я собиралась объяснить, что произошло. Но не могла подобрать слова.

— Здесь? — удивленно спросил Харри, пригибаясь, чтобы получше рассмотреть желтый дворик, возле которого они остановились.

— А в чем дело? — поинтересовался Волер, успевший уже наполовину вылезти из машины.

– И предпочла обман! Каждый день уезжала в город с учебниками, а сама уже не училась. Как ты проводила все эти часы, если не была на занятиях? Тратила деньги, ходила в кино, ела в ресторанах? – Джамшеджи был вне себя. – Так вот, теперь посиди-ка дома.

Харри ощутил, что сердце его забилось сильнее и чаще. Пока он пытался отыскать дверную ручку, в голове пронесся вихрь мыслей, из которых задержалась лишь одна. Все-таки надо было тогда взять трубку и перезвонить Ракели.

– Я ходила в библиотеку. – Голос у Первин дрожал. – Но не могла больше провести ни дня рядом со студентами и преподавателями в колледже.

– Тебе невыносимо в колледже? – Вид у отца стал озадаченный. – Но ты была лучшей студенткой!

Туман вернулся. Он сочился внутрь с улицы, проникая из-за деревьев в щели окон, врываясь вслед за ними во входную дверь, распахнувшуюся сразу же после того, как Вебер что-то рявкнул в домофон. Туман преследовал их по пятам на лестнице, попадая сюда из замочных скважин соседских квартир. Он окутывал Харри как ватное одеяло, и когда они наконец вошли в квартиру, Харри стало казаться, что он идет будто в облаке. Все вокруг — люди, голоса, потрескивающие рации, синие вспышки блицев — было окружено каким-то фантастическим ореолом и не имело значения, поскольку на самом деле не было — просто не могло быть — реальностью. А когда они оказались перед кроватью покойной, лежащей с пистолетом в правой руке и дыркой в виске, он так и не смог поднять глаза на кровь на подушке или же встретиться с ее пустым обвиняющим взглядом. Вместо этого Харри разглядывал спинку кровати, лошадь с оторванной головой, изо всех сил надеясь, что туман вскоре рассеется и он наконец-то проснется.

– Меня все время пытались выжить – и чего только не вытворяли, чтобы мне было невыносимо находиться на занятиях, – ответила Первин.

– Это верно, – вмешалась Камелия. – Однокурсники над ней издевались. Про некоторые случаи она рассказывала. Но с этим можно было бы разобраться…

Глава 10

Первин была благодарна матери за эти слова, но не хотела создавать впечатление, что попусту очерняет своих однокурсников.

Не было печали

– Это не просто «случаи», и такое происходило каждый день. Они убили во мне желание изучать право. Прости меня, папа.

Вокруг него то возникали, то снова умолкали чьи-то голоса.

– Но… – Суровость на лице Джамшеджи сменилась смятением. – И что теперь? Кем ты хочешь стать?

— Я старший инспектор Том Волер. Может кто-нибудь из присутствующих озвучить краткую версию случившегося?

– А почему мне обязательно становиться кем-то? Я не могу просто быть собой?

— Мы прибыли три четверти часа назад. Здесь находился электрик, который ее и обнаружил.

— Когда он ее нашел?

Сказать им правду она не могла: «Я хочу отсюда сбежать и выйти замуж за Сайруса». Не собиралась она ошарашивать их еще одним скандальным признанием, тем более ведь может оказаться, что любимый ее исчез без следа.

— В пять. И сразу же позвонил в полицию. Его имя… сейчас посмотрим… Рене Йенсен. Тут у меня еще есть его личный номер и адрес.



— Превосходно. Позвоните и пробейте его по нашей базе.

Однако через два дня все переменилось. Началось все в воскресенье вечером с телефонного звонка дедушки Мистри. Трубку сняла Первин и, услышав знакомый сиплый голос, сразу насторожилась. Дедушка обычно звонил на что-то пожаловаться: у него артрит, разносчик не доставил заказ, Мустафа опять в чем-то провинился.

— О\'кей.

– В Мистри-хаус пришли какие-то парсы из Калькутты, хотели видеть твоего отца. Я сказал, что его нет на месте, они оставили письмо. Что это еще за ерунда такая? – заворчал дедушка. – Эти гхельсаппы[46] сказали, что адвокат им не нужен.

— Рене Йенсен?

Первин почувствовала, что волоски на запястьях встали дыбом.

— Да, это я.

– Бапава[47], а сколько их было?

— Подойдите-ка. Моя фамилия Волер. Скажите, как вы сюда попали?

– Муж, жена и взрослый сын. Мустафа их впустил. Сказал, что сын очень напористый. Я велел, чтобы такое не повторялось.

— Я уже рассказывал тем, другим: с помощью запасного ключа. В четверг она приходила ко мне в мастерскую и дала его мне, потому что не могла быть дома, когда я приду.

— Ей что же, в это время на работу надо было?

– Я рада, что он их впустил. Этот очень важные люди! – Первин ощутила счастливое облегчение, хотя и не могла понять, почему Содавалла пошли именно в Мистри-хаус. Она же назвала Сайрусу свой домашний адрес. Возможно, в семье решили, что прежде всего нужно выразить почтение деду. – Ты им сказал, чтобы они зашли сюда?

— А я почем знаю? Хотя не думаю, чтобы она работала. Ну то есть так, как все. У нее там какая-то большая выставка была и все такое…

– Стану я отправлять чужаков к твоему отцу, чтобы они ему докучали! – сварливо заявил дедушка.

— А, значит, художница. Кто-нибудь здесь о ней слышал?

Дружное молчание.

– Я сейчас приеду за письмом.

— Что вы делали в спальне, Йенсен?

– Никуда ты не поедешь поздно вечером. Если хочешь, я письмо сам привезу. – Он помолчал. – Что Джон готовит на ужин?

— Искал ванную.

– Карри из креветок. Приезжай, пожалуйста. Уверена, там на всех хватит! – У Первин возникли подозрения, что дедушка позвонил сказать про письмо только потому, что соскучился. Вот и хорошо. Он свое получит – возможно, и она свое тоже.

Другой голос:

Первин встретила деда в вестибюле, попросила не отдавать отцу письмо до конца ужина. Она знала: голодные люди вспыльчивы, а когда отец с дедом насытятся и за едой выпьют несколько бокалов, то и отреагируют благожелательнее.

— Ванная вот здесь, за той дверью.

Сразу после десерта Первин пригласила всех перейти в гостиную. Она сказала:

— О\'кей. Когда вы вошли в квартиру, Йенсен, вы не заметили ничего подозрительного?

– Бапава привез важное письмо. Я его не читала, но слышала, что речь там обо мне.

— Подозрительного? Э-э… как это?

– Ну надо же! – обрадовалась Камелия. – Может, это из колледжа, еще есть надежда…

— Ну, дверь, к примеру, была заперта? Может, окна открыты? Какие-нибудь специфические запахи или звуки? Хоть что-то?

– Скорее у курицы зубы вырастут, – отрезал дедушка Мистри. – Это письмо от парсов из Калькутты.

— Дверь была заперта. Никаких там открытых окон, да я вообще-то особо и не осматривался. А пахло, так это… вроде бы растворителем…

Джамшеджи вскрыл конверт, вставил в глаз монокль. Дочитав, обвел взглядом родных, покачал головой.

— Уайт-спирит?

– Очень странно. Они просят завтра встретиться с ними в отеле «Тадж-Махал-палас», чтобы обсудить возможный союз для Первин.

Другой голос:

– С кем? – Растом, ерзавший на диване рядом с дедушкой Мистри, поднял глаза.

— В одной из комнат мы обнаружили разные принадлежности, которыми пользуются художники.

— Благодарю. Еще на что-нибудь обратили внимание, Йенсен?

– Фамилия авторов письма – Содавалла, – пояснил Джамшеджи. – Довольно распространенная, но я их что-то не припоминаю.

— А что вы там еще говорили?

– Я их знаю. – Первин в сильно урезанном виде рассказала о встречах с Сайрусом в Эльфинстоне и библиотеке Сэссуна, о том, что он был в их компании, ходившей в кино.

— Звуки.

Камелия пристально взглянула на дочь.

— А да, звуки! Нет, звуков, пожалуй, не было. Наоборот, тихо, как в могиле. Ну то есть… кхе, кхе… я же тогда не знал, что…

– И это все? До меня дошли слухи, что тебя видели на станции Бандра с молодым человеком. Я сказала: такого не может быть, ты не гуляешь с мужчинами.

— Ладно, Йенсен, все в порядке. А раньше вы покойную встречали?

– Это было в тот день, когда он сделал мне предложение, – смущенно подтвердила Первин. – Он не мог объясняться при посторонних.

— Никогда, до того самого дня, как она появилась у меня в мастерской. Такая веселая, энергичная дамочка.

– Похоже, этот юноша невысокого пошиба! – Джамшеджи сжал губы, будто откусив кусок несвежей папайи.

— И что ей надо было?

– Вряд ли он такой уж безнравственный, если ищет невесту! – возразила Первин. Она как раз и опасалась поспешного неодобрения отца.

— Починить термостат нагревателя в ванной.

— Будьте добры, гляньте, он и вправду не работает? Если там вообще есть нагреватель, конечно.

– Сперва я должен жениться – а это только через два года, верно? – Растом посмотрел на родителей, ожидая подтверждения своих слов.

— То есть как это? А-а, понимаю, она специально все подстроила, чтобы ее так нашли, да?

– Старшему в семье положено вступать в брак первым, – подтвердил Джамшеджи, неотрывно глядя на Первин из-под нахмуренных бровей. – А с твоей женитьбой мы спешить не станем. Прежде чем мы найдем тебе невесту, ты должен занять в компании более высокую должность.

— Что-то в этом роде.

Дедушка Мистри откашлялся и добавил:

— Да, но термостат-то действительно был того…

– Если младшую сестру выдают раньше старшего брата, все решат, что это по беременности. И тогда нашей репутации конец.

— Того?

– Мы не такие. – Первин старалась, чтобы голос звучал ровно. – И что мне теперь с собой делать, если я больше не студентка? Мне только и остается, что выйти замуж.

— Сломан.

– Кто яму роет, тот в нее и упадет, – мрачно заявил дедушка Мистри, а Растом фыркнул.

— Откуда вы знаете.

Камелия нервно стиснула ладони с наманикюренными ногтями.

Пауза.

– Ты всегда была такой славной послушной девочкой. Ценила то, что тебе дают, в отличие от многих других. Как ты могла так с нами поступить?

— Вам ведь сказано было, Йенсен, ничего здесь не трогать.

– Я вам ничего не делала! Его родители попросили о встрече. Пожалуйста, не отказывайтесь, окажите им хоть это уважение! – взмолилась Первин. – Неужели не лучше, если мы поженимся так, как принято в нашей общине?