Высвободив одну руку, Декстер надавил большим пальцем на точку под левым ухом рыцаря, где пульсировала сонная артерия. Рыцарь, почувствовав, что дела плохи, боролся с яростью обезумевшего зверя, но Декстер не опускал руку, вцепившись в горло врага бульдожьей хваткой. Наконец рыцарь потерял сознание и сполз на пол.

Шоу поправил одежду, успокаивая дыхание. Слова рыцаря не шли у него из головы. Слишком поздно. Никому не остановить нас. Неужели так и есть… неужели рыцари действительно продвинулись дальше, чем он предполагал? По спине пробежал холодок. Настоятельная необходимость серьезного разговора с Браво стала еще очевиднее. Какими бы натянутыми ни были их отношения, на время придется об этом забыть.

Через пару минут он быстрым шагом вышел из кабинки и, не забывая, что за ним могут следовать другие рыцари, покинул магазин через выход для сотрудников, выходивший на 13-ю улицу.

Оказавшись в центре Гринвич-Виллидж, Декстер свернул на юг, к университету, затем на 11-ю улицу. Больше его никто не преследовал, и Шоу мог бы позволить себе двигаться медленнее, но он почти бежал, снова и снова мысленно нанося и парируя удары, делая резкие выпады и отражая атаки в узкой кабинке торгового центра…

Они стояли вплотную, словно обнявшись.

— С вами покончено, — произнес рыцарь. — Вам конец!

Раскаленный воздух был совершенно неподвижен, ни единого дуновения ветерка. Солнце выжгло из неба всю голубизну. Звенящая тишина окружила Шоу со всех сторон…

Значит, несмотря на все предосторожности, они вычислили его. Что ж, неудивительно, принимая во внимания события двух последних недель. Они все досконально спланировали, а после атаковали… В конце концов Молко был схвачен, его пытали, а затем, ничего не добившись, убили, — за час то того, как Шоу узнал о случившемся и кинулся на выручку.

Чудовищное невезение. Они с Молко все обсудили больше чем за полгода до первого убийства. Молко, надо отдать ему должное, безоговорочно согласился с предложенным планом. И вот спустя всего несколько часов после их последней встречи он был схвачен и убит. Второй ключ наверняка попал в руки врагов.

Ключи от ада и смерти…

Он разыскал кафе под названием «Французская обжарка», где Браво назначил ему встречу, и вошел внутрь. Его сын еще не появился, и Шоу, попросив проводить его на свободное место на улице, вышел обратно на солнце. Присев за изящный металлический столик, он заказал кофе с молоком. Снова и снова он думал о преследовавшем его рыцаре и пророчествах Апокалипсиса. О пророчествах он знал многое, гораздо больше, чем обычный человек. Что ты видел, и что есть, и что будет после сего… Он попытался представить, как соотносятся слова давешнего фанатика с тем чрезвычайным положением, в котором они оказались.

Принесли кофе. Декстер высыпал в большую чашку три пакетика сахара и, держа ее обеими руками, сделал глоток. Чертов французский кофе! Такой крепкий, что запросто может ободрать весь желудок. Куда подевался старый добрый «Максвелл Хаус»? Браво вечно выбирает подобные места, это так на него похоже… Последние три года Браво провел в Париже, к большому неудовольствию Декстера. Впрочем, дело тут было совсем не в том, что ожесточенная нелюбовь некоторых соратников Шоу к Франции оставила свой след и в его душе.

Отодвинув чашку с нестерпимо крепким кофе, Шоу бросил взгляд на часы. Куда запропастился Браво, в конце-то концов? Он опоздал уже на двадцать минут. Впрочем, ради этой встречи он прилетел из Брюсселя… Слава богу, сын согласился в этот день вспомнить о семейных узах. Джордан Мюльманн, президент «Лузиньон и K°», отправил его в Брюссель на важное совещание, посвященное управлению рисками. С большим трудом Шоу уговорил сына приехать в Нью-Йорк.

— Джордан меня убьет, — доносился из телефонной трубки голос Браво. — Он не любит незапланированных изменений.

— Надо думать, — пробормотал Шоу себе под нос.

— Что? Отец, говори громче. Я тебя не слышу.

— Я сказал, что ты поступаешь правильно, Браво! Эмма была бы страшно огорчена, если бы ты отказался. Прошу тебя, сядь на ближайший рейс, сойди с самолета в аэропорту Кеннеди, и покончим с этим!

На самом деле Браво наверняка хотел приехать. С тех пор, как он сообщил отцу о своей новой работе в международном филиале «Лузиньон и K°», оказывающей услуги по финансовому консультированию, между ними пролегла едва заметная трещина. Открытого конфликта не было, нет, однако охлаждение отношений привело к тому, что телефонные разговоры стали короче, встречи — реже. Декстеру это совершенно не нравилось. Но он хорошо знал, что его сын донельзя упрям, — в точности, как он сам. Декстер ясно дал ему понять, что настаивает на продолжении его научной карьеры, — Браво был историком-медиевистом, исследовал средневековые религиозные учения. И все-таки сын принял предложение Мюльманна, — очень выгодное, разумеется. Хорошо, что он хотя бы продолжал неукоснительно тренироваться. На этом Декстер сумел настоять.

И все-таки с того дня, когда Браво познакомился с Мюльманном, в воздухе запахло предательством. Чувствовал это только старший Шоу. Он все так же любил сына, но не мог не обвинять его. Браво был достаточно умен, чтобы заметить настроение отца, но, разумеется, ему неизвестны были истинные причины… Откуда он мог знать?

Шоу напряженно следил глазами за приближающейся официанткой. Девушка умело лавировала между тесно стоящими круглыми столиками, изящно покачивая стройными бедрами. Она подошла ближе. Не желает ли мистер сделать заказ? Он попросил немного подождать, и официантка упорхнула.

Больше всего на свете Шоу желал склеить ту трещину, что разделила их с сыном, причиняя ему куда больше страданий, чем мог предположить Браво. Сегодняшний день казался ему удачным для того, чтобы сделать первый шаг. Каждый год четвертого июля они собирались всей семьей за праздничным столом. Эту традицию, которой положила начало покойная жена Декстера Стефана, теперь поддерживала их дочь Эмма, старшая сестра Браво. В отличие от брата и отца, она до сих пор жила в их старом доме в Нью-Йорке. Зная характер сына, Шоу опасался давить на Браво и не пытался чересчур поспешно наладить отношения. Но теперь все изменилось… больше он не мог ждать. Обстоятельства — не по вине Декстера — складывались таким образом, что этот разговор должен был состояться как можно быстрее. Не так представлял он себе этот момент. Определенно не сегодня, не в такой спешке…

Он сделал все возможное, чтобы подготовить сына. А потом вмешался Джордан Мюльманн и все испортил. Он стал не только боссом Браво, но и его лучшим другом. Ничего. Браво скоро приедет, и все изменится навсегда. Если Декстер и испытывал сомнения относительно реакции сына, они были надежно заперты в самом дальнем углу сознания. Он прекрасно умел контролировать себя.

Декстер верил, что Браво справится с задачей, какой бы пугающе невыполнимой она ни казалась. Должен справиться. Официантка отошла от соседнего столика. Декстер увидел, как пересекает дорогу, направляясь к кафе, какой-то человек, и внутренне напрягся. Но незнакомец, ускорив шаги, поднял руку в приветственном жесте. Он прошел мимо Шоу, улыбаясь, обнял ожидавшую его женщину, и она прижалась к своему возлюбленному с неподдельной страстью. Так же, как Стеффи когда-то прижималась к нему…

«Не думай об этом», — приказал он себе. Но перед его мысленным взором уже появилась больничная палата, кровать, на которой, невероятно исхудавшая, лежала она, и медленно угасала на его глазах; а ему оставалось лишь смотреть на это в отчаянии и бессильной ярости… Какова цена жизни, когда живешь в ожидании смерти? Что может сравниться с подобными мгновениями?

Я есмь первый и последний, и живый; и был мертв; и се, жив во веки веков, аминь…

Снова и снова строчки Откровения возвращались, словно бумеранг. Если бы только Стеффи осталась жить, если бы… Но суждено было другое. Жена умерла у него на глазах, и его сердце, не выдержав, разбилось навсегда.

Ключи от ада и смерти…

Декстер увидел Браво, приближавшегося к столику, и у него екнуло в груди от волнения. Ничего… он был уверен, что поступает правильно. Остальное не имело значения.

Напиши, что ты видел, и что есть, и что будет после сего!

Он уже сделал это, выбрав способ, знакомый им с Браво лучше всего.



В то самое мгновение, как Браверманн Шоу увидел отца, сидевшего за столиком кафе под палящим солнцем, им овладели смешанные чувства. Маленький мальчик внутри него рвался помчаться вниз по тротуару, раскрыв руки, чтобы обнять отца. Подросток испытывал благодарность за выбранный для него родителем путь. Браво не забыл ничего из почерпнутых за годы увлекательной учебы знаний. Он до сих пор помнил восторг, овладевший им при взгляде на страницы толстой книги с восхитительными иллюстрациями, впервые раскрытой при нем отцом… помнил первое знакомство с тайнами, долгое время потом занимавшими его ум. Но взрослый Браво чувствовал, что им пытаются манипулировать, и ему хотелось бросить вызов тем качествам отца, которые он больше всего ненавидел. Потому они и встретились не как отец с сыном, а как движущая сила и недвижимый объект… «Этот термин — недвижимый объект — подходил как нельзя лучше, — подумал Браво, — для человека, чья жизнь и поступки с трудом поддавались объяснению».

— Отец!

Декстер Шоу поднялся на ноги.

— Рад тебя видеть, Браво.

Они пожали друг другу руки, церемонно и довольно неловко, и присели за столик.

Браверманну Шоу исполнилось тридцать лет. Он был выше своего отца на целую голову и чуть стройнее, при этом имел широкие плечи и длинные сильные ноги пловца. Он был очень привлекателен. Темные вьющиеся волосы обрамляли лицо, ярко-голубые глаза смотрели на мир с характерным цепким выражением ученого-исследователя, а не финансового консультанта. Эмма придумала ему прозвище «Браво», когда ей было шесть, а ему — четыре. Так оно и повелось.

Взглянув на почти нетронутую чашку кофе с молоком, Браво поинтересовался:

— Что, кофе чересчур хорош, отец?

Был ли его ироничный тон попыткой разрушить повисшее между ними тягостное молчание или же способом психологической самозащиты, Браво и сам толком не знал.

Как бы то ни было, его слова резанули слух Декстера. В который раз он почувствовал себя хищной птицей с взъерошенным в ожидании боя оперением. А ведь он, видит бог, предпочел бы, чтобы перья оставались на месте… особенно теперь.

— Зачем ты это делаешь?

Браво подозвал официантку.

— Что именно?

— Провоцируешь меня.

Браво заказал двойной эспрессо. Когда официантка ушла, он произнес:

— Мне показалось, мы оба провоцируем друг друга. — Он встретился взглядом с отцом. — Разве тебя это не развлекает?

— Должен признать, что нет.

Принесли эспрессо. Прошло полгода с тех пор, как сын с отцом виделись в последний раз. Едва уловимая печаль, сожаление о длительной разлуке отражались на лицах обоих, и состоявшийся обмен колкостями лишь подчеркивал это. Они общались с трудом, как это свойственно людям очень похожим. Мать Браво, всегда умевшая примирить их, умерла десять лет назад, и с тех пор между ними частенько проскакивали искры. Так было всегда… еще до появления Джордана Мюльманна. Но само существование Джордана, казалось, усугубляло конфликт, возможно, потому, что он был французом. Браво хорошо знал, что французов Декстер недолюбливает. «Мы оба упрямы, как мулы, — подумал Браво. — И вдобавок самоуверенны, вспыльчивы и непримиримы».

Декстер немного подвинулся к Браво.

— Я хотел бы поговорить с тобой о твоем будущем.

«Нет, — подумал Браво, — в очередной раз я этого не выдержу».

— Отец, ты все время пытаешься говорить со мной о моем будущем. Я уже не мальчик, чтобы покорно выслушивать эти лекции…

— Во-первых, учиться никогда не поздно. А во-вторых, я не намерен читать тебе лекцию. Я хочу сделать тебе предложение.

— Государственный департамент поручил тебе заниматься вербовкой кадров?

— Государственный департамент здесь ни при чем. — Декстер наклонился вперед и произнес, понижая голос:

— Помнишь, чему ты учился?

Упрямо отгораживаясь от отца, не желая даже прислушиваться к его словам, Браво взглянул на часы.

— Мы опаздываем, отец. Эмма наверняка уже беспокоится, недоумевая, что же могло с нами случиться. Кроме того, я так торопился сюда из аэропорта, что не успел купить ей подарок.

Декстер откинулся на спинку стула и бросил на сына свирепый взгляд.

— Знаешь, что я думаю? Мюльманн намеренно отправил тебя в Брюссель.

Браво вскинул голову, словно охотничья собака, почуявшая дичь.

— Вот только не надо снова начинать…

— Мюльманн прекрасно осведомлен о нашей семейной традиции.

Браво рассмеялся.

— И что же, ты полагаешь, что он все подстроил? Организовал международное совещание исключительно ради…

— Не надо утрировать. Но он мог послать в Брюссель кого-нибудь другого.

— Джордан мне доверяет, отец.

Оба замолчали, подавленные тягостным ощущением. Обвинение не было высказано вслух, но незримо повисло в воздухе. Со стоянки на улицу выехала машина, встреченная недовольными гудками. Подъехал грузовик, доставляющий продукты, двери фургона распахнулись с резким металлическим лязгом.

Декстер Шоу вздохнул.

— Браво, давай заключим перемирие. Нам необходимо поговорить. Это срочно. За последнюю неделю в мире многое изменилось…

— После ужина, отец.

— Я же сказал — это срочно.

— Я слышал.

— Я не хотел бы, чтобы Эмма…

— …случайно услышала. Разумеется. Мы с тобой отправимся на прогулку вдвоем, и ты сможешь спокойно говорить о чем угодно.

Декстер покачал головой.

— Браво, речь идет не о «чем угодно». Ты должен понять…

— Уже поздно, и с каждой минутой становится все позднее. — Браво встал, положив на столик купюру. — Поезжай к Эмме без меня, мне еще нужно найти для нее подарок.

— Я хотел бы, чтобы мы поехали вместе.

— Чтобы она разозлилась на нас обоих? — Браво покачал головой. — Давай, пап, поезжай.

Браво направился было прочь, но Декстер схватил его за руку. Ему так много нужно было сказать сыну, обсудить с ним столько важных вопросов, но драгоценные мгновения уходили впустую, гулом набата отдаваясь в голове. Сегодня им просто необходимо было снова почувствовать себя близкими людьми, а вместо этого между ними разверзлась пропасть, — по его, Декстера, вине. Он слишком долго оберегал Браво от предназначенного ему тяжкого бремени, и вот чего в результате добился! Браво только утвердился во мнении, что отец ему не доверяет и вдобавок пытается использовать в своих личных неведомых целях. Хранить молчание, лгать или говорить правду? Как сложно бывает выбрать…

Он сделал выбор много лет назад и только сейчас осознавал глубину своей ошибки. А ведь Стеффи предупреждала его, что так оно и будет; Стеффи знала и его, и своего сына лучше, чем кто бы то ни было… Она умоляла Декстера не впутывать Браво в свою тайную жизнь. Она убеждала, плакала, наскакивала на него, не желая смиряться; но он не изменил решения, несмотря ни на что. Дорогая моя Стеффи, где бы ты сейчас ни была, пожалуйста, прости меня… Нет, Стеффи так и не простила его, хотя Шоу знал, что она любила его всем сердцем и всей душой. Но она боялась другого Декстера Шоу, жесткого, властного, непреклонного; того Декстера, что мог исчезнуть на несколько дней или на месяцы, покинув ее ради мира, о котором она могла лишь смутно догадываться. В конце концов, подавленная, бесконечно уставшая от постоянного напряжения, она сказала ему: «Вы как вековые скалы, — все вы. Бескровные, бесчувственные… Никакой надежды. Никакого движения вперед, никаких изменений. Вот на что ты обрекаешь Браво…»

Слезы навернулись на его глаза. Он застыл на месте, парализованный неожиданно нахлынувшими эмоциями. У него был шанс все изменить, но он его упустил. Жребий был брошен, он поставил не на ту карту и проиграл. Он понял это в момент очередного озарения; помнится, Стеффи никогда не понимала этой его способности, а он не умел ей объяснить. В его мире свободный выбор был всего лишь опасной иллюзией, происками дьявола…

— Черт побери, Браво!

На мгновение Браво испугался, — отец в жизни не произносил ничего подобного. Чем бы ни было вызвано такое поведение, Браво понимал, что это наверняка что-то серьезное. Но у них совершенно не было времени! Браво медленно и осторожно высвободил руку.

— Я скоро приеду, и мы обязательно поговорим. — Он произнес это мягким, примирительным тоном. — Обещаю, отец.

Декстер Шоу помедлил, затем обессиленно кивнул и, отвернувшись, двинулся к тротуару. Браво наблюдал, как отец переходит улицу, а потом отправился в другую сторону. Неожиданно он понял, что понятия не имеет, какой подарок стоит преподнести Эмме. Вот отец всегда безошибочно угадывал, что понравится его детям… Несмотря на оставшийся на душе неприятный осадок после очередной попытки отца надавить на него, Браво решил на время забыть о самолюбии и, уворачиваясь от машин, помчался через Шестую авеню. К тому времени, как он оказался на другой стороне улицы, Декстер уже поднимался по ступеням из песчаника. Браво окликнул его, но Шоу уже скрылся за внешней дверью.

Браво побежал быстрее, надеясь привлечь внимание отца прежде, чем Эмма успеет открыть внутреннюю дверь и впустить его. Он вскочил на первую ступеньку… и в этот момент раздался взрыв. Из окон выбило стекла, тяжелая внешняя дверь сорвалась с петель и врезалась прямо в Браво. Вместе с дверью он отлетел на несколько метров и упал прямо посреди проезжей части.

Раздался пронзительный, словно крик ворона, визг тормозов, невнятный шум, нарастающий гул чьих-то взволнованных голосов, но Браво, потерявший сознание, оставался равнодушен к окружившему его хаосу.



«Нет, неверно», — в который раз повторил отец.

Девятилетний Браво поднял на него пытливые голубые глаза под взъерошенной челкой. «Где я сделал ошибку?» — «Дело не в ошибке». Декстер Шоу опустился на колени рядом с сыном. «Послушай, Браво. Я хочу, чтобы ты научился использовать не только свой ум, но и душу. Разум позволяет добиться многого. Но самые важные уроки, которые преподносит нам жизнь, никогда не обходятся без потерь и поражений». Отец бросил взгляд на заданную им сыну головоломку. «Ошибка — нечто поверхностное. Внутри, под поверхностью, где лежит сокровенная суть неудачи, ее сердцевина, — вот где ты должен искать в первую очередь».

Даже если Браво понял и не все слова, произнесенные отцом, он уловил смысл. «Сокровенная суть, сердцевина», — повторял он про себя новые выражения, необычные и красивые, словно драгоценный камень, который он однажды увидел в витрине ювелирного магазина: переливающийся глубокими цветами, многогранный, таинственный. Да, Браво понял отца, почувствовал значение его слов; для него они были живыми, осязаемыми и близкими, как биение сердца. Он знал, чего хочет от него отец, и, разумеется, сам этого хотел.

«Когда-нибудь я проявлю свою сокровенную суть», — подумал он, направляя все силы разума и души на решение задачи, изобретенной для него блестящим умом отца…

Острая боль пронзила тело, заволакивая сознание; Браво почувствовал, как его уносит куда-то, и начал яростно сопротивляться. Он боролся изо всех сил, больше всего на свете желая остаться рядом с отцом и решить головоломку, потому что такие задачи удивительным, загадочным образом сближали их. Но следующая волна боли захлестнула его с головой, лицо отца превратилось в маску из блестящей ртути, отдаляясь, уплывая прочь в тумане, полном голосов, собравшихся вокруг него, галдящих, будто стая воронов…

— Наконец-то. Приходит в себя.

— Пора бы уж.

Голоса доносились словно из-за толстой мягкой стены. Браво почувствовал запах мужского одеколона, перебивающий другой, странный, сладковатый… Его замутило, к горлу подступила тошнота. Чьи-то сильные руки приподняли его. Браво пытался сопротивляться, но сил не было. Он был не в состоянии удержать в голове разом больше одной простой мысли, мозг просто-напросто отказывался думать.

Открыв глаза, Браво обнаружил перед собой две фигуры неопределенных очертаний. Постепенно зрение прояснилось, и фигуры превратились в двух склонившихся над ним мужчин. Старший из незнакомцев, одетый в белый халат — очевидно, врач, — был худощав и невысок, с очень темной кожей и лицом индейца. Второй, лет на десять моложе, обладал помятой физиономией и облачен был в не менее помятый, сильно запачканный костюм-двойку. Браво заметил, что на пиджаке оторвана одна манжета. От него волнами исходил запах одеколона.

— Как вы себя чувствуете? — с легким акцентом спросил врач. Он чуть склонил голову набок, словно один из привидевшихся Браво воронов. Темно-карие, почти черные глаза внимательно следили за экранами приборов над головой у Браво. — Пожалуйста, мистер Шоу, если вы меня слышите, скажите что-нибудь.

Упоминание собственного имени подействовало на Браво как выплеснутая в лицо пригоршня холодной воды.

— Где я? — Собственный голос показался ему незнакомым, неестественно низким.

— В больнице Святого Винсента, — ответил врач. — У вас сильные ушибы, ожоги в нескольких местах и, безусловно, сотрясение мозга. Но, к счастью, ничего не сломано и вообще нет существенных повреждений.

— Как давно я здесь нахожусь?

Врач взглянул на часы.

— Вас доставили в больницу почти двое суток тому назад.

— Двое суток? — Браво поднял было руку к уху, но тонкие пальцы доктора предостерегающе сжали его запястье. — Звуки доносятся словно издалека… и звон в ушах…

— Вы находились очень близко к месту взрыва, в результате частично потеряли слух, — сказал врач. — Уверяю вас, это совершенно нормальная реакция. Я рад, что вы наконец очнулись. Надо сказать, вы заставили нас всех поволноваться.

— Эта чертова дверь спасла вам жизнь, мистер Шоу, факт! — вступил в разговор второй мужчина. Он говорил с сильным нью-йоркским акцентом.

И тут Браво все вспомнил, — как бежал по Шестой авеню, поднимался по истершимся от времени каменным ступеням, вспомнил кошмарный взрыв… потом пустота. Неожиданно все вокруг показалось Браво плоским, нарисованным; он почувствовал себя совершенно опустошенным, выпотрошенным невидимой огромной рукой…

Доктор нахмурился.

— Мистер Шоу, вы слышали? Через несколько дней слух полностью восстановится…

— Я слышал. — Браво отнесся к словам врача со стоическим спокойствием, почти безразлично. — Что с моим отцом?..

— Он… ему не так повезло. Соболезную, мистер Шоу, — сказал помятый тип.

Браво закрыл глаза. Комната закружилась, ему стало тяжело дышать.

— Я же предупреждал вас! Слишком рано! — Возмущенный голос доктора раздавался откуда-то сверху. Браво почувствовал, как по телу разливается тепло и спокойствие.

— Расслабьтесь, мистер Шоу. Я просто ввел вам немного валиума.

Он не хотел, он мучительно боролся и с начинающим действовать валиумом, и со слезами, которые жгли веки и стекали по его щекам на глазах у этих совершенно чужих ему людей. Боже, как я могу расслабиться! Нужно узнать…

— Моя сестра, Эмма, она жива?

— Она в палате на этом этаже, через холл. — Помятый вытащил блокнот и простой карандаш. Никаких карманных компьютеров.

— Не волнуйтесь за нее. Вообще не нужно ни о чем волноваться, вам это вредно, — успокаивающе проговорил доктор.

— Мне нужно остаться с ним наедине на какое-то время, — резко проговорил помятый. Последовала короткая перепалка, на которую Браво почти не обратил внимания, пребывая на грани между явью и забытьем. Мятый пиджак определенно побеждал.

Когда Браво снова очнулся, незнакомец внимательно наблюдал за ним немного покрасневшими, блестящими карими глазами. На плечах ткань темного костюма засыпала перхоть, словно пепел пожара. Или взрыва…

— Позвольте представиться, мистер Шоу. Детектив Сплейн. — Он вытащил удостоверение. — Полицейское управление Нью-Йорка.

За дверью послышались голоса. Один явно принадлежал недовольному чем-то пожилому человеку. Раздался скрип колес с резиновыми рессорами, и голоса постепенно стихли. Браво молчал, пока тишина не стала невыносимой.

— Вы уверены, что… Может быть, это какая-то ошибка?

Детектив вытащил два фотоснимка и передал их Браво.

— Боюсь, он попал почти в эпицентр, — тихо сказал он.

Браво смотрел на фотографии отца, — вернее, того, что от него осталось. Один из снимков, ужасающе четкий, был сделан с близкого расстояния. Снимки выглядели нереальными. Словно жуткая шутка по случаю Дня Всех Святых… У Браво помутилось в глазах от нахлынувшего горя и чувства безысходности. Снова выступили непрошеные слезы.

— Простите, но я обязан задать этот вопрос. Это ваш отец? Декстер Шоу?

Ему понадобилось очень долгое время, чтобы выдавить из себя это слово, и в горле тут же мучительно запершило, точно он охрип от долгого крика.

— Да.

Сплейн кивнул, убрал фотографии и отошел к окну. Он стоял там, безмолвный, как часовой на посту.

Браво вытер глаза тыльной стороной ладони.

— Как… как Эмма? — Спрашивать было страшно.

— Врач говорит, ее жизнь вне опасности.

Слова детектива немного успокоили Браво, но потом боль утраты снова захлестнула его, заслонив весь мир. Он услышал, как царапнули пол ножки стула. Открыв глаза, он увидел, что детектив сидит у изголовья кровати, терпеливо наблюдая за ним. Заметив, что Браво пришел в себя, Сплейн произнес:

— Понимаю, мистер Шоу, вам сейчас трудно об этом говорить, но, поймите, вы — единственный свидетель.

— А как же моя сестра?

— Я уже сказал вам.

— «Ее жизнь вне опасности». Что это означает?

Сплейн вздохнул и провел огромной ладонью по усталому лицу.

— Пожалуйста, мистер Шоу. Расскажите мне все, что помните.

Он сидел очень тихо, ссутулившись, направив все свое внимание на лежащего на постели человека.

— Не раньше, чем вы расскажете мне, что с Эммой.

— О боже, да с вами, однако, непросто. — Сплейн глубоко вздохнул. — Что ж, ладно. Она потеряла зрение. Ослепла.

Сердце Браво мучительно заныло.

— Ослепла?!

— Врачи сделали все, что можно было сделать. Говорят, либо зрение к ней вернется через неделю-другую, либо она так и останется слепой.

— О господи.

— Вот поэтому я и пытался пока что избежать разговора о вашей сестре. — Сплейн подался вперед. — Надеюсь, вы не станете снова терять сознание.

Твердыми, как стальные пинцеты, пальцами он повернул лицо Браво к себе и устремил на него напряженный взгляд. Левый глаз детектива слегка косил, словно после былой серьезной травмы. Браво, почувствовав настроение собеседника, заставил себя подчиниться ему и отойти от грани, за которой были только отчаяние и паника. Его отец мертв, Эмма потеряла зрение, и все это за одно короткое мгновение! Это было чересчур. Браво не мог смириться с тем, что это правда. Где-то за пределами этой комнаты должна существовать другая реальность, в которой его отец остался жив, Эмма не ослепла, главное — суметь найти дорогу…

— Мистер Шоу, я прошу вас рассказать о том, что произошло. Это важно. Пожалуйста.

— Хорошо, — едва слышно ответил Браво. — Я понимаю.

Он попытался как можно подробнее описать ту короткую цепочку событий, что предшествовала взрыву.

Когда он закончил, Сплейн заметил:

— Честно говоря, я догадывался, что ничего особенного вы мне не расскажете.

— Так зачем же вы так упорно стремились со мной поговорить?

— Ну, надо же мне было покончить с этим делом. Иначе я был бы по уши завален бессмысленной бумажной работой.

Браво почувствовал, как внутри поднимается волна гнева.

— Вы знаете, по какой причине произошел взрыв?

— Утечка газа в подвале. Здание было старое, возможно, какая-то неисправность в системе отопления… Пожарное управление сейчас занимается этим вопросом. — Карандаш детектива Сплейна завис в воздухе над страницей блокнота. — И вот еще — кто такой Джордан… — Сплейн бросил беглый взгляд на свои записи, — Джордан Мюльманн? Он по два раза на дню звонит, чтобы справиться о вашем здоровье.

— Он мой начальник и мой друг.

— Именно это он мне и сообщил. Хорошо. Вы ничего больше не хотите мне рассказать?

Браво покачал головой.

— Тогда мне здесь делать больше нечего. — Сплейн захлопнул блокнот с видом выполнившего свой долг человека. — Поправляйтесь, мистер Шоу.

— И все? Вы что, вот так и закончите расследование?

Сплейн пожал плечами.

— По правде говоря, мистер Шоу, большая часть расследований именно так и заканчивается. Мы с вами находимся в огромном городе, где миллионы людей скрываются в тени, избегая света, и пробираются по сточным канавам, как гигантские личинки. Вот с такими личинками я и разбираюсь, — день за днем, каждый день. Ваше дело, поверьте мне, совершенно ясное и уж точно не настолько отвратительное, как то дерьмо, в котором обычно приходится копаться. Клянусь вам, я порой вижу такое, от чего кого угодно вывернет наизнанку, а самый неисправимый оптимист станет законченным циником. — Он поднялся со стула. — Я, как уже говорил, искренне соболезную вам, но мне пора идти туда, где мое присутствие действительно необходимо.

Браво, все еще под действием успокоительного, перевернулся в постели. Он хотел задать какой-то вопрос детективу… Какой же?

— Погодите! Вы говорили с моей сестрой?

Но Сплейн уже ушел.



Браво откинулся на подушки; у него кружилась голова. Он закрыл глаза, и перед его мысленным взором снова появился отец. «Самые важные уроки, которые преподносит нам жизнь, никогда не обходятся без потерь, — сказал Декстер Шоу, положив руку на вспотевший от напряжения лоб сына. — Не забывай того, что я тебе рассказал».

С возгласом досады Браво вытащил из вены капельницу с валиумом и выпутался из проводов, идущих к приборам наблюдения. Сел на край высокой кровати, свесил вниз ноги и попытался встать. Пол показался ему ледяным, когда он коснулся его босыми ступнями. Осторожно перенеся вес тела на ноги, Браво вынужден был ухватиться за спинку кровати, чтобы не упасть. Сердце прыгало в груди, как сумасшедшее, а кости и мышцы, казалось, просто растворились за эти жуткие сорок восемь часов, проведенных в беспамятстве на больничной койке.

Каким-то чудом он сумел добраться до двери, где и встретился лицом к лицу с сердитой медсестрой. Она немедленно раскудахталась, словно встревоженная наседка.

— Ну что же вы такое делаете, мистер Шоу! Немедленно возвращайтесь в постель! — У медсестры был широкий нос, волевая челюсть и кожа цвета кофе с молоком.

Она вознамерилась развернуть его лицом к кровати, но Браво опередил ее, проговорив:

— Я хочу видеть сестру.

— Боюсь, это не…

— Прямо сейчас.

Он в упор смотрел на женщину, пока она не поняла, что загнать обратно его не удастся.

— Да вы только посмотрите на себя! Слабенький, точно новорожденный младенец, даже ходить толком не можете! — Он по-прежнему молча смотрел на нее, и этот взгляд не позволял ей уйти. Наконец сестра сдалась и привезла кресло-каталку. Браво уселся на сиденье, и она покатила кресло по коридору.

Возле двери в палату Эммы Браво поднял руку.

— Я не хочу появляться перед сестрой в таком виде. Позвольте, я встану и войду сам.

Сиделка вздохнула.

— В теперешнем состоянии, мистер Шоу, она не заметит разницы…

— Возможно, — ответил он, — но я-то замечу.

Он поднялся, опираясь на подлокотники. Медсестра стояла рядом со скрещенными на груди руками, наблюдая за ним. Браво ухватился за косяк двери и медленно вошел в комнату.

Эмма лежала на кровати. Выглядела она ужасно. Не только глаза, но вся верхняя часть лица была плотно перебинтована. Он присел на краешек кровати, вспотев от усилий и волнения. Сердце стучало с такой силой, что, казалось, еще чуть-чуть, и оно переломает ребра.

— Браво. — Голос Эммы, мягкий, музыкальный, богатый оттенками, словно палитра художника, нарушил тишину палаты. Она произнесла одно-единственное слово, и оно уже звучало, словно песня.

— Я здесь, Эмма.

— Слава богу, ты жив. — Она нащупала его руку и горячо пожала. — Сильно тебе досталось?

— Нет. По сравнению с… — Он проглотил оставшуюся часть фразы.

— По сравнению со мной. Верно?

— Эмма!

— Не надо. Не жалей меня.

— Это не жалость.

— Правда? — резко сказала она.

— Эмма, ты имеешь полное право…

— Да брось ты, Браво! — Она отвернулась. — На кого мне обратить свой гнев? Кто сделал со мной это? — Она покачала головой. — Отвратительно. Нет, хватит с меня страха, злости и жалости к самой себе.

Огромным усилием воли она заставила себя улыбнуться, и комнату словно озарил солнечный свет. Браво моментально увидел сестру такой, какой она выходила на сцену: гордо поднятая голова, светлые волосы, большие зеленые глаза и нежно очерченные яркие губы на лице с высокими тонкими скулами, так похожем на лицо их матери… Она пела, протянув руку вперед, и Браво, слыша прекрасные звуки арий Пуччини, даже не сомневался, что маэстро, сочиняя свою музыку, мечтал именно о таком ее исполнении.

— Я провела два дня в мучительном ожидании, пока ты не пришел в сознание. Мне так хотелось оказаться рядом, услышать твой голос… — Она снова взяла его за руку. — Ты рядом, Браво, и я счастлива. Мою бесконечную ночь рассек луч света. Даже в самые черные, худшие мгновения мне удавалось забыть о себе, чтобы помолиться о твоем выздоровлении, и Бог услышал мои молитвы: ты поправляешься… Браво, я хочу, чтобы ты верил, если не ради себя, то ради меня.

Верил? Верил во что? — спросил он сам себя. Отец определенно хотел о чем-то ему рассказать, о чем-то очень важном, а Браво не смог забыть, не смог простить ему… и теперь никогда уже не узнает. Он стиснул зубы. Разве умение прощать — не главная составляющая веры?

— Эмма, отец мертв, и ты… — к горлу подкатил едкий комок, и Браво не смог договорить.

Она мягко сжала теплыми ладонями его лицо, как делала в детстве, когда Браво был расстроен или перевозбужден, и прижалась своим лбом к его лбу.

— Перестань и послушай меня, — проговорила она своим мелодичным голосом, — я знаю, у Господа есть план для всех нас, но невозможно разгадать Его замысел, когда ты охвачен гневом и бесконечно жалеешь себя.

Браво почувствовал, как вздымаются со дна души и, кипя, подступают к горлу неизбывные горечь и тоска.

— Эмма, что произошло?

— Я не знаю. Если честно, я совершенно ничего не помню, — она пожала плечами. — Возможно, это и к лучшему.

— Если бы я хоть что-то вспомнил… хотя бы что-то…

— Детектив сказал, была утечка газа. Авария. Перестань об этом думать, Браво.

Но он не мог перестать думать и не мог объяснить сестре, почему.

— Помоги мне добраться до ванной, Браво, — попросила Эмма, отвлекая его от размышлений.

Когда Браво поднялся, выяснилось, что он уже лучше держится на ногах. Они добрались до ванной без происшествий. Браво видел, что Эмма неплохо справляется, несмотря на то, что с ней произошло. Неужели сестру поддерживает ее вера, глубокая, чистая, сильная, словно первый весенний ручей?

— Давай, заходи, — сказала она, втаскивая его в ванную комнату; он не успел возразить. Эмма закрыла дверь и разжала ладонь. Браво увидел пачку сигарет и крошечную зажигалку.

— Я подкупила Марту. — Марта была личным ассистентом Эммы.

Эмма присела на краешек унитаза и закурила. Глубоко затянувшись, она задержала дыхание. Через какое-то время, выдохнув, она со смешком проговорила:

— Ну вот, теперь ты знаешь мой секрет, Браво. Загадочную глубину моему голосу, по которой сходят с ума критики, придает сигаретный дым… — Она покачала головой. — Неисповедимы пути Господни.

— Зачем Господу мог понадобиться этот взрыв?

Эмма встала.

— Браво, я слышу гнев в твоем голосе, его не скрыть. Не знаю, слышишь ли ты сам, но это звучит ужасно. У тебя такой чудесный голос, а гнев искажает, уродует его…

— Это у тебя чудесный голос, Эмма.

Она провела по его щеке подушечками пальцев.

— У нас обоих это от мамы. Может быть, — может быть — мне досталось чуточку больше…

— Я знаю, ты думаешь, я был любимцем отца, а ты — нет, — выпалил Браво то, что было у него на душе.

— Нет, Браво. Он любил и меня, но вы с ним… как сказать… Вас объединяло нечто большее. И мне было обидно видеть, что вы двое ближе друг другу, чем мне, — она повернула к нему лицо. — Ты плакал? Знаю, плакал… — Она провела кончиками пальцев по бинтам на лице. — Я завидую тебе. Мне недоступна такая роскошь.

— Ох, Эмма!

— Первые несколько часов после того, как я узнала, что произошло, были самыми ужасными. Я чувствовала, что падаю в бездонный черный колодец… Но вера — это дерево, простирающее над нами новые ветви даже во время бури. И в свое время на этих ветвях появляются плоды. Вера была мне опорой, посреди кромешного хаоса вера придавала смысл моему существованию. Та вера, что сближает людей перед лицом испытаний. — Она снова затянулась, уже не так глубоко. — Как бы мне хотелось, чтобы ты понял, Браво! Когда веришь, отчаянию не одолеть тебя. Конечно, я горюю из-за смерти отца. Я глубоко потрясена. Вместе с ним погибла часть меня самой, я никогда не обрету ее вновь. Это ты понимаешь, я знаю. Но знаю я и то, что и его гибель, и моя слепота, временная или нет, не случайны. Есть причина. Есть высший замысел, Браво. Я вижу это, и для этого мне не нужно обычное зрение.

— Для исполнения высшего замысла отец должен был погибнуть при взрыве, а мама — медленно угаснуть на больничной койке?

— Да, — медленно и твердо ответила Эмма. — Хочешь ты признавать это или нет, это так.

— Как ты можешь быть так уверена? Эта твоя черта всегда была недоступна моему пониманию, Эмма. Что, если твоя вера — всего лишь иллюзия, и нет никакого высшего плана? Тогда нет никакого смысла в том, что…

— Просто мы с тобой пока не видим смысла.

— Вера. Слепая вера. Подделка, такая же, как прочие способы отгородиться от неизбежного. — Браво вспомнил слова детектива Сплейна, и ладони его сжались в кулаки. — Как можно, живя в таком мире, не стать циником?

— Твой цинизм — всего лишь прикрытие. Ведь на самом деле «цинизм» — синоним слова «разочарование», — мягко сказала Эмма. — Мы тратим столько времени на попытки управлять течением нашей жизни, но тщетно, ибо над чем мы властны? Почти ни над чем. И все же мы пытаемся достичь недостижимого, даже понимая, что усилия напрасны. Что может заполнить эту пустоту между желаемым и действительным, скажи мне, Браво? Нет ответа. Но послушай, послушай меня, когда я свободна от всего, что опутывает нас, когда я пою, — я знаю.

Недокуренная сигарета догорела до конца. Эмма выбросила ее в унитаз; должно быть, пальцам стало горячо. Сигарета зашипела и погасла.

— Пусть я потеряла зрение, но у меня осталось самое драгоценное, что есть, — мой голос. И это настоящее чудо.

Он обнял ее и крепко прижал к себе, как делал с тех пор, как себя помнил.

— Если бы я мог верить, как ты…

— Вере нужно учиться, как и всему в жизни, Браво, — прошептала она ему на ухо. — Надеюсь, однажды ты обретешь ее…

В его душе звучал голос погибшего отца: «Внутри, под поверхностью, где лежит сокровенная суть неудачи, ее сердцевина — вот где ты должен искать в первую очередь…»

Глава 2

— Браво, как хорошо, что ты позвонил! — послышался в трубке голос Джордана Мюльманна, когда Браво наконец набрал его номер. — Я с ума сходил от беспокойства!

— Прости. Из-за сотрясения я не слишком быстро соображаю… — сказал Браво.

— Да-да, я понимаю… Насколько мне известно, ты уже более или менее в порядке?

— Со мной все прекрасно. — Браво шел по улице к своему банку. Он достаточно окреп, и его выписали из больницы. Он собирался покинуть Нью-Йорк в ближайшее время. Оставалось только одно дело, которое занимало его мысли, — кроме, разумеется, Эммы.

— Браво, у тебя не может быть все прекрасно, — сказал Джордан. — Я все понимаю.

— Ты прав. Разумеется.

— Это не просто слова, mon ami.[2] Я действительно это чувствую. Ты для меня как член семьи, Браво, ты ведь знаешь.

Конечно, Джордан понимал его. Он был шестью годами моложе Браво, но тем не менее они сразу же подружились. Как-то во время дружеской попойки в Риме они разговорились по душам, и Джордан рассказал, что потерял отца в детстве и до сих пор скорбит о нем. Он знал, что такое семья и каково это — лишиться близкого человека. Неожиданно Браво ощутил, как ему не хватает Джордана и привычной жизни в Париже. Они проводили вместе много времени, очень сблизившись за последние четыре с небольшим года, так, словно действительно были братьями.

— В этом я не сомневаюсь, Джордан.

На углу улицы, облокотившись на капот патрульной машины, отдыхал полицейский, попивая кофе из бумажного стаканчика. Напротив Браво, на другой стороне улицы, весело возилась с собакой маленькая девочка; за их игрой наблюдала ее мать. Неподалеку стояли, держась за руки, юноша и девушка, оба белокурые и голубоглазые. Молодой человек был в черной рубашке и черных брюках, девушка — в коротенькой юбочке и майке.

— Послушай, — продолжил Браво, — я буду дома через пару дней. Хочу вернуться к работе.

— Ни за что. У тебя сейчас есть более важные дела.

С трудом выстроенную плотину самообладания прорвало, и глаза Браво мгновенно наполнились слезами.

— Мой отец мертв… сестра ослепла. Это какой-то страшный сон, Джордан…

— Знаю, mon ami. Я всем сердцем соболезную тебе, и Камилла тоже. — Камилла Мюльманн, мать Джордана, была его консультантом и незаменимым человеком в «Лузиньон и K°». — Она просила передать, что скорбит вместе с тобой.

— Камилла очень добра, как и всегда. Поблагодари ее от меня, — сказал Браво.

— Делай, что нужно, и не беспокойся о времени. Я хочу как-то поддержать тебя. Если я чем-то могу помочь, пожалуйста, сразу же дай мне знать.

Девушка в короткой юбке рассмеялась в ответ на какую-то реплику своего друга, после чего бросила взгляд на Браво. Лицо ее напоминало мордочку голодной кошки.

— Спасибо, Джордан. Я ценю… все, что ты для меня делаешь.

— Брось. Жаль, что я не могу сделать больше.

Влюбленная парочка остановилась возле полицейского, и они принялись о чем-то толковать, но девушка по-прежнему смотрела на Браво. Она тайком улыбнулась ему своей кошачьей улыбкой за спиной у своего приятеля.

Они ушли, а эта улыбка не выходила у Браво из головы.

— Я до смерти за тебя испугался, ясное дело. Что бы я делал, если бы ты погиб? Послушай, mon ami, улаживай спокойно все дела, мы какое-то время сможем обходиться без тебя. И, Браво, прошу тебя, если что-то будет нужно — сразу же звони. Я чувствую себя совершенно бесполезным здесь, в Париже, так далеко от тебя. Если бы я хоть чем-то мог помочь, это было бы хорошо для нас обоих.

Браво подошел к банку.

— Мерси, Джордан. Даже просто от разговора с тобой… ты ведь все понимаешь. Знаешь, мне стало гораздо легче.

— Тогда я доволен. Bon, a bientot, mon ami.[3]