В конце дороги на солидной ограде висела написанная от руки табличка. Мартин остановил машину, чтобы открыть ворота, и я не могла не отметить его твердую решительную походку – этот мужчина всем своим видом излучал уверенность в себе. Я опустила пониже голову, чтобы через лобовое стекло прочитать надпись на табличке… И, пораженная, перечитала еще раз:

LA PURI

Моим именем отец назвал свою асьенду[15].

* * *

Отцовский особняк – вернее сказать, дворец, ибо это было единственным словом, подходящим к представшему предо мной величественному сооружению, – оказался самым прекрасным зданием, что я только видела в своей жизни. Это было двухэтажное, выстроенное на века, монументальное строение со ставнями и балконами по всему периметру, выкрашенное в малиновый, розовый и кремовый тона. Дорические колонны вдоль широкого портика поддерживали второй этаж. С балконов свисали керамические кашпо с папоротниками и голубыми орхидеями. Пол галереи крыльца был выложен чудесной мозаикой кораллового цвета, идеально гармонирующего с цветом стен. В тени портика сидела молодая леди с фарфоровой чашечкой в одной руке и книжкой в другой.

Мартин припарковался перед домом, и оба мои спутника тут же вышли из машины. Спустя мгновение они обернулись, с недоумением глядя на меня. Я же, как дурочка, все это время сидела, ожидая, когда мне откроют дверь – просто по женской привычке! Извернувшись, я открыла себе дверцу машины сама и выбралась наружу.

Дама на крыльце носила широкую, цвета слоновой кости шляпу, тенью скрывавшую ей половину лица. Шелковое платье в жемчужных тонах было длинным, пышного покроя и очень походило на те шикарные платья, которые я видела на самых богатых покупательницах, когда-либо забредавших в мое шоколадное кафе. На плече у женщины пристроился белый какаду с длинным хвостом, как будто призванный не оставлять сомнений в демонстративности этого белого облачения хозяйки.

Подойдя к крыльцу поближе, я заметила, что у отдыхавшей там женщины глаза моего отца. Взрослея, я запоминала каждую черточку отцовского лица по портрету, стоявшему у нас на каминной полке.

Должно быть, это была одна из моих сестер.

Заметив нас, женщина поднялась, чтобы поприветствовать гостей. Какаду остался неподвижен, разве что на голове у него чуть приподнялся желтоватый хохолок.

– Здравствуйте, донья Анхелика, – приблизился к хозяйке Аквилино и поцеловал ей руку.

Она как будто была на пару лет младше меня. Фигурка ее была стройной и худощавой, с длинной лебединой шеей. В каждом ее движении чувствовалась грация – начиная с того, как она повернула голову, вглядываясь в нас (в меня в особенности), и заканчивая тем, как она протянула мне длинные тонкие пальцы, чтобы я могла поцеловать ей руку, когда Аквилино должным образом представил нас друг другу. У меня в голове не укладывалось, как столь хрупкая аристократичная особа может жить в такой сельской глуши. Ей место было в Мадриде или в Париже – но уж точно не в подобном захолустье.

Зардевшись, я поцеловала сестре руку. Это было для меня настолько неестественным жестом! Единственный, кому я когда-то в жизни целовала руку – это приходской священник (и то лишь потому, что меня заставила это сделать мать). Присматриваясь к моему лицу поближе, Анхелика чуть приподняла одну бровь. Я же надвинула пониже канотье, пытаясь максимально укрыться.

Когда Аквилино обмолвился о трагической кончине Марии Пурификасьон на море, на лбу у Анхелики пролегла морщинка.

– Какая жалость, – покачала она головой. – Я так надеялась с ней повстречаться.

Трудно было определить, говорит она это искренне или чисто из вежливости. На лице ее не отразилось ничего, кроме огорчения, а учитывая столь изматывающую жару, это скорее могла быть просто ее реакция на погоду, нежели на скверные вести.

– Пожалуйста, прошу вас в дом, – молвила Анхелика и, подхватив со столика белый веер, быстрым движением, точно танцовщица фламенко, его раскрыла. У меня в воображении сразу возникла мама, танцующая фламенко в ее любимой юбке в горошек – с ее серьезностью во взоре, с гордой статью, с чеканностью каждого шага и несказанным изяществом рук. Фламенко было маминой величайшей страстью – вот только танцевала она исключительно в уединении нашей гостиной. Она всегда с такой тщательностью скрывала от всех свою толику sangre gitana![16]

Когда мы друг за другом стали заходить в дом, какаду пристроил поудобнее серые лапки на плече у хозяйки.

Она была очень женственной и грациозной, эта моя сестра. Легкое покачивание ее бедер, когда она впереди нас входила в дом, всецело завладело вниманием и Аквилино, и Мартина. Даже я не могла оторвать от них глаз, притом что я женщина!

Зайдя внутрь, она сняла шляпу и пересадила птицу на верхушку клетки. Волосы у Анхелики были пострижены в стиле боб и смотрелись очень эффектно. Оказавшись перед увеличенным фотоизображением моего отца, установленным в вестибюле, я заметила, как у него с Анхеликой схожи и цвет волос, и в целом черты лица.

Мозаичный пол террасы продолжался и в передней, разве что стены здесь были пастельно-голубыми. За колонной внутри помещения спиралью поднималась ко второму этажу лестница, а над головами у нас висела огромная хрустальная люстра.

По лестнице спустился высокий мужчина.

– Ты как раз вовремя, cher, – обратилась к нему Анхелика. – Иди познакомься с мужем Марии Пурификасьон – доном Кристобалем де Бальбоа.

Когда она произносила мое имя, у меня возникло ощущение, словно она очень хорошо меня знает – будто бы мы с ней выросли бок о бок или будто в ее семье часто обо мне говорили. В ее тоне не было никакой напряженности. Мне это показалось очень трогательным – однако мне не следовало забывать об осторожности. Ведь, насколько я могла догадываться, кто-то в этом доме определенно жаждал моей смерти.

– Дон Кристобаль, это мой муж – Лоран Дюпре.

То есть француз. Я и раньше слышала, что многие европейцы добирались до этого, весьма отдаленного, уголка мира, но все равно была потрясена, действительно здесь их обнаружив – причем такими лощеными и довольными жизнью.

На Лоране был серый костюм в полоску, клетчатый галстук и аккуратно сложенный носовой платок, что предусмотрительно выглядывал из переднего кармана. Было похоже, что господин этот только что побрился – несмотря на то что шла уже вторая половина дня.

– Очень приятно, – протянул мне руку Лоран.

У него оказались удлиненные кисти рук и пальцы будто сделаны были из резины, а не состояли из плоти и костей. Рукопожатие его ощущалось значительно мягче, нежели у Мартина. Тем не менее Лоран смотрелся мужественно, привлекательно, и, не будь на мне моей маскировки, я могла бы поклясться, что он окинул меня оценивающим взором волокиты. Что-то в нем чувствовалось настораживающее, и меня еще сильнее охватил страх, что за очками Кристобаля этот человек увидит мое истинное «я». Впрочем, если Лоран что-то такое и заметил, то вслух ничего не сказал.

Отведя от него взгляд, я последовала за сестрой в изысканно обставленную гостиную, в которой пахло полировочным воском и сосной. В углу комнаты стояла арфа.

– Не желаете ли виски, дон Кристобаль? – спросила Анхелика.

Я привыкла к легким алкогольным напиткам, таким как вино, сангрия или, по случаю, шампанское, но никогда не употребляла крепкого спиртного.

Глаза у всех присутствующих – за исключением Мартина – устремились на меня. После того как нас с самого начала представили друг другу, тот почти не обращал на меня внимания.

– Да, благодарю вас, – медленно и как можно ниже произнесла я.

– Хулия! – громко позвала Анхелика. – Принеси бутылку виски, пожалуйста.

Когда мы все собрались вокруг стола с мраморной столешницей, в гостиную, ступая еле слышно, вошла служанка в черно-белой форменной одежде, с волосами, заплетенными в косу и уложенными вокруг головы. Она принесла поднос со стаканами и золотистой бутылкой.

– Позови сюда Каталину, – велела ей Анхелика, взяв в руки бутылку.

«Каталина – другая моя сестра», – вспомнила я.

Следовало бы ожидать, что, оставшись одна-одинешенька на белом свете, я должна была бы чрезвычайно обрадоваться этой встрече с родственниками. И в обычных обстоятельствах я бы, конечно, была этому счастлива. Но после того, что случилось на лайнере, я стала крайне настороженной и ожесточенной. И все же в глубине души мне хотелось узнать об этих людях побольше. Потянувшись за стаканом, что предложила мне Анхелика, я без особого успеха попыталась унять в руках дрожь. Как только наши взгляды встретились, она мне снова улыбнулась:

– Присаживайтесь, пожалуйста.

Я заняла кресло с яркой пунцовой обивкой.

Вскоре в гостиную вошла особа, целиком одетая в черное. Мне она показалась слишком юной, чтобы одеваться с такой мрачной строгостью. Кружевная юбка закрывала ей ноги до самых лодыжек, а длинные рукава блузки полностью скрадывали руки. Но, как бы ни старалась эта женщина спрятаться под платьем, материя так плотно облегала ее талию и бедра, что лишь подчеркивала каждый изгиб ее стройного тела. Аккуратно подведенные глаза и брови у нее настолько завораживали, что просто невозможно было смотреть на что-либо другое.

Скользнув ладонью к кичке на голове, Каталина вопросительно поглядела на меня – единственного незнакомца в этой комнате.

– Это муж Марии Пурификасьон, – пояснила Анхелика. – Он приехал к нам с печальной вестью: наша сестра скоропостижно скончалась на борту «Анд».

Еле уловимо глаза у Каталины расширились, и она быстро глянула на Анхелику. Трудно было понять, то ли это ее реакция на сообщение о кончине сестры и осознание того, что это означает для всего семейства, то ли она каким-то образом раскрыла обо мне правду.

– Дон Кристобаль, это моя сестра Каталина.

Развернувшись ко мне, Каталина пробормотала нечто похожее на соболезнования:

– Да примет ее Господь в Его вечной славе.

Я вперилась взглядом в здоровенный крест, висящий на шее у Каталины, и кивнула в ответ, крепко обхватив пальцами прохладный стакан. Я не могла себя заставить еще и ей целовать руку.

– Приятно с вами познакомиться, – машинально отозвалась я.

В кои-то веки я даже порадовалась, что у меня в руках оказалось спиртное. Мне оно сейчас было как никогда необходимо. Я залпом выпила порцию виски, которое мгновенно обожгло мне горло, и повернулась к остальным, собравшимся в этой комнате. С большим трудом я сдерживала желание выпалить им все свои обвинения. Один из этих людей был ответственен за гибель моего Кристобаля, и тем не менее все они вели себя как благородные, исполненные сочувствия члены семьи, как будто они по-настоящему переживали из-за выпавшего мне несчастья.

Притом что единственное, о чем они могли сейчас сожалеть – так это о том, что не убили нас обоих.

– Не желаете ли чем-нибудь закусить, дон Кристобаль? – спросила меня Анхелика.

– Нет, благодарю. Я в порядке.

Лицо у меня горело, я сама это ощущала. Я наклонилась вперед, опершись предплечьями о колени. Молчание в гостиной сделалось невыносимым. Я могла бы, конечно, сорвать очки и бороду, объявить свое имя и потребовать сообщить, кто именно велел убить моего мужа.

Однако все было совсем не так просто.

В то время как Лоран и сестры в благодушном настроении сидели напротив меня, Мартин потянулся к шкафчику за еще одной бутылкой. В этот момент куртка на нем слегка распахнулась, грозно открыв взору рукоять револьвера.

Если я начну доставлять им неприятности – кто может гарантировать, что он меня не пристрелит? Это было бы удобно для всех наследников отца. Никто в этих краях не знает, кто я такая, и не питает ко мне никаких чувств. Адвокату они всегда могут и заплатить. Лично мне он ничем не обязан. И если уж на то пошло, именно он был осведомлен о подробностях нашего путешествия: Кристобаль отправлял ему телеграммы из Испании и с Кубы. Кто угодно из собравшихся мог его подкупить, чтобы он послал наемника с целью избавиться от никому не нужной здесь испанской дочери – от этой свалившейся на голову паразитки, претендующей на часть поместья де Лафон.

Прежде я склонна была считать, что люди от природы добры. Пури, выросшая в Севилье и дружившая со всеми по соседству, ни за что бы не поверила, что эта благородная компания способна причинить ей зло. Однако той Пури больше не существовало, она осталась далеко позади, в безжалостных карибских водах.

Во рту ощутилось едкое послевкусие спиртного.

Аквилино вытащил из своего портфеля конверт из манильской бумаги, на всякий случай вытер себе платком шею и лоб и наконец извлек наружу пачку документов.

– Ну что ж, – молвил он. – Теперь поговорим о насущном. О наследстве дона Арманда.

Глава 4

Неделей ранее

Мама частенько говаривала, что мужчин начинаешь ценить лишь тогда, когда их рядом уже нет. После того как Кристобаль навсегда исчез в карибских волнах, меня, точно темным широким плащом, накрыла ностальгия по нашей с ним совместной жизни. Не проходило и часа – а в иные дни и минуты, – чтобы я не думала о нем.

Я все прокручивала в голове те последние мгновения на палубе – как будто размышления об этом могли что-то изменить! Мне следовало бы ударить того негодяя веслом до того, как он пырнул ножом Кристобаля. Мне следовало бы прыгнуть в воду вслед за мужем и не дать ему утонуть. Мне следовало бы… следовало бы… И потом, вволю потерзав себя всем тем, что я не предприняла, я в который раз пыталась убедить себя, что все сделала правильно. Я стала звать людей на помощь, как только Кристобаля накрыло волной. Я заставила капитана остановить корабль. Я вызвалась отправиться на одной из шлюпок вместе со спасательной командой (капитан, однако, отказал мне в этом, сочтя, что для женщины это чересчур опасно). Я простояла на задней палубе до самого рассвета, не отрываясь глядя на безжалостные волны и все надеясь хоть на мгновение разглядеть там своего мужа.

Искали его несколько часов, водя лучами фонариков по поверхности воды, выкрикивая его имя. Но все равно не смогли найти ни Кристобаля, ни того мерзавца, который его убил. Капитан высказал мне в качестве утешения, что мой муж умер быстрой смертью. «Если у него была такая рана, как вы говорите, то он, скорее всего, не страдал, – объяснил мне капитан. – Он, вероятнее всего, отключился от потери крови».

Да, для меня это и правда было утешением. Что он, по крайней мере, не мучился.

Вот только Кристобаль ни за что бы не умер, если бы я не потащила его на этот злополучный корабль! И если бы я не стала с ним в тот вечер ругаться, он проспал бы до утра в обнимку со своей пишущей машинкой, а не лежал на дне морском!

Если бы не то. Если бы не это…

Когда прекратили поиски, я с криками напустилась на капитана. Я требовала, чтобы они продолжили искать. Говорила, что в Испании мы очень важные и влиятельные люди. И к тому же баснословно богатые. Что мы – владельцы прибыльной плантации. И что мы осыпем его золотом и наградим землей – если только он отыщет моего Кристобаля. Когда ни крики, ни обещания, ни угрозы не сработали – я стала его умолять. И тогда этот бывалый моряк с обветренным и загорелым лицом, со свисающими на верхнюю губу усами выдавил печальную улыбку и мягко положил мне ладонь на плечо:

– Я очень сожалею, мэм. Но мы тут уже ничего не можем сделать. Ваш муж ныне уже у Господа.

– Откуда вам это знать? – с горечью отозвалась я.

Глаза у капитана слегка выпучились. Могу поспорить, он еще ни разу не слышал подобного богохульства от испанской женщины. Однако вместо того, чтобы отшатнуться или поглядеть с укором, он легонько пожал мне плечо, кивнул и отошел.

Сказать по правде, я не хотела даже думать о том, где сейчас может быть Кристобаль. Варианты рисовались в голове один другого хуже. Все они были ужасающими. Быть может, он съеден акулами. Или где-то плавает, разбухший, посинелый. Я закрыла глаза. Уж лучше я буду считать, что он ко мне вернется. Что каким-то образом он сумеет спастись из воды, вскарабкаться на десять-пятнадцать метров над ватерлинией и выбраться на палубу.

Как же я тосковала теперь по ритмичному постукиванию его клавиш! Однако драгоценная машинка Кристобаля с его исчезновением умолкла – вот уже шесть дней назад. Думал ли он о своем романе в те последние мгновения? Осознал ли тот факт, что уже никогда не сможет его закончить?

Чего бы я не отдала, лишь бы вновь спотыкаться впотьмах об его оставленные в проходе ботинки!

Да, моя мать была полностью права насчет мужчин. Их начинаешь по достоинству ценить лишь после их ухода.

Расправив плечи, я постучала в капитанскую рубку.

В жизни не видела ни одного британца с таким глубоким загаром, как у капитана Блэйка.

– Миссис Лафон? Прошу вас, входите.

Теперь мы уже достаточно хорошо были с ним знакомы, но капитан все равно старался не смотреть мне в глаза. Он был из тех мужчин, что вполне комфортно ощущают себя в мужской компании, но ужасно тушуются в обществе женщин.

– Хотелось бы узнать, как идет расследование, капитан.

– Я очень рад, что вы зашли, миссис Лафон. Я как раз хотел с вами об этом поговорить. Однако прошу вас, садитесь! – поспешно указал он на охряного цвета кожаный диванчик напротив стола. В рубке стоял терпкий запах табака.

Я последовала приглашению.

– Так вам удалось выяснить, кем был тот человек?

– Боюсь, что нет, мэм. – Капитан уселся за загроможденный всем, чем только можно, стол. Лицо его наполовину загораживал стоявший там глобус. – Мы не нашли ни одной записи о человеке, что соответствовал бы вашему описанию. И собственно говоря… – Тут у него покраснели кончики ушей. – Я решил закрыть расследование и квалифицировать смерть вашего мужа как несчастный случай.

– Несчастный случай?! Что вы хотите сказать?! – вцепилась я в подлокотник дивана. – Говорю же, этот человек напал на меня! А Кристобаль пытался меня защитить!

– Я верю вам, мэм. Нет надобности повышать голос. Но боюсь, что за отсутствием доказательств я мало что могу сделать. Это расследование и так отняло у меня массу времени, а мне надо еще управлять судном и заботиться о сотнях пассажиров.

– Но это же нелепо! Вы намерены солгать – причем в официальном документе, – потому что для вас так проще и удобнее?

– Я вовсе не лгу. К сожалению, этому действительно нет никаких доказательств.

– А есть кто-нибудь другой, кто мог бы взяться за расследование? Власти Эквадора, например?

– Нет, мэм. Это британское судно, находящееся под британской юрисдикцией. А потому расследование следует препоручить властям Великобритании. Если бы это… происшествие случилось уже после того, как мы прибыли к Эквадору, то тамошние службы за это бы взялись.

– То есть вы хотите сказать, что мне надо возвращаться обратно в Европу, чтобы искать убийцу своего мужа? Но это же лишено смысла!

– Вы вольны подать заявление в британском консульстве в Гуаякиле и нанять адвоката, который взялся бы представлять ваши интересы в Британии.

«В Британии?! Там-то вообще как можно отследить убийцу Кристобаля?!»

– Но я не выдумала этого человека, капитан! Он был на самом деле. И он даже знал меня по имени!

– Миссис Лафон, я понимаю: вы вовсе не это желаете от меня услышать. Я знаю, что вы ищете справедливости ради памяти своего мужа, однако я связан другими обязательствами. Весьма сожалею, но ничем больше не могу вам помочь.

Я поднялась с кресла – и, похоже, слишком резко, поскольку голова немного закружилась, и мне пришлось прижать ладонь ко лбу.

– Вы в порядке? Если хотите, могу позвать доктора Косту.

– Нет, – ответила я. – В этом нет необходимости.

С доктором Хауме Коста я познакомилась как раз в ту ночь, когда произошел «несчастный случай». Он оказался моим соотечественником, каталонцем, который отправился в Колумбию, чтобы помогать бороться с «испанкой», унесшей немало жизней за последние два года. Когда поиски Кристобаля закончились, доктор дал мне действенное успокоительное, которое позволило мне не сойти с ума от мысли, что мой муж остался где-то посреди этого жуткого бушующего океана.

Капитан тоже встал.

– Если вы решите вернуться в Испанию, мэм, я могу договориться, чтобы вас устроили на другой пароход, как только мы пришвартуемся в порту Гуаякиля.

– Нет, благодарю вас. Я продолжу поездку.

– И все же – простите за назойливость, – насколько я понял, ваш путь лежит в небольшое поселение на побережье Эквадора. Если позволите озвучить мое мнение – я считаю, что столь масштабная поездка может оказаться весьма опасной для женщины, путешествующей в одиночку.

Из-за всей этой суматохи и потрясений я как-то не слишком задумывалась до сих пор об остальной части моей поездки, хотя меня и страшила уже мысль о том, что мне придется управлять плантацией без помощи мужа.

– Американцы сильно отличаются от тех людей, к которым вы привыкли, мэм, и особенно в отдаленных местностях. У меня нет намерения вас пугать, однако я несколько наслышан о судьбе отдельных миссионеров – и мужчин, и женщин, – на которых нападали в джунглях и на побережье. Не стану вдаваться в подробности, но скажем так: женщинам в особенности выпадали некоторые, чрезвычайно мучительные, переживания.

У меня пересохло во рту. Через мгновение я вновь обрела голос.

– В порту меня будет встречать поверенный отца, и он отвезет меня в Винсес.

«Чрезвычайно мучительные переживания? Какие, например?»

– Благодарю за ваше беспокойство, капитан, но здесь совершенно не о чем волноваться.

На словах я была куда увереннее, нежели чувствовала себя на самом деле. Ведь, если честно, я не была знакома с этим адвокатом и даже не слышала никаких отзывов об этом человеке – как, собственно, и ни о ком, кто меня там ожидал. Я вдруг задумалась о тех женщинах-миссионерках, которых только что упомянул капитан. Их что, жестоко изнасиловали? Не на эти ли «мучительные переживания» он намекал? Признаться, Блэйку удалось вселить в меня немалое беспокойство, хотя гордость и не позволяла мне это показать. Я слишком уже далеко зашла, чтобы возвращаться в Севилью с пустыми руками.

Кивнув напоследок, я вышла из его каюты.

* * *

Я сделалась какой-то одержимой в отношении пишущей машинки Кристобаля. Последние минут двадцать я протирала влажным полотенцем каждую ее клавишу, как будто рассчитывала заставить их снова заблестеть. Как будто мой муж к ней вернется, чтобы закончить свой драгоценный роман. Как будто этот ритуал может снискать мне его прощение.

Едва закончив с нижним рядом, я снова взялась за верхний левый угол. Внезапно буквы и цифры в глазах поплыли, и на одну из клавиш упала слеза.

От неожиданного стука в дверь я вздрогнула.

«Нашли Кристобаля?»

Я бросилась открывать дверь, утирая слезы тыльной стороной руки и крепко прижимая к груди мужнину домашнюю куртку.

Дама, оказавшаяся за дверью каюты, явно прочитала на моем лице разочарование. Кристобаль мертв. Когда я наконец смогу это усвоить?

– Доброе утро, – промолвила она. – Уверена, мы с вами встречались в ту ночь, когда мой муж ухаживал за вами.

Мне смутно припоминались эти распущенные вьющиеся волосы, обрамлявшие бледное лицо. Когда женщина улыбалась, ее выпирающие клыки нарушали ровную гармонию передних зубов, но в целом она была красива, с величественным рельефным носом и полными губами.

– Ваш муж? – переспросила я.

– Доктор Коста.

– Ах да, каталонец!

– Именно. Простите, что я вас беспокою, но… – Она быстро поглядела в обе стороны коридора. – Вы не возражаете, если я зайду?

– Нет, конечно же. Входите, – открыла я дверь пошире.

– Вполне понятно, что вы меня не помните, учитывая то, что тогда с вами случилось. – Женщина присела на койку Кристобаля, которая так и оставалась аккуратно прибранной, как будто бы он заправил ее и ушел. – Ой, простите! Где же мои манеры? Я ведь вам даже не представилась. Я – Монсеррат, – протянула она мне ладонь.

– Пурификасьон, – ответила я. – Но все называют меня Пури.

– А меня можете звать Монсэ.

Мне эта женщина сразу приглянулась. У нее было такое приветливое лицо, которое мгновенно навевало мысль о долгих душевных вечерах с легким вином и занимательными разговорами. В иных обстоятельствах мы с Монсэ несомненно сделались бы близкими подругами.

Из серебристой сумочки она вытащила пачку сигарет и спички и предложила мне угоститься. Я помотала головой. Никогда не прикладывалась к курению. Моей греховной страстью всегда являлся шоколад.

– Послушайте, не хочу, чтоб вы сочли меня настырной, – продолжала она, положив ногу на ногу. – Но мы с вами соотечественницы и должны держаться вместе, ¿sabes?[17] – Она закурила сигарету. – Я только что случайно подслушала то, что, должно быть, вас заинтересует. Мы с мужем были у капитана Блэйка – симпатичный мужчина, не правда ли? – и разговаривали о расследовании того, что произошло с вашим супругом. Капитан нам сказал, что ничего прояснить не удалось и что он собирается закрыть дело, и так далее, – когда внезапно в рубку вошел один из его матросов с маленьким чемоданчиком. – С ее губ слетела струйка дыма. – Чемоданчик этот, судя по всему, нашли в одной из кладовок рядом с камбузом, в которой хранятся чистящие средства, швабры, щетки и прочее в том же духе. Так вот, этот предмет, по убеждению матросов, принадлежал как раз тому человеку, что напал на вас и вашего мужа, и они решили, что в этой каморке он и прятался, поскольку там нашли на полу плед.

То есть я вовсе не сошла с ума! Нашлось-таки доказательство того, что этот мужчина был здесь на самом деле!

Я вскочила на ноги.

– Погодите! Куда вы?

– Поговорить с капитаном. Куда ж еще?!

– Это ничего вам не даст. – Она распрямила ноги. – Капитан Блэйк попросил нас с мужем ничего вам не говорить. Мне кажется, он просто хочет, что называется, перелистнуть страницу и забыть обо всем, что произошло.

– Ну, а я этого никак не допущу!

Монсэ многозначительно улыбнулась.

– А вы знаете, где сейчас этот чемоданчик? – спросила я. Мне необходимо было увидеть эту вещь до того, как от нее избавятся.

– Я видела, что капитан поставил его возле стола. Можем сходить туда сейчас, пока все завтракают.

* * *

Монсэ осталась стоять снаружи у капитанской рубки, а я скользнула внутрь. Видавший виды маленький чемоданчик стоял возле стола – в том самом месте, где и должен был находиться, по словам моей новой знакомой. Я положила его на спинку дивана, расстегнула оттяжные замочки и подняла крышку.

Под двумя сорочками лежали пара брюк, исподнее, бритвенный набор и явно не пустая мыльница. Я старательно поискала бумажник или что-либо еще, способное дать мне имя владельца, но единственным, что я еще нашла, была книга. Библия. Я чуть не рассмеялась от горькой иронии.

Я быстро пролистнула книгу, ища где-нибудь имя этого человека. Внутрь оказался вложен конверт. Оглянувшись на дверь, я открыла на нем клапан и достала два небольших листка бумаги. На одном был чек, подписанный будущим числом, из банка в Винсесе. Имя получателя оставалось незаполненным, подпись была неразборчива.

На другом листке значилось только имя. Причем мое.

Подозрения мои оказались верны. Этого человека подослали меня убить. Одно это подтверждало необходимость продолжать расследование. Но я уже не верила, что капитан сделает все, как следует. Уж слишком для него это было некстати. Блэйк и так мне доказал, что вовсе не заинтересован в том, чтобы дать ход этому делу, ни словом не обмолвившись мне о чемоданчике и решив квалифицировать убийство как несчастный случай. В конце концов, он не был ни следователем, ни частным дознавателем. Блэйк просто переправит бумаги кому-нибудь другому, и эти документы в итоге будут лежать, покрываясь пылью, у кого-то в шкафу. Нет, я не хотела, чтобы за дело взялись британские органы правосудия. Кто знает, сколько месяцев или даже лет это займет!

Я быстро сунула конверт себе в рукав.

Я сама найду убийцу Кристобаля.

* * *

Монсэ я не стала говорить о конверте с листками. Она была очень доброжелательной особой, но все же только что сама мне доказала свою неспособность хранить секреты. Первое, что сделала эта женщина, когда капитан попросил их с мужем держать находку в тайне, – это пришла ко мне и поведала о чемоданчике. Не скажу, чтобы я не была признательна ей за информацию – ведь именно благодаря Монсэ я нашла первую зацепку к раскрытию того, кто за всем этим стоит. Однако я едва ее знала. И не смела никому доверять.

В ту ночь мне едва удалось поспать. Стоило хоть на минуточку уснуть, и меня сразу окутывали кошмарные видения, где на меня в джунглях набрасывалась шайка негодяев или же я в нижней сорочке потерянно бродила по плантации какао. И пока я ворочалась в постели, в голове раз за разом проносились слова капитана Блэйка: «…Столь масштабная поездка может оказаться весьма опасной для женщины, путешествующей в одиночку».

При мысли о том, что могло случиться с упомянутыми капитаном миссионерками, меня пробила ледяная дрожь. Будь Гуаякиль последним пунктом моей поездки, я бы так не беспокоилась – но ведь я совершенно незнакома была ни с Винсесом, ни с географией Эквадора вообще. Единственное, что я теперь знала – что этого убийцу (а теперь я полностью уверилась, что нападение на меня не было случайным) вполне мог нанять отцовский поверенный. Только он был в курсе, что я уже еду в Эквадор, и даже знал точную дату моего прибытия. В телеграмме адвокату Кристобаль упоминал «Вальбанеру», а как только мы прибыли на Кубу, отписался ему насчет «Анд».

На какой-то момент я даже всерьез задумалась над предложением капитана вернуться в Севилью.

Вот только что меня там ждет? Ни дома, ни семьи, ни даже шоколадной лавки. Мы продали все, что у нас было. Все мое имущество лежало в трех чемоданах. Я села на койке и включила на тумбочке лампу.

Чемоданы были сложены штабелем у стены. Я пока ни разу даже не задумывалась, как поступить с личными принадлежностями Кристобаля. Мне в натугу было бы тащить через всю незнакомую страну чемодан с его вещами, не имея на то весомой цели – просто из сентиментальности. Так что мне следовало раздать его одежду пассажирам третьего класса.

Кристобалю это решение пришлось бы по душе. Он всегда тяготел к благотворительности. Однажды я поймала его на том, как он кормил трех бродяг позади «шоколадницы». Его пиджаки и куртки то и дело необъяснимым образом пропадали, особенно в период дождей, после чего я замечала то одну, то другую его вещь на каком-нибудь нищем, пристроившемся у церковных ступеней. Кристобаль всегда говорил, что ему не много нужно, чтобы быть довольным жизнью. Что счастливым его делают не вещи, а сама жизнь и яркие впечатления.

Я открыла чемодан с его вещами. Брюки, жилеты, нижнее белье – все это покоилось аккуратными стопочками, как будто он только что сложил вещи и куда-то отлучился. Отдельно лежали галстуки-бабочки всевозможных размеров и цветов, которые я для него покупала. Таким Кристобаль был во всем – любившим порядок и предсказуемость. Я попыталась представить, как он бы поступил, если бы я, а не он, погибла на этом пароходе? Вернулся ли бы он в Испанию? Или отправился бы дальше, в глубь чужой, неведомой страны, дабы исполнить предсмертную волю жены? Впрочем, какое бы решение он ни принял, ему приходилось бы намного легче. Он был мужчиной – а значит, был в большей безопасности. Любой человек лишний раз подумает, прежде чем напасть на него. Мужчины по-любому лучше дерутся. Вот почему даже такой миролюбивый и интеллигентный человек, как Кристобаль, смог дать отпор злодею. Он оказался намного сильнее и крепче, нежели я могла подозревать. Я представила его плечи – намного шире моих, – его уверенную походку, настолько непохожую на мелкие осторожные шажки, которыми принято передвигаться женщинам…

И тут у меня в голове вспыхнула идея. Я достала из чемодана мужнины брюки. Они, конечно, оказались широки, но если чуточку подогнать, то вполне на меня сядут. Я всегда была от природы худощавой и такой высокой, что, когда меня приглашал танцевать кавалер небольшого роста, мне приходилось сутулиться и даже слегка сгибать колени. И у матери моя манера держаться всегда вызывала возмущение.

– Выпрями-ка спину, – требовала она, отводя мне назад плечи. – Неси себя с гордостью. Мужчины любят уверенных женщин.

– Но я совсем нескладная. Кому я такая нужна! – отвечала я. – Взгляни на мои руки. Им, кажется, и конца-то нету!

– Чушь какая! С таким телом из тебя бы вышла прекрасная танцовщица.

Вот только меня никогда не увлекало фламенко. Моим призванием всегда была кулинария.

В юные годы я больше всего боялась, что меня выдадут замуж за какого-нибудь коротышку. И вздохнула с великим облегчением, когда мама представила мне Кристобаля, который оказался на пару-тройку сантиметров выше меня.

Я пригляделась к своему отражению в зеркале. Брови у меня изначально густые, и если их еще несколько дней не выщипывать, то они вполне станут походить на мужские. Нос маленький и вздернутый – однако, если я надену очки Кристобаля, они с успехом это скроют. В конце концов, у отца ведь тоже был такой же нос.

Потерла пальцами свой гладкий подбородок. Мне требовалось нечто такое, что могло бы скрыть отсутствие растительности на лице. С бородой мужчины выглядят старше. Тут я вдруг вспомнила про артистов из цирка-кабаре с их усами и испанскими бородками. Все это, понятно, было накладным: на следующий день я всех их видела гладко выбритыми, когда они вышли из гримерной и отправились на ланч. Может, мне туда проникнуть незаметно и кое-что себе прибрать? Даже могу оставить им какие-то деньги за причиненное беспокойство.

С моей длинной шевелюрой – предметом особого обожания Кристобаля – увы, придется расстаться. Вот только с голосом что делать?

Моим достоинством в нынешней ситуации явилось то, что я никогда и не обладала высоким голосом. И кстати, ла Кордобеза, выражая недовольство моим пением, вечно сетовала, что я пытаюсь петь сопрано, в то время как у меня голос от природы низкий. А Кристобаль однажды мне сказал, что находит мой гортанный голос очень чувственным.

По иронической усмешке судьбы, все мои физические недостатки, которых прежде я так стыдилась – широкие запястья, почти плоская грудь, угловатые бедра, низкий тембр голоса – теперь как нельзя лучще играли мне на руку.

Глава 5

Апрель 1920 года

Надев очки, Аквилино специально для меня сообщил, что предыдущее чтение завещания перед тем же собранием, за исключением меня, состоялось еще три месяца назад, однако он потребовал огласить последнюю волю нашего отца еще раз – «во избежание любого недопонимания».

Все разговоры сразу смолкли, и в гостиной воцарилось напряженное молчание.

Аквилино принялся долго и монотонно зачитывать документ, в котором заявлялось, что все отцовское материальное имущество должно быть разделено на четыре части, то есть на каждого из детей. Имелась лишь одна оговорка – мелкий нюанс, которого я никак не ожидала.

Мой отец – человек, которого я никогда по-настоящему не знала и который, как утверждалось в завещании, «находился абсолютно в здравом уме и твердой памяти», оставил меня во главе своего самого ценного достояния – плантации какао. В документе заявлялось, что я получаю 43 процента всего наследуемого имущества, а остальные 57 процентов предполагалось разделить на троих его младших детей, так что каждому из них выпадало по 19 процентов. Поскольку Альберто отказался от своей доли наследства, то ее следовало разделить на трех сестер, что давало мне почти 50 процентов отцовской собственности.

Таким образом, я оказывалась преимущественным наследником, а также тем лицом, кому отдавалась в управление плантация.

Плечи у меня так свело от напряжения, что лишь большим усилием воли мне удалось как-то их расслабить. Почему отец поставил меня за главную, притом что он не видел меня с двухлетнего возраста? Почему не оставил плантацию Анхелике – старшей из его эквадорских детей? Или Альберто – единственному своему сыну?

Пока Аквилино продолжал читать, все тем же монотонным голосом оглашая пункты завещания, Анхелика все быстрее обмахивалась веером. Я еле сдерживалась, чтобы не посмотреть в ее сторону. Я могла лишь догадываться, какое негодование испытывала такая женщина, как Анхелика, из-за того, что оказалась не главным получателем наследства своего отца.

– Дон Кристобаль, – обратился ко мне Аквилино, подняв наконец голову от документа, – когда дело касается наследования имущества, у законов Эквадора имеется своя специфика. В связи с кончиной доньи Марии Пурификасьон, ее доля по завещанию должна быть разделена между ее братом и сестрами. – Адвокат всех нас обвел взглядом поверх очков. Наследники вольны лишь выделить 25 процентов своей доли тому, кому сочтут нужным, а остальное, увы, должно остаться в семье.

Я почувствовала, как взгляды всех присутствующих устремились на меня. Эта новость, без сомнения, пришлась им по душе. От кончины Пури все они без исключения были в выигрыше.

Мозг у меня бешено заработал. В этой комнате определенно никого не радовало то, что Пури унаследовала половину поместья Лафон. Мой взгляд невольно стрельнул к проступающей на поясе у Мартина выпуклости. Если я прямо сейчас раскрою свое истинное лицо, то окажусь в опасности. Тот, кто организовал покушение на меня на борту «Анд», наверняка снова попытается меня убить. Между тем, если я продолжу играть роль своего мужа, я буду в безопасности. Я смогу беспрепятственно изучить этих людей и выяснить, кто же подослал ко мне убийцу. Эта оговорка насчет доли наследства может сыграть мне на руку. Это позволит мне выиграть время, чтобы найти необходимые доказательства – и вот тогда я раскрою свою настоящую личность и заявлю о своем праве на наследство.

И тут меня остановила мысль: если моему мужу ничего не причитается, то под каким предлогом он тогда сможет здесь остаться?

Я поставила пустой стакан на кофейный столик.

– Дон Аквилино, с ваших слов я понял, что Пури вправе была оставить четверть своего наследства тому, кому сочтет нужным, верно?

– Да. – Аквилино уже вовсю убирал бумаги, возвращая конверт с завещанием к себе в портфель. – Однако чтобы считаться действительным, ее волеизъявление должно быть изложено письменно.

Я расправила плечи.

– Пури изложила свою последнюю волю на бумаге. Она написала, что желает, чтобы причитающееся ей наследство перешло мне.

Мои сестры молча переглянулись. Мартин продолжил стоять, не отрывая сосредоточенного взгляда от окна (ему так и не довелось ни присесть, ни открыть бутылку хереса). Лоран подраспустил галстук. Какаду перелетел к Анхелике и уселся ей на плечо. Появление птицы ее как будто нисколько не побеспокоило.

– Но ведь это дает дону Кристобалю право лишь на двадцать пять процентов? Не правда ли, дон Аквилино? – спросила Анхелика.

– Именно так. А семьдесят пять процентов доли доньи Пурификасьон следует разделить между вами и доньей Каталиной, поскольку дон Альберто от наследства отказался. – Адвокат поставил портфель на пол и повернулся ко мне. – Дон Кристобаль, мне необходимо увидеть эту, подписанную вашей супругой, бумагу и, разумеется, сравнить подпись на ней с подписью в ее паспорте. Кроме того, мне понадобится ваше свидетельство о браке и свидетельство о смерти доньи Пурификасьон.

Я вытерла выступивший на лбу пот.

– При мне на данный момент нет ее свидетельства о смерти. Капитан судна обещал прислать мне его из Панамы, когда будет закончена вся бумажная волокита. Это должно занять примерно неделю. – Я даже поразилась такой своей способности врать на ходу. По-видимому, дал о себе знать инстинкт самосохранения. – Разумеется, мне тут нет смысла оставаться. Я совершенно ничего не смыслю в выращивании какао. По правде говоря, я предпочел бы продать свои двадцать пять процентов тому, кто изъявит на это желание, и спокойно отправиться назад в Испанию.

Анхелика откинулась на спинку кресла, чем-то угощая птицу.

– Я не являюсь человеком больших амбиций, – продолжала я. – Моей единственной мечтой всегда было написание романа. Собственно, это единственная причина, по которой я согласился сопровождать жену в этой ее одиссее.

Анхелика впервые за все время улыбнулась:

– Как это замечательно! Лоран у нас тоже представляет мир искусства. В какой-то момент у него и у самого были серьезные литературные замыслы. Не правда ли, querido[18]?

– Да, chérie[19].

Мартин сложил руки на груди, как будто эта тема была для него самой скучной и утомительной на свете.

И хотя я лгала в тот момент, когда сказала, что собираюсь продать свою долю собственности, я на миг всерьез задумалась об этом варианте. Неужто я и в самом деле намерена провести остаток жизни в окружении этих стервятников? Не лучше ли вернуться назад, на родину, где у меня много друзей, которые меня любят, где я каждое утро могу видеть из окна величественную Хиральду[20] и где с доставшимися от отца деньгами я сумею начать новый бизнес. Вот только, если я отправляюсь назад в Испанию, мне придется вернуться туда уже без мужа – причем «благодаря» кому-то в этой комнате.

И это был уже вопрос справедливого возмездия, а вовсе не каких-либо амбиций. Мой отец присутствовал в жизни моих сестер на протяжении всей их жизни, и было совершенно очевидно, что они не собирались принимать меня с распростертыми объятиями как одну из своих, а напротив – желали бы стереть меня с лица земли.

Томас Аквилино поднялся:

– В таком случае, дон Кристобаль, мы можем сейчас вернуться в город, и я помогу там снять для вас жилье.

– Что за вздор! – твердым голосом заявила Каталина. – Дон Кристобаль – муж нашей недавно почившей сестры, и будет правильнее, если он останется здесь, в окружении семьи. Ты так не считаешь, Анхелика?

Анхелику это предложение как будто застало врасплох, однако она промолчала.

Я была в нерешительности. Единственным способом выяснить побольше об этих людях и узнать, кто из них мог пойти на убийство – это остаться с ними рядом. Но в то же время мне крайне неприятно было признаться – пусть даже самой себе, – что меня пугала перспектива оказаться столь близко к своему потенциальному убийце или же возможность того, что с меня сорвут маску и выставят самозванкой.

– Мне бы очень не хотелось вам навязываться, – сказала я, – но этот дом мне видится наиболее вдохновляющим местом для моего творчества.

Я восставала против собственного инстинкта самосохранения и всех доводов благоразумия – но чем сильнее мне претила мысль здесь остаться, тем больше я уверялась, что должна это сделать. Ведь если я поселюсь в городе – как тогда я выясню правду?

– Ну, разумеется, вы нисколько не навязываетесь, дон Кристобаль, – немного нерешительно промолвила Анхелика. – Мы были бы счастливы принять вас у себя.

Поблескивая глазами, она выдержала мой пристальный взгляд.

– Ну, коли вы на том договорились, то я, пожалуй, вас покину, пока не опустилась ночь, – сказал Аквилино. – Дон Кристобаль, как только прибудет свидетельство о смерти доньи Пурификасьон, я соберу все документы, и мы сможем продолжить осуществление всех пунктов завещания. Это также даст время другим членам семьи решить, кто из них желает приобрести вашу долю.

– Отлично, – отозвалась я.

Все встали с мест, чтобы поблагодарить адвоката – за исключением меня. Виски, хотя и ненадолго, все же придало мне храбрости остаться на месте, когда Аквилино стал прощаться. Я очень надеялась, что мне недолго придется изображать мужчину. Я терпеть не могла обманывать, но не видела сейчас иного варианта. За неделю я, быть может, сумею выяснить, кто здесь так желал мне смерти, и уже под собственным именем смогу заявить о своем праве на наследство. При условии, конечно, что им не удастся убить меня раньше.

Глава 6

Анхелика

Тремя месяцами ранее

Когда Аквилино зачитал имя, которое в этом доме долгие годы не принято было произносить вслух, Лоран сочувственно сжал мою руку.

Мария Пурификасьон де Лафон-и-Толедо.

Испанская дочь моего отца.

Законная его дочь.

Если бы не она, я была бы у отца старшей и любимой дочерью. Назовите меня мелочной, если хотите, – мне это все равно, – но случись вам самим долгие годы жить в тени призрака (призрака совершенного вдобавок), то вы бы знали, что это такое – никогда не быть достаточно хорошей, подбирать себе крошки отцовского внимания, ловить случайную улыбку, получать в награду лишь легкое потискивание щеки за то, что по три часа в день упражняешься на арфе и играешь, как сонм ангелов. Мой легкий нрав постоянно оставался им незамеченным, равно как и мои старания с математической точностью вести хозяйство после смерти мамы.

Я напряженно выпрямила спину, прослушивая долгое перечисление собственности, которую мой отец оставлял ей. Все это лишь подтверждало то, в чем я была уверена всегда, сколько себя помнила.

Не то чтобы отец был ко мне суровым. Напротив, он вечно баловал меня подарками. Но это было все, что я от него получала, – вещи. Проблема была в том, что я не в силах была заменить ему ее – перворожденную дочь. Дочь, рожденную в Европе от матери-испанки. Я никогда не увлекалась ни земледелием, ни этими проклятыми какао-бобами да шоколадом, как она – пусть даже где-то далеко. Нет, я родилась на «новом континенте». Я была дочерью метиски, его второй и не совсем законной жены – и, разумеется, не чистокровной дворянки. И неважно, что я носила платья по последнему крику моды и что я была блондинкой (я каждый день мыла волосы отваром ромашки, чтобы сохранить такой светлый оттенок волос). Неважно, что я вышла замуж за француза – просто чтобы угодить своему отцу, – или что я знала имена всех важных дам в нашем París Chiquito, «маленьком Париже», как еще называют Винсес. Не имело никакого значения, сколь мастерски я заправляла на кухне, каждую неделю радуя отца его любимыми блюдами по европейским рецептам: и бифштексом шатобриан, и флорентийским пирогом, и шницелем кордон-блю, и суфле, и, разумеется, рыбой по пятницам – как в самой что ни на есть примерной католической семье. Впрочем, не забывая и о рисе: в нашей стране день без риса – все равно что без полноценного обеда.

Но это все равно для него ничего не значило.

У отца на меня просто не находилось времени. Бывало, он разговаривал с Мартином, и мне казалось, будто я превращаюсь в невидимку. Я начинала кашлять, просто чтобы привлечь к себе внимание, но именно Мартин тогда принимался похлопывать меня по спине, даже не отрываясь от разговора.

Пока Аквилино своим монотонным гнусавым голосом зачитывал последнюю волю отца, я не могла оторвать взгляд от Мартина. Мы все собрались в столовой комнате вокруг отцовского поверенного и, упершись локтями в стол, плотно сжали губы. Мартин с такой силой стиснул сложенные в замок ладони, что побелели костяшки пальцев. На него завещание, похоже, произвело тот же эффект, что и на меня.

Отец никогда не скрывал тот факт, что Мартин был для него как сын, которого он всегда так желал видеть в Альберто. Мартин был волевым, решительным, строгим с работниками, и к тому же он полностью разделял отцовскую страсть к выращиванию какао. Альберто, с другой стороны, в детстве был тише воды. А потом поступил в духовную семинарию. Говорил он чаще всего односложно. Дни и ночи просиживал взаперти у себя в комнате, штудируя книги по архитектуре, теологии и философии. И в тех редких случаях, когда нам доводилось видеть брата (преимущественно за обедом или завтраком), он как будто мысленно витал где-то в другом мире. А если и открывал рот, то задавал вопрос о таких вещах, о которых мы никогда и не задумывались и которые не имели никакого отношения к текущей за столом беседе. К примеру: «Как по-вашему, доброта человека – врожденное или приобретенное качество?»

Он ничего общего не имел ни с отцом, ни с Мартином. У тех дни и ночи были расписаны в соответствии с циклами плодоношения какао. Эти капризные, привередливые деревья были и нашей огромной удачей, и нашим приговором. Когда в какой-то год был большой урожай, то взрывной смех отца слышался в каждом уголке дома, и он щедро одаривал подарками и маму, и Каталину, и меня.

Но боже упаси, если урожай был худым! В конце неудачного года отец на целые дни запирался у себя в кабинете, объявляя чуть ли не голодовку, и единственным, кто допускался к нему внутрь, был Мартин с бутылкой красного вина или хереса в качестве входного билета. Отец бесконечно писал какие-то письма, которые так никому и не отправлял, и они скапливались, пылясь, у него по ящикам. На граммофоне раз за разом ставилась «Марсельеза», пока у нас уже не возникало желание вырвать себе уши. Всякий раз, как дверь кабинета открывалась – в основном, чтобы впустить или выпустить наружу Мартина, – я слышала отцовские ругательства («Ce pays de merde!»[21], например).

Однако, как теперь выяснилось, Мартину он ничего не оставил – что мне казалось очень странным, учитывая то, насколько они были близки, а также и то, сколько такта и терпения проявлял Мартин, когда отец пребывал в мрачном расположении духа. Даже моя мать – эта святейшая из женщин – не всегда способна была выносить его скверный характер. Обычно в такие дни она приглашала к нам женщин из Cofradía, здешней святой общины, на послеобеденную молитву. «Отцу, – говорила она, – теперь поможет лишь Святая Дева». Однако отец терпеть их не мог. Вид и голоса этих набожных дамочек ничуть не улучшали ему настроение. Как раз наоборот.

Альберто прикрыл ладонью рот и кашлянул, но почти сразу на его лицо вернулось обычное благостное выражение. То ли до него до конца еще не дошло то, что сейчас говорил нам Аквилино, то ли ему было это все равно.

Закончив читать документ, поверенный поднял голову и внимательно поглядел на каждого из нас.

Ноги у меня под столом отчаянно дрожали. У меня едва укладывалось в голове, что почтенный дон Арманд де Лафон большую часть собственности завещал своей далекой дочери, которая была для меня не более чем имя на деревянной табличке при въезде в имение. Имя, которое мучило меня едва ли не всю жизнь, но почему-то не казалось мне реальным. А теперь это имя должно было обрести плоть и кровь, явиться к нам на асьенду и потребовать себе все то, что мне удалось сохранить или даже преумножить. Вот только где была эта любимая испанская дочь, когда я, как сиделка, ухаживала за отцом в последние полгода его жизни?! Для меня все то, что я сейчас слышала, было точно завершающий удар матадора.

– Ну что ж, – молвила Каталина, вставая из-за стола. – Все равно ведь – что пользы от материальных благ? Их же и впрямь не унесешь в могилу. Не так ли?

Ну, разумеется, она не могла не высказать что-то вроде этого. С ранних лет Каталине мало нужны были отцовские подарки. Видеть крестьянских дочек, щеголяющих в ее платьях и играющих в ее игрушки, было всегда для нас обычным делом.

– Ох, оставь, пожалуйста, Каталина, – сказала я. – Не хочу больше ни слова об этом слышать.

Я попыталась встать, и Лоран поспешил мне помочь. Он сделался внезапно очень бледным. Еще бы! Вовсе не это рисовал он себе в перспективе, когда согласился жениться на дочери французского землевладельца. Хотя ему и удалось всех в городе одурачить, заставив думать, будто у него имеется собственное богатство, – но меня-то он не смог провести. Я почти с самого начала знала, что у семейства Лорана нет ничего, кроме престижной фамилии да высокомерия хоть отбавляй.

Мартин, избегая, как всегда, моего взгляда, вытянул из переднего кармана самокрутку. Когда он закуривал, видно было, что его крупные кисти слегка дрожат. Но как только он сделал первую затяжку, дрожь унялась. Осталась лишь хмурая складка между бровями.

– Само собой разумеется, дон Томас, что моя доля наследства отойдет сестрам, – сказал мой брат Альберто, потирая пальцами подбородок.

Я все никак не могла привыкнуть к тому, чтобы видеть своего младшего братишку одетым с такой мрачной серьезностью. Сутана делала Альберто намного старше, однако глаза у него по-прежнему, как в детстве, блестели озорством и любопытством.

– В этом случае, падре Альберто, согласно закону, ваша доля должна быть разделена на трех сестер.

– Но ведь Альберто и знать не знает этой Пурификасьон! – срывающимся голосом возмутилась я. – Это будет несправедливо! Неужто ей и так мало досталось?

– Я лишь излагаю вам пункты закона, сеньора. И, конечно же, у вас есть право оспорить отцовское завещание. – Аквилино закрыл портфель. – А пока что мне следует написать письмо вашей сестре в Испанию, дабы уведомить ее о кончине отца и о его последней воле.

Схватив меня за руку, Лоран еле заметно помотал головой. Он наклонился ко мне ближе, и его теплое, пахнущее вином дыхание защекотало мне ухо.

– Не волнуйся, ma chère, – прошептал он. – Мы как-нибудь все уладим.

Глава 7

Пури

Апрель 1920 года

– Вам английское седло или ковбойское? – спросил меня Мартин.

Последовав настойчивому предложению Анхелики, «правая рука» моего отца взялся устроить мне экскурсию по плантации, пока служанка по имени Хулия приготовит для меня комнату. Знай я заранее, что мне придется забираться на лошадь, ни за что бы на это не согласилась!

Неужто считается, что все мужчины должны уметь ездить верхом? Я знала как непреложный факт, что Кристобаль ни разу в жизни не взбирался на этого четвероногого гиганта. Он был горожанином до мозга костей. Однако перед Мартином мне не хотелось выглядеть трусливым цыпленком. Что-то подсказывало мне, что этот тип не уважает слабость.

– Английское, – ответила я, что, судя по всему, было решением неверным, поскольку седло оказалось слишком маленьким, и у него не было впереди рожка, чтобы держаться.

Впервые с момента нашего знакомства Мартин улыбнулся. Впрочем, мне это не показалось дружеским проявлением – скорее своего рода личной победой. Он водрузил на спину лошади черное миниатюрное седло и взялся за кожаную подпругу, чтобы подтянуть ее у скакуна под животом. Он выбрал для меня белую кобылу, которую звали Пача – как богиню инков, объяснил мне Мартин.

Я оцепенело уставилась на ее длинные ноги. Как вообще я собираюсь вскарабкаться на это создание, не порвав брюки пополам?

На спину другого скакуна Мартин между тем пристроил собственное седло, которое оказалось значительно просторнее моего и сделано было из более грубой кожи, сплошь покрытой замысловатыми узорами в виде листьев. Еще на нем торчал на передней луке большой рог. Может, не поздно было передумать?

И все же гордость не позволила мне это сделать. Я влезу на эту лошадь и на ней поеду – пусть даже она меня убьет!

Одним легким движением Мартин вскочил на своего коня. Седло как будто мигом слилось с его телом. Он произвел языком забавные звуки, явно что-то сообщавшие животному. Я не представляла, каким могло быть это послание, однако мерин, судя по всему, его понял, поскольку легонько тряхнул ушами и направился к тропе.

Подражая Мартину, я положила обе ладони на спину Пачи и сунула левый ботинок в стремя. Попыталась приподняться – но кобыла сразу дернулась в сторону. Я почувствовала на себе пристальный взгляд Мартина. Лицо у меня загорелось. Я ухватилась левой рукой за густую гриву Пачи, чтобы удержать лошадь на месте, а правую положила на седло. Затем, как следует подтянувшись, перекинула через ее спину ногу.

Ну, наконец-то!

Не выпуская гриву из руки, я потянулась за поводьями, однако не успела их даже коснуться, как лошадь резко осела назад, и я, точно стеклянный шарик, скатилась по ней, грянувшись на землю прямо рядом с навозной кучей.

Гордости моей был нанесен куда более ощутимый удар, нежели спине и ягодицам – что говорит о многом, поскольку у меня мало было слоев материи, чтобы смягчить падение, и боль теперь пульсировала от копчика до верхних позвонков.

– Вы как, в порядке? – спросил Мартин. Судя по голосу, он от души потешался над происходящим. Это разозлило меня еще сильнее.

«Ладно, смейся, коли тебе хочется, Сабатер, но первое, что я сделаю, став полноправной хозяйкой этой асьенды, – вытурю тебя взашей!»

Насколько я уже поняла, не стоило ожидать, что он поможет мне подняться.

Как это все-таки ужасно – быть мужчиной!

Я встала на ноги, пытаясь отряхнуть себе седалище, но грязь как будто прочно въелась в ткань. Пача оглянулась на меня с демонстративной независимостью. Ну ничего, я покажу сейчас, кто здесь хозяин! Ухватившись за седло, я подскочила снова, на этот раз с куда большей энергией.

– Можем поменяться седлами, если хотите, – предложил Мартин. – Некоторым людям проще ездить на таком.

– Нет. Все в порядке.

– Дон Арманд предпочитал английские седла. Он уверял, что это единственное седло, подобающее для джентльмена. Как он обычно говорил: ковбойские седла – для низшего сословия.