– Хорошо, – сказала я после долгой паузы.

Его лицо странно исказилось, но потом я поняла, что он улыбается.

– Спасибо, мисс, – сказал он. – Премного обязан, вы не пожалеете об этом!

Тогда мне показалось, что он может действовать по чужому указанию. К тому времени мне хотелось, чтобы он поскорее ушел: я ощущала запах спиртного, и было что-то глубоко неприятное в его отчаянии и медоточивой почтительности после обещания награды. Но он медлил, и я чувствовала, что он хочет попросить меня о чем-то еще. Я ждала.

– И еще одно, мисс, – промямлил он, шаркая ногами. – Девочку забрала моя сестра, поэтому мне будет тяжело, если она попадет в тюрьму… особенно из-за меня, понимаете? Я надеялся, что вы не будете преследовать ее… в обмен на девочку.

– Ах, вот оно что.

Теперь я поняла. Значит, они сговорились. Все это время я проверяла замки и запоры на дверях и окнах в надежде избавиться от воров. Вместо этого я поселила воровку в собственном доме, а теперь предлагала деньги другому вору.

– Прекрасно, – сказала я. – Но вы возьмете с собой еще одного человека. Его зовут мистер Блур. Он живет на Ченсери-Лейн, и его контора находится под вывеской с соколом. Скажите ему, чтобы он нанял двуколку.

Он кивнул, ворочая челюстями, как будто жевал табак. Потом он повернулся и ушел. Я передернула плечами, обуреваемая желанием распахнуть окна и проветрить комнату.

Дорожные часы в коробке из красного дерева прилежно тикали, и я наблюдала за вращением узкой золоченой стрелки, пока не стемнело. Доктор Мид не пришел, и других посетителей тоже не было. На столе рядом со мной лежала куча газет, где я ежедневно оповещала о вознаграждении за возвращение Шарлотты в целости и сохранности, а также депеши от Бенджамина Блура – частного сыщика, которого доктор Мид нашел по объявлению в General Advertiser. Там был его гравюрный портрет, в кепке и с жезлом в руке, вместе с предложением услуг частного сыска и взыскания долгов. Доктор Мид все устроил: договор подряда и сумму гонорара. Мистер Блур пришел ко мне домой и произвел тщательный осмотр, делая записи в блокноте с кожаной обложкой. Я была поражена его габаритами; его ладони были размером с маленькую сковородку. Его лицо было гладким и дубленым, как кожа, а маленькие поросячьи глазки были посажены близко к бесформенному носу. Он посоветовал нам размещать собственные объявления в газетах, доктор Мид позаботился об этом: на сегодняшний день их было уже двенадцать.

– Эта девушка, Бесс, – сказал мистер Блур. – Вы настаиваете на ее задержании?

Я молчала целую минуту. Дорожные часы продолжали тикать, а доктор Мид и мистер Блур напряженно смотрели на меня.

– К каким последствиям это приведет? – спросила я.

– Я уведомлю магистрата, и ее поместят в камеру до суда.

– А потом?

– Потом она может быть оправдана. – Его праздный тон намекал на то, что это крайне маловероятно. – Либо ее сочтут виновной. В таком случае она отправится в тюрьму – скорее всего, в Ньюгейтскую. Либо ее сошлют в колонии. Либо повесят. Зависит от того, в чьих руках окажется судейский молоток.

При этом он улыбнулся, как будто произнес остроумную шутку. Я сглотнула и подалась вперед.

– Когда вы найдете ее, приведите ее ко мне, – сказала я. – Тогда я решу, что с ней делать.

Сыщик выразительно приподнял бровь и сделал пометку в своем блокноте. Доктор Мид взял мою руку и легко пожал ее.

А сегодня ко мне заявился брат Бесс. Я ни на йоту не доверяла ему и вовсе не была уверена, что он вернется с ребенком. В четверть первого ночи, сидя в своем кабинете, я решила, что была права и пора ложиться в постель, накрывшись теплым пальто Дэниэла и взяв с собой бокал бренди на ночь. Но прежде чем я начала подниматься по лестнице, дверной молоток забарабанил снова, как кузнечный молот. Я застыла с одной рукой на перилах. Обе служанки уже спали, и я не сказала им про обещание брата Бесс. Осмелев от выпитого, я сама спустилась вниз, хотя слышала возню и ворчание Агнес наверху. В прихожей было совершенно темно. Я прошаркала к двери, кутаясь в пальто Дэниэла, нашла ключи и открыла замок. На крыльце я сразу же увидела двух человек: мощного мистера Блура и извивавшегося у него в руках рыдающего мальчика. За ними на улице стояла двуколка. Я в смятении глядела на них и не могла понять, каким образом этот лощеный идиот мог принять мальчишку за Шарлотту.

Тогда мистер Блур сдернул кепку с головы ребенка, и я увидела массу темных волос, заколотых и переплетенных в тугие косички, и большие испуганные глаза.

Я упала на колени и потянулась к ней. Она отпрянула, но мистер Блур крепко держал ее, несмотря на бурные протесты. Мы принесли ее в прихожую, когда Агнесс появилась у подножия лестницы со свечой в руке и испустила громкий крик. У меня подкосились ноги.

– Мисс Шарлотта! – снова и снова восклицала Агнес, и это действительно была Шарлотта – чумазая, раскрасневшаяся и кашляющая. Агнесс была вне себя, она рыдала и обнимала девочку; секунду спустя появилась Мария, закутанная в одеяло, и началась общая суматоха. Но было очевидно – Шарлотта вернулась домой, и шесть долгих дней и ночей моих адских мучений наконец закончились.

Мне помогли сесть на стул, и я беспомощно смотрела, как две женщины гладили и умело обхаживали ее. Они сняли ее мокрую курточку и утирали ей нос, когда она чихала. Мистер Блур наблюдал за этой сентиментальной сценой с высоты своего роста, как статуя на Пэл-Мэл, пока Шарлотта кашляла, чихала и плакала. Наконец служанки увели ее наверх, чтобы выкупать и отмыть дочиста.

– За ней нужно будет пристально наблюдать, – сказал мистер Блур. – Я бы посоветовал вам послать за доктором.

Мой затуманенный разум пытался осознать смысл его слов. Я слышала, как плачет Шарлотта наверху, как приступы рыданий чередуются с глубокими стонами. Эти звуки был невыносимы, как игра на расстроенной скрипке. Мистер Блур объявил о своем уходе, прикоснувшись к шляпе черной перчаткой, и добавил, что придет завтра. Я не двигалась, по-прежнему сжимая края стула с жесткой спинкой и поглаживая гладкое дерево большими пальцами.





Разумеется, мне пришлось рассказать обо всем доктору Миду. Я имею в виду, о том, что Шарллотта не была моей дочерью, хотя и родилась от Дэниэла. Я забрала ее, как младенца Моисея из тростников[24], и воспитала как собственную дочь. Той ужасной ночью, когда Бесс похитила ее – теперь, когда я знала, кто она такая, то не могла называть ее Элизой, – мы с доктором Мидом сидели в комнате Шарлотты при лунном свете, и вся эта прискорбная путаница наконец была распутана. Он молча слушал, пока я рассказывала ему о зимней ночи шесть лет назад, когда Амброзия ворвалась в мой дом, где я готовилась лечь в постель. Я недолго пробыла вдовой: Дэниэл умер семь месяцев назад. Привычный пейзаж моей жизни был стерт и написан заново, и я только начинала привыкать к нему.

Сестра появилась в моей комнате в вихре юбок, лент и кружев и принесла с собой морозную свежесть ноябрьской ночи. Ее щеки разрумянились, глаза сияли.

– У Дэниэла есть дочь, – объявила она.

Я стояла перед ней босая и в ночной рубашке, с распущенными волосами и отказывалась понять ее. Она повторила свои слова. Тогда я спросила, уверена ли она, и она заверила меня, что это так, а потом спросила, что я собираюсь делать в связи с такой новостью.

– Что делать? – удивленно спросила я.

– Ребенок находится в госпитале для брошенных детей, примерно в полумиле отсюда. Хочешь ли, чтобы она осталась там, в приюте для больных и бездомных, пока не вырастет настолько, что сможет работать горничной?

– Горничной? – повторила я, как будто это было самой ужасной работой на свете. Я нащупала край кровати и опустилась на нее, положила на колени подушку Дэниэла и стала недоверчиво слушать, пока Амброзия рассказывала мне, как несколько месяцев назад, в январе или в феврале, она посетила одну из наиболее шумных таверн возле товарной биржи, куда пускали женщин и где шлюхи бродили между столами. Она пришла с подругой и ее мужем-сержантом. Они сидели за переполненным столом, среди табачного дыма и опилок, когда она заметила Дэниэла в другом конце помещения. Было слишком шумно, чтобы она могла позвать его; кроме того, секунду спустя он встал, собираясь уйти вместе с девушкой, которую Амброзия приняла за очередную проститутку. Она взяла свой бокал и последовала за ними, остановившись у его стола, чтобы спросить, кто эта хорошенькая девушка. Спутники Дэниэла пожимали плечами. Тогда она вышла на улицу, повернула за угол и увидела их, обнимавшихся в темноте. Она вернулась в таверну и никому не сказала о том, что видела. Потом Дэниэл умер, и она забыла о том случае до тех пор, пока ее не пригласили на благотворительную лотерею в госпиталь, где она видела, как женщины отдают своих младенцев на попечение. Она рассказала мне о разноцветных шарах, которые они доставали из мешка, – душераздирающее зрелище, по ее словам, – и о том, как гости щедро платили за это. Но там она увидела ту самую женщину, испуганную и темноглазую. Она стояла рядом с отцом, держа младенца одной рукой и шаря другой в холщовом мешке. Амброзии понадобилось несколько секунд, чтобы вспомнить, где она ее видела, но когда она вспомнила, то была совершенно уверена в смысле происходящего. Прикрывшись веером, Амброзия наблюдала, как девушку проводили в боковую комнату, а десять минут спустя она вышла оттуда с пустыми руками и потрясенным бледным лицом. Отец девушки с суровым видом вывел ее из зала, где слуги разносили между гостями подносы с бокалами пунша. Звон стекла, смех и разговоры заглушали мольбы неудачливых матерей и плач их несчастных младенцев. Амброзия сложила веер, зашла в боковую комнату и очень вежливо спросила у клерка имя темноволосой девушки в сером платье, но ей ответили, что имена матерей не записывают. Тогда она еще более любезно осведомилась о памятках, которые оставляют подобные женщины. Что это такое, и можно ли ей посмотреть на памятку, чтобы описать ее своим друзьям? Клерк, от которого разило кофе и гнилыми зубами, объяснил, что незамужние матери обычно вырезают лоскуты от своего платья или оставляют монеты с выцарапанными инициалами на случай своего возвращения. На столе у его локтя лежала зазубренная половина сердечка из китового уса, выглядевшая как игральная фишка или маленькая брошь. Когда Амброзия указала на нее, клерк с готовностью передал ей странный предмет. Тогда она увидела выведенные инициалы, «Б» и «К».

Тогда я была рада, что сидела на кровати, потому что какие бы сомнения я ни испытывала – что эта девушка была шлюхой, что ребенок мог быть от любого мужчины, от Уайткомба до Уайтчепела, – они испарились, когда я подошла к шкатулке черного дерева и показала Амброзии свою отполированную часть сердечка из китового уса. Она побледнела как полотно. Конечно, я знала, что Дэниэл встречался с женщинами; я сама предложила ему это, когда он пришел ко мне ночью в третий или четвертый раз. При этом я всегда пугалась, цепенела и закрывалась, как устрица в раковине; я испытала облегчение, когда наконец смогла покончить с этой частью супружеской жизни.

В тот вечер Амброзия отправилась за темноволосой девицей в сером платье, которая ушла вместе с отцом. Она незаметно сопровождала их в своем экипаже до густонаселенной и убогой части города с многоквартирными домами и темными переулками. Она ожидала увидеть бордель и покончить с этой затеей, но кучер остановился на Лудгейт-Хилл перед узким проходом во двор. Она попросила его подождать и прокралась за ними до двери обычного съемного дома для бедняков. Там она подождала, пока кто-то не показался на свет, вполне понимая, что ее в любой момент могут ограбить, и спросила, знает ли кто-нибудь темноволосую девушку, которая живет со своим отцом и в последнее время была беременна. Соседка изобразила удивление, но сказала, что это, наверное, Бесс Брайт, которая живет на третьем этаже. Нет, она не была шлюхой, а торговала креветками вместе с отцом. Для Амброзии этого было достаточно, чтобы сразу же отправиться ко мне, на Девоншир-стрит.

Я слушала все это, сидя в ночной рубашке, и моя голова была как будто набита шерстью, когда Амброзия втолковывала мне, что она может все устроить, послать одну из своих служанок, чтобы забрать ребенка, дать ей имя Бесс и ее адрес, чтобы возврат было невозможно проследить. По словам Амброзии, это будет милосердный поступок, а кроме того, маловероятно, что я заведу своих детей, будучи вдовой тридцати четырех лет от роду. Она настаивала, что я не только обязана это сделать в память о Дэниэле, который спас меня от несчастной жизни в особняке тети Кассандры, но и потому, что я могла обеспечить девочке комфортную жизнь. Она создала впечатление, будто этого ребенка принес аист и оставил у нас на пороге.

К тому времени когда я все-таки легла в постель той ночью, я каким-то образом согласилась стать матерью, чья новорожденная дочь приедет на следующий день. Полированная деревянная колыбель, принадлежавшая Амброзии, на следующее утро прибыла к двери моего дома вместе с грудами белоснежных распашонок, платьиц, чепчиков, одеял и узорчатых нарядов для подрастающего ребенка. Мне нужно было найти место, где разместить все это, и я накричала на служанок, спрашивавших, куда им идти и чего я от них хочу. Вечером, когда дом был тихим и безжизненным, дверной молоток застучал снова, и Амброзия поднялась на крыльцо с мягким розовым существом в руках, похожим на ободранного кролика на кухне у Марии. Когда она вручила мне новорожденную девочку, я скованно приняла ее, посмотрела на ее тонкие шелковистые ресницы и крошечный носик. Она была размером с домашний мешок муки, и тогда я почувствовала, что моя жизнь неотвратимо изменилась и перешла от заведенного порядка к хаосу.

– Как мне ее назвать? – спросила я в тускло освещенной прихожей.

– Как насчет Марианны, в честь нашей мамы?

Я покачала головой. Это имя не принесло ей счастья.

– Шарлотта? – предложила я.

Амброзия просияла.

– Шарлотта Каллард, – сказала она. – Звучит великолепно!





Доктор Мид молча выслушал мою историю, играя желваками на скулах. Его взгляд не отрывался от моего лица. За все годы нашего знакомства он ничего не знал о многих вещах из моей жизни – о гибели моих родителей, об изменах Дэниэла и о том, что я не родила ему ребенка, но он из могилы подарил мне дочь.

Когда я закончила свой рассказ, дневной свет заиграл на крышах дальних домов. Доктор Мид молча сидел, прикасаясь к уголкам губ знакомым беспокойным жестом, к которому я уже давно привыкла и боялась не увидеть его снова. Его молчание было невыносимым.

– Я вам отвратительна? – спросила я.

Он продолжал хмуриться. Я надеялась на немедленный ответ, но не получила его.

– Нет, – сказал он после долгой паузы.

– Вы считаете меня эгоисткой?

Он снова ответил «нет», но глубоко вздохнул и взял в руки игрушку Шарлотты – волчок, валявшийся на полу. На его лице я видела осознание, растущее понимание той прохладной привязанности, которую я испытывала к Шарлотте, и почему я не усаживала ее на колено, как матери на картинках. Наконец он посмотрел на меня и задал простой и неожиданный вопрос:

– Почему вы мне не сказали?

Я хотела ответить и уперлась взглядом в полосатые обои за спиной доктора Мида.

– Полагаю, я думала, что вы сочтете меня слабовольной, – медленно сказала я.

– Каким образом?

– Или никуда не годной. У каждой женщины есть цель выйти замуж, а каждая жена хочет стать матерью. Какая женщина станет растить и воспитывать чужого ребенка?

– Но женщины берут на воспитание приемных детей во всем Лондоне, по всей стране. Мужчины снова женятся после смерти своих жен; тогда родственники берут их детей от предыдущей жены к себе. Некоторые женщины очень хорошо справляются с этой задачей, другие хуже, но вы с Шарлоттой являетесь матерью и дочерью во всех отношениях, не считая кровного родства.

– Шарлотта – незаконнорожденный ребенок, а мы с Дэниэлом были мужем и женой. Вы должны понять, почем я поступила именно так: она не должна была узнать, что родилась от другой женщины. Разумеется, Амброзия знала об этом, а служанки должны были догадаться, потому что ребенок появился внезапно, а я не собиралась рожать. Но если бы я рассказала кому-то еще – хотя у меня мало собеседников, – это могло бы дойти до ушей Шарлотты.

– Я понимаю, почему вы ей ничего не сказали. Но сейчас я чувствую себя обманутым, причем дважды.

– Дважды?

– Вами и Элизой или Бесс, как бы ее ни звали на самом деле. Как вам известно, сначала она назвалась Бесс. Потом она заявила, что это вымышленное имя, и она придумала его, чтобы избежать позора. Я поверил ей. Я сочувствовал ее положению.

– Не ставьте меня наравне с ней. Она лгала вам ради собственной выгоды; она коварно разыграла нас обоих. Более того, она ежедневно обманывала меня. Как вы можете сравнивать нас?

Он сокрушенно покачал головой, признавая свое поражение.

– Мне хотелось бы, чтобы она была откровенной со мной, но ей пришлось обмануть меня. Представьте, если бы она пришла ко мне и заявила, что ее дочь находится у вас! Я бы решил, что она сумасшедшая. По меньшей мере, я бы прогнал ее. – Он провел по губам костяшками пальцев. – И теперь я в полной мере чувствую себя ответственным за то, что впустил ее в ваш дом и в вашу жизнь. Но я все равно сочувствую ей.

– Как вы можете так говорить? Она украла моего ребенка.

– Она могла бы сказать о вас то же самое!

Жесткость его тона была пугающей. Он немедленно извинился, и думаю, сделал это искренне, но было уже поздно: что сказано, того не вернешь.

– Разумеется, это сложная ситуация, – продолжал он. – Нельзя так просто обвинить ее в воровстве, ведь она мать девочки.

Я гневно уставилась на него.

– Не понимаю, что вы имеете в виду.

– Суд не будет наказывать женщину, которая выкрала собственного ребенка.

– Ничего подобного, – отрезала я. – Это я вырастила и воспитала ее. Я одевала ее. Я давала ей уроки и нянчилась с ней, когда она болела. У меня больше прав на нее. Я не шлюха, которая оставила новорожденного ребенка в каком-то приюте, где полно больных детей!

Он болезненно поморщился от этих слов.

– Кроме того, помимо ее слов, нет никаких доказательств, что ребенок принадлежит ей.

Он уставился на меня.

– Вы готовы обмануть мирового судью и назвать ее лгуньей?

– Я не загадывала так далеко вперед.

– Лучше подумайте об это сейчас, Александра, потому что кража ребенка – тяжкое обвинение! Вы хотите, чтобы ее повесили?

Я промолчала, чувствуя, что он испытывает меня и внимательно наблюдает за мной с тревожным ожиданием. По его лицу промелькнула тень; потом он настороженно кивнул и встал.

– Спрошу ночного сторожа, нет ли новостей, – сказал он и вышел из комнаты, не глядя на меня.

С тех пор наши отношения стали прохладными, словно это кошмарное происшествие покрылось слоем льда, и я не могла решить, что хуже: горе или позор.





Я обнаружила Шарлотту в ее спальне; она ничком лежала на кровати и плакала так, словно ее сердце разрывалось на части. Она была голой до пояса, носила драные мальчишеские штаны и выглядела так, словно ее достали из сточной канавы. В некотором смысле так оно и было. Я опустилась на колени возле кровати.

– Не плачь, – сказала я. – Теперь ты дома, зачем плакать?

Она зарыдала еще сильнее. Где Агнес? Я встала, совершенно не понимая, как можно ее утешить, и прошлась по комнате, зажигая свечи. Мне хотелось, чтобы рядом был кто-то еще – Амброзия, доктор Мид. Они бы знали, что делать.

Бесс знала бы, что делать.

Ее кровать осталась нетронутой и аккуратно заправленной. Я не могла на это смотреть.

Секунду спустя в дверях появилась раскрасневшаяся Агнес с большим медным тазом, который висел на кухне, и ведром нагретой воды. Я помогла ей поставить таз у камина, и она вылила туда воду, исходившую паром.

– Давайте, мисс Шарлотта, – сказала она. – Посадим вас сюда, и вы будете в полном порядке.

Шарлотта плакала и плакала, не поддаваясь на увещевания горничной. Мы с Агнес беспомощно переглянулись, как будто кому-то из нас могла прийти в голову блестящая идея. Пришла Мария с подносом горячих намасленных оладий и чашкой какао, который она поставила на столик под окном, но Шарлотта не обратила на это внимания. Я попыталась стащить с нее жуткие штаны, побитые блохами, но она яростно отмахнулась, и ее кулачок угодил мне в лицо.

Я потрясенно схватилась за щеку. Меня обдало гневом.

– Прекрати немедленно!

Она ненадолго прекратила, но в ее глазах сверкала такая лютая ненависть, что я испугалась очередного нападения. Потом она заревела так сильно, что начала задыхаться. Она издавала совершенно звериные вскрики; наконец она согнулась пополам, и ее стошнило на ковер.

Кем был этот маленький оборотень? Милая, послушная девочка, которую отобрали у меня, теперь была безнадежно испорчена. Ее расплетенные косички свалялись грязными космами, лицо и шея были заляпаны сажей, как будто она лазила в каминной трубе. Почему возникало такое ощущение, будто она – пленница, а мы – злодеи и воры? Никто из нас не понимал, что с ней делать, но Агнес опустилась на колени, чтобы вытереть рвоту своим передником, а Мария с потрясенным бледным лицом прильнула к дверному косяку.

– Мария, – спокойно сказала я. – Пожалуйста, сходи на Бедфорд-Роу к доктору Миду и попроси домохозяйку разбудить его. Пусть он срочно подберет укрепляющую микстуру, возьмет какое-нибудь снотворное и отправляется сюда.

Мария охнула, кивнула и побежала вниз. Я приблизилась к Шарлотте, как к бешеной собаке, и внятно объяснила, что она должна искупаться и помыться, а не то заболеет. Она отшатнулась от меня и прежде, чем я успела поймать ее, прошмыгнула мимо и голой выбежала из комнаты.

– Шарлотта!

Мы нашли ее, когда она попыталась выскочить перед Марией на улицу, словно маленький бесенок. Повариха поймала ее в последний момент, ухватила под мышки и затащила обратно, захлопнув дверь и тяжело привалившись к ней.

– Ох, ох! – причитала она, хватаясь за грудь. – Ох, мисс Шарлотта!

– Марш в свою комнату! – рявкнула я.

Она проскочила мимо меня и устремилась вверх с отчаянным криком, словно лестница была в огне.

– Мария, отправляйся к доктору Миду, немедленно!

Повариха снова охнула и поспешила уйти, тяжело отдуваясь. Слушая невыносимые крики Шарлотты и ощущая растущий ужас, я не имела другого выбора, кроме как найти ключ и запереть ее в комнате. Я сказала ей через дверь, что она должна принять ванну и съесть оладьи, а я отопру дверь только после того, как она успокоится.

Я подождала, пока ее крики не сменились усталым хныканьем, потом взяла стул из спальни, поставила его перед дверью Шарлотты и села дожидаться доктора Мида. Я так дрожала, что у меня стучали зубы.

Он пришел через полчаса, в половину второго ночи, и взбежал по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. Когда я наконец отперла дверь, Шарлотта не искупалась и не съела ни крошки. Она сидела в штанах на кровати, обхватив руками колени, и судорожно вздрагивала. Я ждала снаружи, пока доктор Мид осматривал ее. Он провел с ней в комнате около часа и дал ей какую-то микстуру. Через приоткрытую дверь я смотрела, как он кладет ей на лоб прохладную ладонь и ждет, когда придет сон, но она вдруг заговорила с подушки.

– Где мама? – Это были первые слова, которые она произнесла после того, как вернулась домой.

– Она ждет снаружи, – прошептал он. – Утром ты увидишь ее. Она очень рада, что ты вернулась домой.

– Не она! – прошипела Шарлотта. – Я говорю о моей настоящей маме. Я хочу мою маму.

Она снова заплакала – на этот раз тихо – и я тоже.

Я вытерла глаза; через минуту-другую доктор Мид задул свечу и прикрыл за собой дверь. Меня по-прежнему трясло от холода, и он предложил спуститься на кухню и выпить что-нибудь согревающее. Потом он передал мне бутылочку со снотворной микстурой.

– Утром ей будет лучше, – прошептал он. – Должно быть, вы испытали огромное облегчение.

– Да, – сказала я.

Мария и Агнес достали херес, чтобы отпраздновать возвращение Шарлотты. Они торжествующе сдвинули бокалы, но я покачала головой, когда они предложили мне выпить. Мне хотелось испытать такое же простое и непосредственное облегчение, как будто я нашла любимое ожерелье, завалявшееся за комодом. Но для меня все было гораздо сложнее. Они не видели, как Шарлотта шарахалась и убегала от меня, как от самого дьявола.

Глава 20



Утром ей не стало лучше. Агнес принесла мне завтрак в постель, и я спросила, заходила ли она в комнату Шарлотты.

– Ей не очень хорошо, – ответила она. – Я ожидала, что зелье доктора даст ей проспаться до конца дня, но она проснулась.

– Она больна?

– Она перестала плакать, но у нее жар, который мне не нравится. Я открыла окно, чтобы немного проветрить, но ей сразу стало холодно, и она натянула одеяло до подбородка.

– Возможно, у нее лихорадка; это неудивительно, притом что ее целыми днями таскали по грязным улицам. Доктор Мид сегодня работает, но он обещал зайти позже.

Агнес кивнула, но я видела, что ей не по себе.

– Это все?

– Просто… – неуверенно начала она, – просто девочка все время спрашивает, где ее мама.

– Я поднимусь к ней сразу же после завтрака.

Агнес кивнула; мы обе делали вид, будто Шарлотта говорила обо мне. Я приступила к завтраку, и она ушла, тихо прикрыв за собой дверь. Шарлотта находилась совсем рядом; я могла поставить поднос на столик, надеть халат и за несколько секунд подняться к ней. Вместо этого я сидела, уставившись в пространство, пока яичница и кофе остывали на подносе.

Пока я одевалась, внизу застучал дверной молоток, и я услышала мужской голос, потом голос Агнес. Вскоре голоса стали настойчивыми и твердыми, а потом дверь закрылась – нет, захлопнулась с громким стуком. Секунду спустя на улице раздались мужские крики. Я думала, что это нищий или пьяница; иногда сельские мужланы проходили по Девоншир-стрит, нагруженные выпивкой после вечернего разгула в городе, но в восемь утра такого не случалось. Я надела халат и отправилась в гостиную посмотреть, что там такое.

Рыжеволосый брат Бесс изрыгал проклятия и непристойности на улице. Я совершенно забыла о нем и только сейчас вспомнила, что еще вчера он побывал в этой комнате. Он увидел меня в окне и направил на меня всю свою ярость.

– Эй вы, – завопил он. – Я хочу получить мои деньги!

Его голос прошел через стекло, как горячий нож через сливочное масло. У него под глазом красовался синяк, которого раньше не было, а на рассеченной губе запеклась кровь. Он явно побывал в драке после того, как покинул мой дом и вернулся обратно. С некоторым интересом я осознала, что совсем не боюсь его. Мысль о том, что он может ворваться в мой дом и угрожать мне, больше не приводила меня в панику. Я подумала, что если он силой вломится сюда, то мне придется убить его любыми подручными средствами: кочергой, ножом, даже бутылкой. Я была совершенно спокойна и задернула занавеску.

– Сука! – заорал он. – Верни мне мои деньги! Мы заключили сделку. Сто фунтов – и она твоя. Ты получила, что хотела, не так ли? Я хочу получить мою сотню, ты слышишь?

На миг все стихло, а потом что-то маленькое и твердое стукнулось в оконное стекло, и началась шумиха, как будто сразу несколько человек бросились задержать его. Нед… его звали Нед. Подумать только, как изменилось мое восприятие действительности за последние несколько дней; было так, словно тревоги и ужасы последних тридцати лет вдруг отлетели от меня, словно сапоги, брошенные в угол после долгой дневной прогулки. И это произошло не после возвращения Шарлотты, а когда она пропала. В каком-то смысле одна травма выжгла другую и запечатала ее так, как я не могла и надеяться.

Через некоторое время Нед вернулся. Он колотил в парадную дверь, а потом обошел вокруг дома, перепрыгнул через стену и принялся колотить в кухонную дверь. Мария погналась за ним с кухонным тесаком, словно комедийная героиня. Я посмотрела, как она потрясает тесаком и велит Неду держаться подальше, а потом пошла к Шарлотте. Я ожидала найти ее в таком же состоянии, как после ее возвращения домой, – расстроенной и зареванной, но вероятно, более смирной из-за микстуры доктора Мида. Но эта Шарлотта была еще хуже. Она была вялой и безучастной, с унылым взглядом, совершенно равнодушной к окружающему, в том числе и ко мне. Рядом с ее кроватью стоял детский стульчик, и я с большим неудобством опустилась на него, подобрав юбки.

– Тебе лучше? – поинтересовалась я.

Она была бледной, с фиолетовыми тенями под глазами, смотревшими в центр комнаты, как будто она видела что-то невыразимо скучное. Я подвинулась, и стульчик заскрипел под моим весом.

– Я так рада, что мистер Блур нашел тебя. Ты очень встревожила нас.

Шарлотта молчала, и даже с улицы не доносилось ни звука. Никаких пьяниц, выкрикивавших непристойности. Я гадала, слышала ли она крики Неда, и вообще, знала ли она о его существовании. Вероятно, она знала его, и он привел ее в ужас. Может быть, он сделал с ней что-то страшное: выбранил, ударил или хуже того. Доктор Мид должен был осмотреть ее на предмет синяков или кровоподтеков. Но есть невидимые кровоподтеки, которые находятся внутри… подумал ли он о такой возможности? По его словам, она не хотела говорить, где была и что там видела; воображаемые ужасы снова обступили меня, как будто я перелистывала журнальные страницы. Шарлотта, запертая в темном подвале без еды и воды; Шарлотта, сидящая в углу, пока Бесс и ее безликий любовник развратничают перед ней…

– Ты… кто-нибудь бил тебя?

Она казалась уснувшей, хотя ее глаза были открыты.

– Там был мужчина? Кто-то напугал тебя?

Ее руки были закинуты за голову. Агнес оказалась права: ее лоб блестел от пота, а корни волос были влажными.

– Хочешь немного поиграть? – Я огляделась по сторонам, но все ее книги и игрушки были надежно убраны.

– Или, может быть, я дам тебе урок?

Она не отвечала по-английски, и я сомневалась, что она ответит по-французски. Почему через шесть лет это не казалось мне более естественным? Когда она была толстощекой малышкой, то не отталкивала меня, и я тосковала по тому незамысловатому времени, когда кормилица приводила ее ко мне. Мне казалось, что удочерение пробудит во мне материнские чувства, научит меня материнству примерно так же, как учится плавать собака, брошенная в реку. Непринужденность, с которой Бесс ухаживала за Шарлоттой, блаженное потворство Амброзии ее детям и даже матери в церкви, которые возились со своими детьми, – все они были как пары колес в экипаже и вращались вместе друг с другом. Я понимала, что никогда не стану такой, даже если Шарлотта останется со мной до конца ее жизни.

– Я хочу, чтобы ты поговорила со мной, Шарлотта.

Молчание.

– Шарлотта! Ради всего святого, посмотри на меня!

Потом я заметила, что она крепко сжимает что-то в кулачке.

– Что у тебя в руке?

Кулак сжался сильнее. Это был единственный признак, что она слышала мои слова.

Не знаю, почему мне было так интересно и почему моим единственным побуждением прикоснуться к ней была не сентиментальность, а подозрительность. Я насильно разжала ее пальцы, хотя она сопротивлялась и всхлипывала, что надломило мою уверенность, но не остановило меня. На кровать выпала монетка. Я не знала, чего ожидать, – возможно, записку или маленький сувенир, но только не это. Тусклая бронзовая монетка была размером с крону, и я подхватила ее раньше, чем это сделала Шарлотта, оттолкнув ее маленькую руку. Это оказалась не монета, а пропуск в ботанический сад Рэли.

– Зачем тебе это?

Она снова замолчала, но теперь это было враждебное молчание; в ее темных глазах пылала ярость.

Я встала и положила монетку в карман.

– Ненавижу тебя.

Я уже взялась за дверную ручку, но остановилась. Она смотрела на меня с такой холодной и пронизывающей ненавистью, какую я никогда бы не могла заподозрить у ребенка.

– Прошу прощения?

– Ненавижу тебя. Ненавижу этот дом. Я хочу к маме.

Мне захотелось дать ей пощечину; захотелось стащить ее с узкой кровати и как следует отшлепать. Я никогда не делала этого раньше, но теперь во мне всколыхнулся чистый яд, покалывавший пальцы и обжигавший шею. Последний раз я испытывала подобное ощущение, когда напала на них с доктором Мидом в своей гостиной, и с тех пор оно находилось в спячке. Мне было не важно, что я сломаю; главное, чтобы это было сломано. Я еще раз дала волю этому чувству и лишь теперь осознала, что оно было порождением страха – да, такого же, как раньше, но без угрозы для жизни, – и тогда оно убралось обратно и погрузилось в дремоту.

Я закрыла дверь и вышла из комнаты.





Той ночью меня разбудил ее плач. Звуки ее рыданий растекались по поверхности моего сна и подняли меня с постели. Я лежала в темноте, слушая ее и желая пойти к ней, но ее презрение для меня было огненной стеной перед дверью ее спальни. Я слышала скрип половиц наверху, шарканье на лестнице, и Агнес, моя добрая, верная Агнес, открыла дверь Шарлотты с нежными увещеваниями, и на какое-то время плач прекратился. Я собралась с силами, выбралась из постели и ждала у двери моей спальни, когда выйдет Агнес. Я слышала, как она утешает девочку, и слышала утробные, отчаянные рыдания.

– Мама! – снова и снова вскрикивала она. Постепенно крики затихли, сменившись тихими словами и колыбельными песенками Агнес, и через десять минут дверь отворилась.

– Агнес!

Пожилая женщина взвизгнула, как щенок.

– Ох, мадам! Вы напугали меня.

– Почему она до сих пор плачет?

Ее белый чепец качался в темноте.

– Думаешь, с ней что-то случилось, пока ее не было дома?

– Не знаю, мадам, – прошептала она.

– Она уже не та, что раньше.

Агнес промолчала.

– Она рассказала тебе, где была?

– Нет, мадам.

Я ждала. Часы тикали в прихожей. Доктор Мид снова пришел после ужина с коробкой бутылочек, звякавших во время подъема по лестнице, как у Агнес, когда она приносила графин бренди в мою спальню. Я задавалась вопросом, будет ли теперь Шарлотта похожей на меня.





Зима никак не собиралась уступать дорогу весне, и следующее утро выдалось серым и холодным. Состояние Шарлотты ухудшилось. Ее лихорадочный пот пропитал ночную рубашку и постельное белье, и теперь она лежала на матрасе, окно было открыто. Я беспокоилась насчет уличных миазмов, но Агнес сказала, что свежий воздух – единственное средство от лихорадки. Она начала ставить припарки на грудь Шарлотты и клала ей на лоб влажную тряпочку. Шарлотта уже болела, но лишь два раза, и заражалась от Марии, которая часто страдала от простуды. На этот раз все было по-другому, как будто горе и безутешность нашли выход в ее организме и сокрушили ее здоровье. Доктор Мид называл это «психическим шоком». Я сидела на стульчике возле ее кровати или устраивалась с газетой на лестничной площадке напротив ее комнаты.

Незадолго до полудня я зачем-то пошла в гостиную, моментально забыв, что мне понадобилось, и, к своему великому удивлению, увидела мужчину, сидевшего на моем стуле.

Я не знала его, но что-то подсказывало мне, что я уже видела его раньше. Он держался непринужденно, положив лодыжку на колено и перебрасывая пресс-папье из одной руки в другую. На вид ему было двадцать два или двадцать три года; высоко зачесанные темные волосы и густые черные брови. Он хмурился, но в его облике не ощущалось никакой угрозы, – вероятно, любопытство и напряженная работа мысли, почти как у ученого, решающего сложное уравнение. Я застыла в дверях, но прежде чем я успела что-либо сказать, он вскинул руку, как бы приветствуя меня.

– Миссис Каллард, – сказал он. – Вы как раз тот человек, с которым я хотел встретиться. Я был уверен, что вы заглянете сюда.

Я сделала глубокий вдох, чтобы закричать, но он продолжал:

– Я знаю, что вы умело орудуете кочергой, но прежде чем вы закричите, позвольте мне быть откровенным с вами. Я не вооружен.

Он распахнул свой пиджак и показал пустую изнанку.

– Ради всего святого, кто вы такой? – Мой голос звучал более уверенно, чем я себя чувствовала. – Как вы попали в мой дом?

Он сделал самоуничижительный жест.

– Это было минутное дело. Ваши оконные запоры можно считать открытыми для любого человека с фомкой в руках. Лучше бы они были свинцовыми; на вашем месте я бы поменял их.

Он поведал это с такой непринужденностью, что я приоткрыла рот в бессловесном ужасе.

– Чего вы хотите? Дайте я угадаю: вы еще один знакомый Бесс.

– Еще один?

– Или Неда.

Игривое выражение исчезло, сменившись суровым взглядом.

– Нет, и я знать его не желаю.

– Кто же вы тогда?

– Друг Бесс.

– Почему вы кажетесь мне знакомым?

– Я освещаю путь; иными словами, я факельщик. Сомневаюсь, что мы знакомы, если только вы не умеете видеть в темноте.

– Вы были здесь раньше и стояли вон там, на улице. Я вас видела.

Он приподнял густую темную бровь.

– От вас мало что может ускользнуть.

– Почему вы здесь?

– У меня есть предложение.

– Если вам нужны деньги…

– Нет. – Он заговорил более резко, и я замолчала. – Пожалуйста, садитесь.

Он жестом предложил мне сесть напротив. Медленно, на дрожащих ногах, я прошла по комнате и заняла место перед ним, невольно отметив абсурдность положения: он относился к моему дому как к собственному и превращал меня в гостью. Я была совершенно бессильна. Мой взгляд привычно обежал комнату; кочерга стояла на подставке, а фаянсовая ваза – на столе рядом с нами. Но он мог двигаться быстрее.

Он увидел, как я оглядываюсь вокруг, и сказал:

– Обещаю, что буду вести себя прилично.

Одна мысль о том, как он взламывает оконный запор и проникает внутрь… Он как будто видел мои ночные кошмары и явился на Девоншир-стрит, чтобы использовать их против меня.

– Послушайте, миссис Каллард, – добродушно начал он и откинулся на спинку стула. Я заметила, что его ногти были очень грязными, и от него пахло табаком, как от Дэниэла. – Вы имеете свои основания держать ребенка у себя дома. Я понимаю, – правда, понимаю. Все эти последние годы она была вашей, и вы самым замечательным образом заботились о ней. Какой чудный ребенок! Она как цветущий каштан, и я вижу вас в ее характере. Должен сказать, я представлял вас совсем другой.

К моему ужасу и стыду, я почувствовала, что краснею.

– И то, что вы пощадили Бесс и не распорядились отправить ее в тюрьму… у вас есть сердце, миссис Каллард, – продолжал он. – Но этот ребенок… Бесс любит свою дочь. Она боготворит ее. Без девочки жизнь для нее теряет смысл.

Я сглотнула. У меня защипало в носу, к глазам подступили слезы.

– Как поживает малышка? – спросил он.

– Она нездорова, у нее лихорадка. Не знаю, куда вы с Бесс водили ее, но она прибыла сюда грязная и озябшая. Она находилась в истерике и до сих пор не оправилась от потрясения.

– Это потому, что Нед выдал ее.

– Нед?

– У меня есть для него другое прозвище. Даже несколько прозвищ. – Он посмотрел на свои ногти. – Полагаю, он заключил сделку с вами.

Это не было вопросом. Я снова покраснела и ощутила замешательство, потом раздражение.

– Он пришел ко мне вечером перед тем, как мистер Блур привез Шарлотту, и заявил, что знает, где она окажется в полночь. Я не заплатила ему.

– Но собираетесь заплатить?

– Я еще не решила. Но я не буду раскаиваться, если обману мошенника.

По его лицу промелькнула тень улыбки.

– И я тоже, миссис Каллард.

– Как вас зовут?

– Лайл.

– И вы думаете, я поверю этому? Бесс пришла сюда под фальшивым именем; не вижу причин, почему вы не станете делать то же самое.

– Меня зовут Лайл Козак. Ну, на самом деле меня зовут Зоран, но я назвался Лайлом, поскольку это больше похоже на английское имя. Только моя старая majke[25] зовет меня Зораном.

– И вы говорите, что дружите с Бесс?

– Бесс, Элиза, Элизабет, как бы ее ни звали. Да, я хорошо знаю ее.

– По крайней мере, один из нас может этим похвастаться, – сказала я. – Как выяснилось, я совсем не знаю ее. Где она?

– Залегла на дно. Вот о чем я хотел поговорить: она просит вас оказать любезность и побеседовать с ней.

Я уставилась на него.

– Разумеется, она знает, что вы не выходите на улицу, поэтому не предлагает вам встретиться в каком-нибудь трактире в Клеркенуэлле. И она не надеется, что вы пригласите ее на чай. Сегодня в три часа дня она будет в часовне госпиталя для брошенных детей; она искренне надеется увидеть вас там.

– Вот как? Можете передать ей, мистер Козак, что меня глубоко возмущает ее надежда на примирение после такого жестокого обмана с ее стороны. Если помните, она украла моего ребенка.

– Она украла собственного ребенка.

– Как я и сказала, я не пойду туда. А если вы снова проникнете в мой дом, то ночной сторож наденет вам наручники.

– О! Который из них? Я знаком со всеми.

Его глаза весело заблестели. Он умел приводить собеседника в бешенство; разговор с ним напоминал игру в теннис.

– Вы забыли, что я пользовалась услугами частного сыщика. Я могу снова нанять мистера Блура; у него есть связи с мировыми судьями.

– Ах, этого надутого чудика? Он не сможет поймать даже простуду. С таким же успехом вы могли бы нанять слепого попрошайку. Кроме того, ему же не удалось поймать ее, верно? Ее сдал собственный брат, подлец с черной душонкой.

– Разве она не сговорилась со своим братом, чтобы поделить деньги?

– Вы и впрямь думаете, что она променяла бы на деньги собственную дочь после всех трудностей, которые она вытерпела, чтобы вернуть девочку?

– Значит, брат предал ее. Уверена, она этого заслуживает.

– Вы оставили ее ни с чем. Но даже ни с чем она в десять раз лучшая женщина, чем вы.

Страх и ярость боролись во мне.

– Вы ничего обо мне не знаете, мистер Козак. Я ведь могу изменить свое мнение. Одно слово мировому судье, и я уверена, что они найдут место в Ньюгейте для воровки детей.

– Вам нужно быть аккуратнее с такими угрозами, мисс Каллард, – тихо сказал он со злорадной усмешкой на губах. – Вы, светские дамы, понятия не имеете, что это такое. Вы сидите в своих гостиных и нежитесь на перинах, потому что тюрьма не для таких, как вы. Вы читаете об этом в газетах, но для вас это забавные истории. Идеи и представления. Я могу рассказать вам, что это такое на самом деле, как это будет для Бесс. Начнем с того, что у нее нет денег, а тюрьма, видите ли, – это коммерческое предприятие. Там хотят получать прибыль. Если у вас нет денег, вы не можете прийти в гостиницу и потребовать стол и ночлег – вас просто выставят на улицу, не так ли? Итак, нашей Бесс придется раскошелиться даже за то, чтобы попасть в тюрьму. – Он стал считать на пальцах. – Потом за кровать и белье, за еду и питье… да, и если вам не хочется, чтобы кандалы натерли вам кожу до крови, тюремщик возьмет с вас плату за удовольствие избавиться от них. Как вам известно, она не может себе этого позволить; значит, как и другим несчастным душам в этой вшивой тюрьме, ей придется есть крыс и мышей, с которыми она будет делить свою камеру. Это смертный приговор, только более жестокий и позорный, чем виселица в Тайберне.

Возможно, даже не крысы и вши будут главной причиной ее страданий, – продолжал он, вернувшись к добродушному тону, пока я слушала его, оцепенев от ужаса. – Полагаю, понадобится не меньше недели, чтобы дойти до такого отчаяния, и возможно, она раньше умрет от потницы. Я сомневаюсь, что тюфяки, которые выдают заключенным, кто-нибудь чистил после чумы, так что она может заразиться и скончаться еще до вашего чаепития во второй половине дня. А все потому, – он хлопнул ладонью по столу, заставив меня содрогнуться, – все потому, что ваш муж заделал ей ребенка. Не очень-то справедливо, правда? Мне известно, что ему было отказано в плотских утехах супружества, упокой Господи его душу, но Шарлотте нет смысла становиться сиротой, если этого можно избежать. Вы согласны?

Мой голос дрожал.

– Если бы только она обратилась ко мне с самого начала и объяснила, кто она такая…

Лайл тихо рассмеялся.

– Тогда бы вы сразу отдали ей ребенка, да? «Прошу прощения, миссис, могу ли я попросить вас вернуть мою дочь, о которой вы заботились все эти годы? Большое спасибо за ваше великодушие, а теперь мы пойдем отсюда». Действительно, почему она не подумала об этом? Ей стоило всего лишь постучаться в вашу дверь бронзовым молоточком! Вы бы не погнали ее прочь; готов поспорить, вы бы пригласили ее на чай с пирожными!

Я прикрыла глаза.

– Я не чудовище. Что бы вы обо мне ни думали, я не злой человек. Я бы не прогнала ее.

– Вы бы не прогнали ее? Вы бы даже не подошли к двери.

Правота его слов лишила меня дара речи. Потом дверь гостиной открылась, и Агнес вскрикнула, когда увидела нас.

– Агнес, – спокойно сказала я. – Мистер Козак как раз собирался уходить. – Я повернулась к нему и холодно добавила: – Доброго вам дня.

Я осталась сидеть. Он смерил меня долгим взглядом, потом встал и аккуратно поставил на стол стеклянное пресс-папье.

– В три часа дня, – сказал он.





Я надела плащ, потом сняла его и отправилась посмотреть на Шарлотту, которая отказалась сначала от завтрака, а потом и от чая, принесенного Агнес.

С тех пор как она вернулась, я видела в ней только Бесс. В ней не осталось ничего от Дэниэла с его светлой шевелюрой и светло-голубыми изменчивыми глазами. Она вся пошла в Бесс, в том числе и своими манерами: любознательная, упрямая и хитроумная, как лисица. Она засунула утренний тост под изголовье своей кровати и переместилась на кровать Бесс, которая с тех пор была аккуратно убрана. Она ждала моей реакции, но я ничем не выдала себя.

– Я хочу к моей маме, – заявила она, как только увидела меня, а когда я не отреагировала, она потянулась за блюдцем, стоявшем на стульчике, и запустила его в стену, где оно разбилось вдребезги. – Я хочу к маме!

Я выбранила ее и собрала осколки голыми руками, ощущая внезапную усталость. Когда я вышла из комнаты, то снова заперла ее внутри. Мне хотелось свернуться клубком на ковре и проспать целую неделю. Ее лихорадка прошла, но как долго она будет находиться в таком состоянии? Девочка была своенравной и раздражительной, а я очень хорошо знала, как это сочетание может превратиться в нечто гораздо более мощное и пагубное. Я помнила, как тетя Кассандра запирала меня в те долгие годы после гибели моих родителей, когда я устраивала собственные представления, как она их называла. Теперь ключ находился в моих руках. Меня безмерно удивляло, как повторяется эта история, хотя человек без труда может сделать все по-другому.

В течение всей ее короткой жизни я старалась, чтобы Шарлотта была здоровой и находилась в безопасности, вдали от горя и страданий. Зная лишь нескольких людей и никуда не выходя, она не имела возможности кого-нибудь или что-нибудь потерять. Мои родители холили и лелеяли меня, ласкали, как домашнюю собачку. Я видела десятки слуг, грандиозные балы и других детей из знатных домов; я оказалась совершенно не готова к тому, что случилось потом. Я вообще не хотела иметь детей, но ту девочку, которая оказалась в моем доме, я воспитывала так, чтобы она была самостоятельной, умной и любознательной. Но, несмотря на все это – а может быть, из-за этого, – она вела себя в точности так же, как я в первые месяцы после гибели моих родителей: буйно, необузданно, с яростью на весь мир. Почему никто не ожидал, что в наших женских телах могут находиться такие совершенно неженские страсти? Почему мы должны принимать карты, которые нам раздали?