Комната опустела. Остались только Джеки и Харви.

Джеки сидела, сложив руки на коленях. Она не могла пошевелиться.

– Столько лет, – сказал Харви.

– Да.

– Знаешь, этим летом я возвращаюсь в Окленд. Через пару месяцев, на пау-вау, но не только…

– Мы сейчас должны вести себя, как старые добрые друзья?

– Разве ты осталась не для того, чтобы поговорить?

– Я еще не знаю, почему осталась.

– Я знаю, ты говорила о том, что мы сделали, что я сделал на Алькатрасе, как ты отдала ее на усыновление. И я прошу прощения за все это. Я не мог этого знать. Вот только что узнал, что у меня еще и сын есть. Он связался со мной через Facebook. Он живет в…

– О чем ты говоришь? – Джеки встала, порываясь уйти.

– Мы можем начать все сначала?

– Мне плевать на твоего сына, как и на твою жизнь.

– Есть ли способ это выяснить?

– Выяснить что?

– Про нашу дочь.

– Не называй ее так.

– Возможно, она хочет знать.

– Для всех будет лучше, если она этого не узнает.

– А как же твои внуки?

– Не надо.

– Мы не должны продолжать в том же духе, – сказал Харви и снял шляпу, обнажив лысину на макушке. Он встал и положил шляпу на стул.

– Что ты собираешься ему сказать? – спросила Джеки.

– О чем?

– О том, где ты пропадал.

– Я же не знал о его существовании. Послушай, Джеки, по-моему, тебе стоит подумать о том, чтобы вернуться со мной. В Окленд.

– Мы даже не знаем друг друга толком.

– Это бесплатно. Мы будем ехать на машине весь день, а потом всю ночь, пока не доберемся туда.

– Стало быть, у тебя есть ответы на все вопросы?

– Я хочу сделать что-нибудь полезное. Конечно, уже не исправишь того, что я сделал с тобой. Но я должен попытаться.

– Как давно ты в завязке? – спросила Джеки.

– С 1982 года.

– Ни фига себе.

– Этим мальчикам нужна бабушка.

– Даже не знаю. И ты ни черта не знаешь о моей жизни.

– Возможно, нам удастся ее найти.

– Нет.

– Есть способы…

– Господи, да заткнись ты уже. Перестань вести себя так, будто знаешь меня, будто нам есть о чем поговорить, будто мы хотели найти друг друга, будто мы только что не… – Джеки остановила себя, затем встала и вышла из комнаты.

Харви догнал ее у лифта.

– Джеки, прости меня, пожалуйста.

– Что, пожалуйста? Я ухожу. – Она нажала уже светящуюся кнопку вызова.

– Ты же не хочешь потом жалеть об этом, – сказал Харви. – Не хочешь продолжать идти тем же путем, что и раньше.

– Надеюсь, ты не думаешь, что станешь тем, кто в конце концов перевернет мою жизнь? Я бы скорее покончила с собой, если бы ты оказался моим спасителем. Ты это понимаешь? – Пришел лифт, и Джеки шагнула в кабину.

– Это не могло произойти случайно, должна быть какая-то причина. Что мы встретимся вот так, – сказал Харви, придерживая двери лифта рукой.

– Причина в том, что мы оба – неудачники, а индейский мир слишком тесен.

– Ладно, можешь не ехать со мной. Даже не слушай меня. Но ты сказала это в группе. Ты знаешь, чего хочешь. И сама это сказала. Ты хочешь вернуться.

– Ладно, – сдалась Джеки.

– Ладно, – повторил за ней Харви. – Это значит, что ты поедешь?

– Я подумаю, – сказала она.

Харви отпустил двери лифта.



Снова в своей комнате, Джеки легла на кровать и накрыла лицо подушкой. Потом, даже не думая об этом, она встала и подошла к мини-бару. Открыла дверцу, любуясь бутылочками виски и вина, банками пива. Поначалу это подняло ей настроение. Захотелось ощущения покоя, уюта, безопасности, и с этим прекрасно справились бы первые шесть унций[53], но она знала, что потом они неизбежно растянутся в двенадцать, шестнадцать, потому что паутина опутывает целиком, стоит только попасть в ее ловушку, стоит только сделать первый глоток. Джеки закрыла холодильник, пошарила за задней стенкой и выдернула вилку из розетки. Она вытащила его из-под телевизора и, поднатужившись, стала двигать к двери. Бутылки звенели внутри, словно в знак протеста. Медленно, шаг за шагом, она пробиралась вперед. Наконец она выставила мини-бар в коридор, потом вернулась в номер и позвонила на стойку регистрации сказать, чтобы пришли и забрали его. Она порядком вспотела. Ей все еще хотелось выпить. Можно успеть, пока они не забрали холодильник. Нет, лучше уйти. Она надела купальник.



Джеки обогнула мини-бар и пошла по коридору, спохватилась, что забыла сигареты, и вернулась за ними. Выходя из комнаты, она больно ударилась лодыжкой об угол холодильника.

– Черт бы тебя побрал, – выругалась она. Оглядевшись по сторонам и убедившись, что в коридоре никого нет, она открыла мини-бар и достала бутылку. Потом еще одну. Она закатала шесть миньонов в полотенце. Потом еще десять. В лифте она держала сверток с бутылками обеими руками.

Она вернулась к безлюдному бассейну, нырнула и оставалась под водой, сколько могла. Каждый раз, выныривая, она проверяла, на месте ли полотенце. Боль приходит, когда надолго задерживаешь дыхание. Облегчение наступает, когда делаешь глоток воздуха. Но боль и облегчение перебивают друг друга, если выпить, после того как даешь себе зарок не пить. Джеки ушла под воду и плавала взад и вперед, делая вдохи, когда становилось невмоготу. Она думала о своих внуках. О той фотографии, на которой они стояли с Опал. Она видела перед собой лицо Опал и ее глаза, умоляющие: «Приезжай, забери их».

Джеки вылезла из бассейна и подошла к полотенцу. Она поправила сверток, а потом подбросила его высоко в воздух, над водой. Она смотрела, как белое полотенце медленно спланировало на воду и раскрылось; проследила за тем, как бутылки опускаются на дно. Она повернулась, вышла через распашную дверь и вернулась в свою комнату.

Сообщение, которое она послала Опал, было предельно кратким: «Если я приеду в Окленд, можно мне остаться?»

Орвил Красное Перо

Орвил стоит перед зеркалом в спальне Опал, облаченный во все регалии, но выглядит нелепо. Он не то что надел их задом наперед, да даже и не знает, что сделал неправильно, только все как-то не так. Он двигается перед зеркалом, и перья головного убора дрожат. Он улавливает нерешительность, беспокойство в своих глазах – там, в зеркале. Его вдруг охватывает страх, что Опал может зайти в свою комнату, где Орвил… что? Пришлось бы слишком многое объяснять. Интересно, что бы она сделала, если бы застукала его? С тех пор как они оказались на ее попечении, Опал открыто выступала против того, чтобы кто-то из них изображал из себя индейца. Она относилась к этому так, словно речь шла о выборе, который они должны сделать сами, когда станут достаточно взрослыми. Как каждый решает для себя, когда можно выпивать, водить машину, курить или голосовать. Или «индействовать».

– Слишком рискованно, – говорила она. – Особенно на пау-вау. Мальчики вроде вас? Нет.

Орвил никак не мог взять в толк, какие риски она имеет в виду. Он случайно нашел индейское облачение в ее шкафу много лет назад, когда рыскал в поисках рождественских подарков. Он спросил ее тогда, почему она не учит их быть индейцами.

– По шайеннским обычаям, мы позволяем ребенку учиться самому, а потом обучаем его, когда он готов к этому.

– Не вижу в этом никакого смысла, – возразил Орвил. – Если мы учимся сами, то не нуждаемся в том, чтобы нас учили. Просто ты все время работаешь.

Он увидел, как бабушка отвернулась от кастрюли, в которой что-то помешивала. Он быстро выдвинул стул и сел.

– Не заставляй меня говорить об этом, Орвил, – сказала она. – Я так устала слышать это от самой себя. Ты же знаешь, как много я работаю. Как поздно прихожу домой. У меня есть маршрут, и почта не перестает приходить, так же, как и счета. Ваши телефоны, интернет, электричество, еда. Аренда, одежда, деньги на проезд в автобусе и на поезде. Послушай, детка, меня радует твое стремление к познанию, но изучать свое наследие – это привилегия. Привилегия, которой мы лишены. И в любом случае все, что ты услышишь от меня о своих корнях, не сделает тебя в большей или меньшей степени индейцем. Более или менее настоящим индейцем. Никогда не позволяй никому говорить тебе, что значит быть индейцем. Слишком много наших людей полегло ради того, чтобы хоть кто-то из нас остался здесь, сейчас, на этой кухне. Ты, я. Каждая частица нашего народа, позволившая нам быть на этой земле, бесценна. Ты – индеец, потому что ты – индеец, потому что индеец. – На этом она закончила разговор, снова повернувшись к кастрюле.

– Значит, если бы у нас было больше денег, если бы тебе не приходилось так много работать, все было бы по-другому? – не унимался Орвил.

– Ты ничего не понял из того, что я тебе сказала, верно?

Опал Виола Виктория Медвежий Щит. Громкое древнее имя, под стать его обладательнице. Формально она им не бабушка. Зато бабушка – по индейским обычаям. Так она сказала им, когда объясняла, почему она – Медвежий Щит, а они – Красные Перья. На самом деле она приходится им двоюродной бабушкой. Их настоящая бабушка, Джеки Красное Перо, живет в Нью-Мексико. Опал – сводная сестра Джеки, но они выросли вместе, и мама у них общая. Дочь Джеки, Джейми, – мама мальчишек. Но все, что она для них сделала – это произвела их на свет. Не переставала употреблять, даже когда носила их. Все трое начали жизнь с ломки. Героиновые младенцы. Джейми выстрелила себе между глаз, когда Орвилу было шесть лет, его братьям – соответственно четыре и два года. Опал официально усыновила мальчиков после смерти матери, но и до этого всячески их опекала. У Орвила сохранились лишь обрывочные воспоминания о маме. Он подслушал эти подробности, когда бабушка разговаривала с подругой по телефону на кухне однажды поздно вечером.

– Расскажи нам что-нибудь о ней, – просил Орвил при каждом удобном случае, когда Опал бывала в хорошем настроении и, казалось, ответит.

– Это из-за нее у вас такие паршивые имена, – сказала Опал мальчикам однажды за ужином, после того как Лони пожаловался на то, что в школе дети зовут его Лони-Пони.

– Никто не произносит мое имя правильно, – посетовал Лони.

– Это правда из-за нее? – спросил Орвил.

– Конечно. А кто же еще дал вам такие имена? Не то чтобы она была глупа или малограмотна. Просто хотела, чтобы вы были другими. Я не осуждаю ее. Наши имена должны выглядеть иначе.

– Она была чертовски глупа, – сказал Лутер. – Мое имя – просто отстой. – Он встал из-за стола, отодвинул стул и вышел из комнаты. Лутер всегда больше всех возмущался тем, как пишется его имя, хотя люди произносили его правильно. И никто даже не задумывался о том, что имя Орвил на самом деле следовало писать как Орвилль – с бесполезной второй «л» и мягким знаком на конце. Что же до Лони, так только Опал, хорошо зная их маму и зная, как та произносила его имя, могла сказать, что оно не должно звучать как «пони».

* * *

Орвилу удается нацепить все регалии, и он оглядывает себя в большом зеркале на дверце шкафа Опал. С зеркалами у него вечная проблема. Слово «глупый» часто звучит у него в голове, когда он смотрит на себя в зеркало. Он не знает почему, но оно кажется важным. И точным. Регалии колкие и поблекли в цвете. И вообще они ему маловаты. Он выглядит совсем не так, как надеялся. Хотя и не знает, что ожидал увидеть. Быть индейцем у него никак не получалось. И практически все, что Орвил узнал об «индействе», он узнал виртуально. Часами просматривая видеозаписи пау-вау, документальные фильмы на YouTube; читая все, что можно прочесть на сайтах вроде Википедии и PowWows.com, в информационном бюллетене «Страна индейцев сегодня». Он гуглил материалы на тему «Что значит быть настоящим индейцем», что привело его на какие-то сомнительные критиканские форумы и, наконец, на сайт Urbandictionary.com[54], где он впервые наткнулся на слово «псевдоиндеец».

Орвил понял, что хочет танцевать, когда впервые увидел танцовщика по телевизору. Ему тогда было двенадцать. Стоял ноябрь, поэтому индейцы часто мелькали на экранах. Дома все уже легли спать. Орвил переключал каналы, когда вдруг увидел его. Танцор, в полном облачении, двигался так, словно законы гравитации ему нипочем. Орвил подумал, что в некотором смысле это похоже на брейк-данс, но одновременно ново – даже круто – и веет древностью. Он так много всего пропустил, ему много чего недодали. Не рассказали. В тот момент, сидя перед телевизором, он все понял. Понял, что является частью чего-то большего. Подо что можно танцевать.

И вот такой Орвил, каким он себя представляет, стоит перед зеркалом в украденных регалиях, слишком тесных для него, одетый как индеец. В шкурах и галстуке-шнурке, лентах и перьях, костяном нагруднике, он сутулится, чувствуя дрожь в коленках – фейк, копия, ряженый мальчишка. И все же что-то проступает там, за этим глупым рассеянным взглядом, которым он зачастую окидывает своих братьев, за этим критическим, жестким выражением лица – он почти видит это, вот почему продолжает смотреть, не отходит от зеркала. Он ждет, что ему откроется настоящая правда – о нем самом. Очень важно быть одетым как индеец, танцевать как индеец, даже если это всего лишь представление, даже если он все время чувствует себя мошенником, потому что быть индейцем в этом мире можно, только если выглядеть и поступать как индеец. Быть или не быть индейцем зависит от этого.

Сегодня братья Красное Перо отправляются за новым велосипедом для Лони. По дороге они заходят в Индейский центр. Орвил рассчитывает получить двести долларов за рассказ своей истории в проекте сторителлинга, о котором он прочитал в Facebook.

Лутер и Лони остаются ждать в холле, пока Орвила провожает в комнату парень, представившийся Дином Оксендином. Дин усаживает Орвила перед камерой. Сам же садится позади камеры и, закидывая ногу на ногу, наклоняется к Орвилу.

– Не мог бы ты назвать свое имя, возраст и уточнить, откуда ты родом? – спрашивает Дин.

– Ладно. Орвил Красное Перо. Четырнадцать лет. Окленд.

– А как насчет племени? Ты знаешь, из какого ты племени?

– Шайенн. По линии мамы.

– А как ты узнал об этом проекте?

– Из Facebook. Там сказано, что заплатят двести долларов?

– Совершенно верно. Я собираю истории, чтобы выложить их в интернете и сделать доступными для людей из нашего сообщества и других. Когда слушаешь истории обычных людей вроде тебя, чувствуешь себя не так одиноко. А если чувствуешь, что ты не один, что за тобой и рядом с тобой стоит целое сообщество, тогда твоя жизнь может измениться к лучшему. Разве не так?

– Конечно, так.

– Какой смысл ты вкладываешь в слово «история»?

– Не знаю, – признается Орвил. Он машинально закидывает ногу на ногу, как Дин.

– Попробуй сформулировать.

– Это просто рассказ другим людям о том, что с тобой произошло.

– Хорошо. В общем, так оно и есть. А теперь расскажи мне, что с тобой произошло.

– Например, что?

– Это тебе решать. Все именно так, как ты сказал. Это не обязательно какое-то грандиозное событие. Расскажи мне что-нибудь из того, что происходит в твоей жизни, что первое приходит на ум.

– Я и мои братья. Как мы оказались с нашей бабушкой, у которой живем сейчас. Это было после того, как мы в первый раз подумали, что у нашей мамы передоз.

– Ты не хотел бы рассказать о том дне?

– Я почти ничего не помню из своего детства, но тот день помню отлично. Была суббота, и мы с братьями все утро смотрели мультики. Я пошел на кухню, чтобы приготовить нам сэндвичи, и нашел ее лежащей лицом вниз на полу. У нее был разбит нос, и текла кровь, и я знал, что это плохо, потому что ее руки были неестественно прижаты к животу, как будто она упала на них, и я догадался, что она вырубилась на ходу. Первым делом я отправил своих братьев во двор. Мы жили тогда на 38-й улице, в маленьком голубом домике с крошечной огороженной лужайкой, где мы, еще маленькие, любили играть. Я достал мамино зеркальце и сунул ей под нос. Я видел такое по телевизору. Когда оно едва затуманилось, я позвонил в службу «911». Они приехали – а я сказал диспетчеру, что кроме мамы дома только я и мои братья, – и с ними были две полицейские машины и социальный работник. Какой-то незнакомый старик-индеец, я больше никогда его не видел. Тогда я впервые услышал, что мы – индейцы. Он это понял, лишь только взглянув на нас. Они вынесли маму на носилках, пока социальный работник показывал моим младшим братьям волшебный фокус с коробком спичек или просто зажигал спички, и это было похоже на волшебство, не знаю. Тот индеец сделал так, что они позвонили нашей бабушке, и она в конце концов нас усыновила. Он отвел нас к себе в офис и спросил, кто у нас есть еще, кроме нашей мамы. После разговора с нашей бабушкой Опал мы ушли и встретились с ней в больнице.

– А потом?

– Потом мы пошли с ней домой.

– Домой, с бабушкой?

– Да.

– А ваша мама?

– К тому времени, как мы добрались до дома, она уже выписалась из больницы. Оказалось, что она просто потеряла сознание от падения. Но у нее не было передоза.

– Это хорошая история. Спасибо. Я имею в виду, сама по себе история грустная, но спасибо, что рассказал.

– Теперь я получу двести долларов?

Орвил и его братья покидают Индейский центр и направляются прямиком в торговый центр «Таргет» в Западном Окленде за велосипедом для Лони. А пока Лони катается на багажнике велосипеда Лутера. Хотя история и вызвала грустные воспоминания, Орвил не жалеет, что рассказал ее. А еще приятнее ощущать в заднем кармане подарочную карту на двести долларов. Улыбка не сходит с его лица. Но вот нога… Шишка на ноге, появившаяся чуть ли не с рождения, в последнее время зудит. Он никак не перестанет ее расчесывать.



– Какое-то дерьмо только что свалилось в туалете, – говорит Орвил Лутеру, когда они выходят из торгового центра.

– Что ж в этом необычного? – удивляется Лутер.

– Заткнись, Лутер, я серьезно, – ворчит Орвил.

– Что, не успел и наложил в штаны? – спрашивает Лутер.

– Я сидел в кабинке и ковырялся в этой штуке. Помнишь мою шишку? Я почувствовал, что из нее что-то торчит. И вот я вытащил какую-то хрень, положил ее на листок туалетной бумаги, потом стал ковырять дальше. И тащил их одну за другой. Я почти уверен, что это паучьи лапы, – говорит Орвил.

– Пфф. – Лутер фыркает и смеется. И тут Орвил показывает ему аккуратную стопку листков туалетной бумаги.

– Дай-ка я посмотрю, – просит Лутер.

Орвил раскрывает сложенную бумагу и показывает Лутеру.

– Что за хрень? – недоумевает Лутер.

– Прямо из моей ноги, – говорит Орвил.

– Ты уверен, что это не какие-то занозы?

– Нет, смотри, как сгибается эта лапка. Там есть связка. И верхушка. Как у ноги, где она сужается, смотри.

– Ни фига себе. – Лутер изумлен. – А как насчет остальных пяти? Я имею в виду, если это паучьи лапы, то их должно быть восемь, верно?

Прежде чем Орвил успевает сказать что-то еще или убрать паучьи лапки, Лутер хватается за телефон.

– Хочешь поискать в инете? – спрашивает Орвил.

Но Лутер не отвечает. Просто стучит по экрану. Скроллит. Ждет.

– Что-нибудь нашел? – с нетерпением спрашивает Орвил.

– Не-а. Ни капельки, – говорит Лутер.

Когда Лони выходит со своим велосипедом, Орвил и Лутер оглядывают выбранную модель и одобрительно кивают. Лони улыбается, довольный.

– Поехали, – говорит Орвил и надевает наушники. Оглядываясь через плечо, он видит, что и братья следом за ним берутся за наушники. Они едут обратно в сторону Вуд-стрит. Проезжая мимо указателя на «Таргет», Орвил вспоминает, как в прошлом году все они в один и тот же день получили телефоны из этого магазина в качестве предрождественских подарков. Телефоны самые дешевые, но, по крайней мере, не «раскладушки». Смартфоны. В этих гаджетах полный набор необходимых функций: звонки, текстовые сообщения, музыка, доступ в интернет.

Они едут рядком и слушают то, что выдают их смартфоны. Орвил предпочитает музыку пау-вау. Есть что-то притягательное в грохоте большого барабана, в проникновенности пения, в настойчивости ритма, отчетливо индейской. Ему нравится сила, звучащая в хоре голосов, нравятся эти пронзительно завывающие гармонии. Никогда не угадаешь, сколько там певцов – иногда кажется, что их десять, а то возникает ощущение, что их около сотни. Однажды он танцевал в комнате Опал с закрытыми глазами и почувствовал, что в голове звучат голоса всех его предков, положивших жизни на то, чтобы он мог вот так танцевать и слушать эти звуки. Они поют для него, поют о тех тяжелых временах, что пришлось пережить. Но в тот момент братья впервые увидели его в индейском облачении, танцующим, застукали его в самый разгар танца, и им стало очень смешно, они долго хохотали, но пообещали ничего не говорить Опал.

Что же до Лутера, то он слушает, не считая самого себя, исключительно трех рэперов: Chance the Rapper[55], Эминема и Эрла Свитшота. Лутер пишет и записывает собственный рэп под инструментальную музыку, которую находит на YouTube, и заставляет Орвила и Лони слушать и соглашаться с ним в том, насколько он хорош. А вот музыкальные предпочтения Лони открылись им лишь недавно.

– Ты слышишь это? – спросил как-то вечером Лутер, когда они сидели в своей комнате.

– Да. Что-то вроде хора или церковного хора? – сказал Орвил.

– Ага, как ангелы или что-то в этом роде, – усмехнулся Лутер.

– Ангелы? – удивился Орвил.

– Да, похоже на то, как они звучат.

– А как они звучат?

– Я имею в виду, как в кино, и все такое, – сказал Лутер. – Заткнись. Еще поют. Слушай.

Они посидели еще пару минут, прислушиваясь к отдаленным звукам симфонии и хора, доносившимся из дюймового динамика, приглушенным ушами Лони – готовые поверить, что это гораздо лучше, чем звуки ангелов. До Орвила первого дошло, что это за музыка, и он приготовился окликнуть Лони, но Лутер встал, приложил палец к губам, затем подкрался к Лони и осторожно снял с него наушники. Он поднес один из них к уху и улыбнулся. Потом посмотрел на смартфон Лони, улыбнулся еще шире и дал послушать Орвилу.

– Бетховен? – догадался Орвил.

Они едут по 14-й улице в сторону центра города. Пересекая деловой центр, она выведет их на Восточную 12-ю улицу, а оттуда – на Фрутвейл, улицу без велосипедной дорожки, но достаточно широкую, так что, хотя автомобилям там комфортнее, лучше свернуть и промчаться с ветерком по Восточной 12-й, чем тащиться вдоль сточной канавы бульвара Интернешнл.

Добираясь до Фрутвейл и Интернешнл, они останавливаются на парковке Wendy’s[56]. Орвил и Лутер достают свои телефоны.

– Ребята. Вы шутите? У Орвила в ноге паучьи лапки? Что за хрень? – восклицает Лони.

Орвил и Лутер переглядываются и заливаются громким смехом. Лони почти никогда не ругается, и, уж если позволяет себе такое, это звучит и архисерьезно и смешно.

– Да ладно. – Лони все еще не верит.

– Это правда, Лони, – говорит Орвил.

– В каком смысле? – недоумевает Лони.

– Мы не знаем, – отвечает Орвил.

– Позвони бабушке, – предлагает Лони.

– И что мы ей скажем? – ухмыляется Лутер.

– Надо ей все рассказать, – рассуждает Лони.

– Она раздует из мухи слона, – говорит Орвил.

– А что пишут в интернете? – спрашивает Лони.

Лутер лишь качает головой.

– Похоже, тут что-то индейское, – говорит Орвил.

– Что? – Лутер в растерянности.

– Пауки и вся эта хрень, – объясняет Орвил.

– Определенно индейское, – авторитетно заявляет Лони.

– Может, все-таки стоит позвонить, – говорит Лутер.

– Черт, – досадует Орвил. – Завтра же пау-вау.

– При чем здесь это? – спрашивает Лутер.

– Ты прав, – говорит Орвил. – Она же не знает, что мы идем.

Орвил оставляет сообщение для бабушки, когда та не берет трубку. Он говорит ей, что они взяли велосипед для Лони, а потом рассказывает о паучьих лапках. Все это время он наблюдает за братьями, которые вместе рассматривают лапки. Трогают их пальцами, сминают листки туалетной бумаги так, чтобы лапки сгибались. Орвил чувствует, как бьется пульс в животе, и ему кажется, будто из него что-то вываливается. Передав голосовое сообщение, он забирает у братьев лапки, заворачивает их в туалетную бумагу и засовывает в карман.

* * *

В день пау-вау Орвил просыпается весь в поту. Накрывая лицо холодной стороной подушки, он думает о пау-вау, потом поднимает подушку и наклоняет голову, прислушиваясь к тому, что, как ему кажется, доносится из кухни. Он хочет свести к минимуму общение с Опал, прежде чем они уйдут. Он будит братьев, швыряя в них подушкой. Оба стонут и переворачиваются на другой бок, поэтому он колотит их снова.

– Нам надо уйти так, чтобы не вступать с ней в разговоры. Она наверняка приготовила нам завтрак. Мы скажем ей, что не голодны.

– Но я голодный, – говорит Лони.

– Разве мы не хотим услышать, что она думает о паучьих лапах? – спрашивает Лутер.

– Нет, – говорит Орвил. – Не хотим. Не сейчас.

– Я не думаю, что она стала бы отговаривать нас идти на пау-вау, – продолжает Лутер.

– Может быть, – говорит Орвил. – Но что, если она против?



Орвил и его братья едут на велосипедах вдоль бульвара Сан-Леандро. На станции «Стадион» они поднимают свои велосипеды и несут их на плечах, а затем едут по пешеходному мосту, который ведет к стадиону. Они сбавляют скорость. Орвил смотрит сквозь сетчатую ограду и видит, как утренний туман рассеивается, открывая голубое небо.

Орвил увлекает своих братьев вперед, объезжая вокруг внешнего края парковки по часовой стрелке. Он привстает с сиденья и резко крутит педали, затем снимает черную бейсболку и засовывает ее в передний карман толстовки. Набрав скорость, он перестает крутить педали, убирает руки с руля и тянется к волосам. Они заметно отросли и доходят до середины спины. Он убирает волосы назад и завязывает резинкой из бисера, которую нашел вместе с регалиями в бабушкином шкафу. Потом продевает конский хвост через полукруглое отверстие в задней части бейсболки, которое защелкивается шестью маленькими черными пластиковыми кнопками, расположенными в ряд. Ему нравится этот звук и ощущение правильности, когда удается идеально защелкнуть все кнопки разом. Он снова набирает скорость, плавно скользит и оглядывается назад. Лони, язык на плечо, изо всех сил крутит педали. Лутер фотографирует стадион на телефон. Масштабы стадиона впечатляют. Вблизи он гораздо массивнее, чем кажется, если смотреть на него с «железки» или автострады. Орвил будет танцевать на том же поле, где играют «Атлетикс» и «Райдеры». Он тоже будет соревноваться, но как танцор. Исполнит танец, который разучил по видеозаписи пау-вау на YouTube. Это его первый пау-вау.

– Мы можем остановиться? – задыхаясь, кричит Лони.

Они останавливаются на полпути.

– Я должен вас кое о чем спросить, ребята, – говорит Лони.

– Так спрашивай, братан, – отвечает Лутер.

– Заткнись, Лутер. Что такое, Лони? – Орвил строго поглядывает на Лутера.

– Я все хотел спросить, – продолжает Лони, – что такое пау-вау?

Лутер хохочет и, снимая кепку, дубасит ею по велосипеду.

– Лони, мы же видели чертову тучу всяких пау-вау, почему ты вдруг спрашиваешь, что это такое? – недоумевает Орвил.

– Да, но я никогда никого не спрашивал, – говорит Лони. – Я не знал, на что мы смотрим. – Лони тянет вниз козырек своей черно-желтой бейсболки с эмблемой «Атлетикс», опуская глаза.

Орвил поднимает голову на звук пролетающего над ними самолета.

– Я имею в виду, почему все наряжаются, танцуют и поют по-индейски? – спрашивает Лони.

– Лони, – произносит Лутер тоном старшего брата, который может поставить младшего на место, просто назвав того по имени.

– Проехали, – сдается Лони.

– Нет уж, – настаивает Орвил.

– Каждый раз, когда я задаю вопросы, вы, ребята, заставляете меня чувствовать себя глупым, – говорит Лони.

– Да, но что делать, Лони, если ты задаешь чертовски глупые вопросы? – парирует Лутер. – Иногда и не сообразишь, как на них отвечать.

– Тогда так и скажи, что не знаешь. – Лони крепко сжимает руль. Он тяжело сглатывает, наблюдая за своей рукой, затем наклоняется, чтобы проверить тормоза и переднее колесо.

– Это просто старинные традиции, Лони. Танцы, песни индейцев. Мы должны их продолжать, – объясняет Орвил.

– Почему? – спрашивает Лони.

– Если мы этого не сделаем, они могут исчезнуть, – говорит Орвил.

– Исчезнуть? Куда?

– Я имею в виду, что люди их забудут.

– Почему бы нам просто не придумать свои собственные традиции? – У Лони не иссякают вопросы.

Орвил кладет руку на лоб, как это делает их бабушка, когда расстроена.

– Лони, тебе ведь нравится вкус индейского тако?[57] – говорит Орвил.

– Да, – отвечает Лони.

– Может, ты просто придумаешь свое собственное блюдо? – продолжает Орвил.

– Вообще-то звучит довольно забавно, – говорит Лони, все еще глядя вниз, но уже слегка улыбаясь, что заставляет Орвила рассмеяться. Смехом проскакивает и слово «глупо».

Лутер тоже смеется, но он уже смотрит в свой телефон.

Они снова садятся на велосипеды и, поднимая глаза, видят вереницы машин, въезжающих на парковку, и сотни людей, выходящих из машин. Мальчики останавливаются. Орвил слезает с велосипеда. Это другие индейцы – те, что выходят из машин. Некоторые из них уже в полном облачении. Настоящие индейцы, каких они никогда раньше не видели, если не считать их бабушки. Хотя, вероятно, ее следовало бы считать, только вот мальчики затруднялись сказать, что в ней такого индейского. Она была единственной, кого они знали, кроме своей мамы, но о маме слишком тяжело думать или вспоминать. Опал работала на почте. Почтальоном. Дома она любила смотреть телевизор. Готовить для них. Больше они ничего о ней не знали. Да, еще она жарила им хлеб по особым случаям.



Орвил подтягивает нейлоновые лямки своего рюкзака и отпускает руль, позволяя переднему колесу вихлять, но балансирует, откидываясь назад. В рюкзаке сложены регалии, в которые Орвил с трудом втискивается; черная толстовка размера XXL, которая ему слишком велика, но так задумано; и три теперь уже сплющенных сэндвича с арахисовым маслом и мармеладом в пластиковых пакетиках на молнии. Он надеется, что сэндвичи им не пригодятся, но, может, и придется их съесть, если индейские тако окажутся им не по карману – как еда на матчах «Атлетикс» в обычные дни, кроме «долларовой ночи». Про индейские тако они знали только потому, что бабушка готовила их на дни рождения мальчиков. Это одно из того немногого «индейского», что она делала. И она всегда напоминала им, что это блюдо рождено не традицией, а нехваткой продуктов и желанием сытной и удобной еды.

Чтобы позволить себе хотя бы по лепешке индейского тако на каждого, они едут на велосипедах к фонтану позади храма мормонов. Лутер недавно побывал там во время экскурсии в парк Хоакина Миллера и рассказал, что люди бросают в фонтан монеты для исполнения желаний. Братья заставили Лони закатать штаны и собрать все монеты, которые увидит, пока Орвил и Лутер обстреливали камнями здание общины наверху лестницы над фонтаном, отвлекая внимание и не задумываясь о том, что это хулиганство почище выскребания фонтана. Спуск по Линкольн-авеню после этого стал одним из лучших и глупейших совместных приключений на их памяти. Можно так разогнаться с вершины холма, что во всем мире не останется ничего, кроме ощущения скорости в теле и ветра в глазах. Они отправились в Бейфэр-центр на Сан-Леандро и выцарапали из фонтана все, что могли, прежде чем их прогнал охранник. На автобусе они доехали до Научного центра Лоуренса в Беркли-Хиллз, где бил двойной фонтан, который, как они знали, практически не тронут, потому что туда приходили только богатые люди или дети на экскурсии. Собрав все монеты и обменяв их в банке, они получили в общей сложности четырнадцать долларов и девяносто один цент.

Когда они подходят к дверям стадиона, Орвил оглядывается на Лутера и спрашивает насчет велосипедного замка.

– Ты же всегда его носишь, – говорит Лутер.

– Я просил тебя взять его, когда мы выходили из дома. Лутер, сказал я, можешь захватить замок, а то боюсь испортить регалии? Ты что, серьезно, не принес его? Черт. Что же нам теперь делать? Я спрашивал перед самым выходом, и ты сказал, что он у тебя. Лутер, ты так сказал.

– Должно быть, я говорил о чем-то другом, – оправдывается Лутер.

Орвил бурчит себе под нос: «Ладно» и делает им знак следовать за ним. Они прячут велосипеды в кустах на задворках стадиона.

– Бабушка нас убьет, если мы потеряем велосипеды, – говорит Лони.

– Ну, не пойти мы тоже не можем, – отвечает Орвил. – Поэтому мы идем.

Интерлюдия

Какие странные явления мы находим в большом городе; все, что нам нужно, – это прогуляться с открытыми глазами. Жизнь кишит невинными монстрами. ШАРЛЬ БОРДЕР
Пау-вау

На пау-вау мы съезжаемся со всей страны. Из резерваций и больших городов, ранчерий, фортов, пуэбло, лагун и трастовых земель вне резерваций. Мы едем из городков, что тянутся по обе стороны хайвеев в Северной Неваде, со странными названиями вроде Уиннемакка. Мы преодолеваем долгий путь из Оклахомы, Южной Дакоты, Аризоны, Нью-Мексико, Монтаны, Миннесоты; из Финикса, Альбукерке, Лос-Анджелеса, Нью-Йорка, Пайн-Риджа, Форт-Апача, Джила Ривер, Пит Ривер, резервации Осейдж, Роузбада, Флэтхеда, Ред-Лейк, Сан-Карлоса, с Черепашьей Горы, из резервации Навахо. Чтобы добраться на пау-вау, мы едем в одиночку и парами; путешествуем семьями, набиваясь в «универсалы», фургоны, на задние сиденья «Форд Бронкос». Некоторые из нас в дороге выкуривают по две пачки в день или постоянно пьют пиво, чтобы чем-то себя занять. Те, кто отказался от такой изнуряющей жизни и ступил на длинную красную дорогу трезвости, пьют кофе, поют, молятся и рассказывают истории, пока не иссякнет воображение. Мы обманываем, хитрим и крадем наши истории, затаскиваем их до дыр, пересказывая по кругу, пока длинная белая полоса шоссе не заставит нас умолкнуть и провалиться в сон. Когда приходит усталость, мы останавливаемся в мотелях и отелях; мы засыпаем в машинах на обочине дороги, на стоянках для отдыха и грузовиков, на парковках возле гипермаркетов Walmart. Мы молодые и старые, индейцы всех мастей.

Мы придумали пау-вау, потому что нам нужно место, чтобы собираться вместе. Что-то межплеменное, что-то древнее; то, на чем можно заработать, к чему можно стремиться; где можно показать наши украшения, наши песни, наши танцы, наш барабан. Мы продолжаем традицию пау-вау, потому что не так уж много мест, где мы можем быть все вместе, где можем видеть и слышать друг друга.

Мы все приезжали на Большой Оклендский пау-вау по разным причинам. Грязные, болтающиеся нити наших жизней заплетались в косу, и мы отправлялись в путь. Мы преодолевали долгие мили. Съезжались годами, поколениями, целыми жизнями, облаченные в молитвы и регалии ручной работы, вышитые бисером и сшитые вместе, украшенные перьями, плетеные, благословленные и проклятые.

Большой Оклендский пау-вау

На парковке возле Оклендского стадиона в день Большого пау-вау все наши машины становятся близнецами. Их роднят индейские стикеры на бамперах и задних стеклах: «Мы все еще здесь», «Моя другая машина – боевой пони», «Конечно, вы можете доверять правительству, просто спросите индейца!»; «Кастер[58] сам напросился», «Наша земля досталась нам не от предков, а от наших детей», «Боремся с терроризмом с 1492 года»; «Моя дочь не попала в список почетных граждан, зато она умеет петь гимн чести». Можно увидеть наклейки с портретами сестер Шиммель[59], лозунгами племен навахо и чероки, протестного движения «Нет бездействию»[60]; и флажки AIM[61], приклеенные скотчем к антеннам. На зеркалах заднего вида болтаются талисманы, крошечные индейские мокасины, перья и украшения из бисера.

Мы – индейцы и коренные американцы, американские индейцы и коренные американские индейцы, североамериканские индейцы, туземцы, NDNs и IND\'ins[62], индейцы со статусом и без статуса, индейцы первых наций и до такой степени индейцы, что либо думаем об этом каждый божий день, либо не думаем об этом вообще. Мы – городские индейцы и коренные индейцы, индейцы из резерваций и индейцы из Мексики и Центральной и Южной Америки. Мы – коренные индейцы Аляски, коренные гавайцы и европейские индейцы-экспатрианты, индейцы из восьми разных племен, признающих правило одной капли крови, и не признанные федералами индейские виды индейцев. Мы – записанные в члены племен и лишенные регистрации члены племен, нелегальные члены племен и члены советов племен. Мы – чистокровные индейцы, полукровки, квартероны; на одну восьмую, одну шестнадцатую или долю секунды индейцы. Невыполнимая математика. Слишком ничтожны остатки.

Кровь

Кровь грязная, когда выходит на поверхность. А по венам она бежит чистая и выглядит голубой в тех сосудах, что выстилают наши тела, расщепляются и разветвляются, как речные системы земли. Кровь на девяносто процентов состоит из воды. И как вода должна двигаться. Кровь должна струиться потоком, не отклоняясь в сторону, не расщепляясь, не свертываясь, не теряя ни капли своей, пока равномерно распределяется по телу. Но кровь становится грязной, когда просачивается наружу. Она высыхает, расслаивается и трескается в воздухе.

«Квант нативной крови» был введен в 1705 году в колонии Вирджинии. Тот, кто хотя бы наполовину коренной житель, не имел равных прав с белыми. С того времени законы крови и квалификации членства в племени отданы на откуп отдельным племенам.

В конце 1990-х годов Саддам Хусейн заказал текстовую копию Корана, написанную его собственной кровью. Теперь мусульманские лидеры не знают, что с этим делать. Написание Корана кровью считалось грехом, но и уничтожить его – тоже грех.

Рана, нанесенная в те времена, когда пришли белые люди и забрали все, что забрали, так и не зажила. Оставленная без присмотра рана подвержена заражению. Становится новым видом раны, как история того, что на самом деле произошло, становится новой историей. Все эти не рассказанные и не выслушанные нами истории – лишь часть того, что нам нужно вылечить. Не то чтобы мы сломались. И не совершайте ошибку, называя нас живучими. Не быть уничтоженным, не сдаться, уцелеть – это не знак почета. Можно ли назвать живучей жертву попытки нападения?

Когда мы начинаем рассказывать свои истории, люди думают, что мы хотим переиначить все, что произошло. Их так и подмывает назвать нас «обиженными неудачниками», сказать что-то вроде: «уже двигайтесь дальше», «хватит играть в поиски виновных». Но разве это игра? Только потерявшие столько же, сколько мы, видят особенно отвратительную улыбку на лице того, кто мнит себя победителем, когда говорит: «Смиритесь с этим». Тут вот какое дело. Если вы не хотите переосмысливать историю и даже задумываться о ней, независимо от того, где и как вы ее изучали и заслуживает ли она вашего внимания, ваше место на яхте, где подают закуски и взбивают ваши подушки, в то время как другие, оставшиеся за бортом, барахтаются в море, или тонут, или же цепляются за маленькие резиновые плоты, которые им приходится надувать по очереди. Эти люди выбились из сил, задыхаются, и они никогда не слышали слов «закуски» или «взбитые подушки». Потом кто-то с палубы замечает: «Это очень плохо, что те люди там, внизу, ленивы и не так умны и способны, как мы здесь, наверху, построившие эти мощные, большие, стильные лодки, на которых ходим по семи морям, как короли». А кто-то другой ему возражает: «Но эту яхту отдал тебе твой отец, и это его слуги подносят тебе закуски». И тогда этого моралиста выбрасывают за борт головорезы, нанятые тем самым отцом, хозяином яхты, с одной лишь целью избавления от всех смутьянов, чтобы те не гнали волну и даже не упоминали ни об отце, ни о самой яхте. Выброшенный за борт человек умоляет о спасении, но люди на маленьких надувных плотах не могут быстро до него добраться или даже не пытаются, а скорость и вес яхты вызывают подводное течение. И вот шепотом, втихаря, пока смутьяна засасывает под днище, заключаются частные соглашения, принимаются меры предосторожности, и все спокойно соблюдают договоренности, делая вид, будто ничего не произошло. Вскоре об отце, хозяине яхты, учинившем беспредел, вспоминают лишь в преданиях, рассказывают эти истории детям на ночь, под звездами, и вдруг появляется уже несколько отцов, благородных, мудрых предков. А лодка продолжает идти под парусом.

Если вам посчастливилось родиться в семье, чьи предки напрямую выиграли от геноцида и/или рабства, возможно, вы думаете, что, чем меньше знаете, тем более невинны, и это хороший стимул, чтобы не узнавать, не копать слишком глубоко, осторожно ступать вокруг спящего тигра. Загляните хотя бы в свою фамилию. Следуйте по ней назад во времени, и, может быть, вы обнаружите, что ваша родословная вымощена золотом или нашпигована ловушками.

Фамилия

Пока не пришли чужие, у нас не было фамилий. Когда они решили, что за нами нужно следить, нам дали фамилии, точно так же, как приклеили слово «индеец». Это были попытки перевода и исковерканные индейские названия, случайные прозвища и имена, доставшиеся от белых американских генералов, адмиралов и полковников, а иногда и наименования боевых отрядов, порой просто обозначающие цвета. Так мы стали Блэками (черными) и Браунами (коричневыми), Гринами (зелеными), Уайтами (белыми) и Оринджами (оранжевыми). Из нас получились Смиты, Ли, Скотты, Макартуры, Шерманы, Джонсоны, Джексоны. Наши имена – это стихи, описания животных, образы, которые имеют совершенный смысл и не имеют никакого смысла вообще. Мы – Литтл Клауд (маленькое облако), Литтлмен (маленький человек), Лоунмен (одинокий человек), Булл Каминг (приближающийся бык), Мэдбулл (бешеный бык), Бэд Харт Булл (бык Больное Сердце), Джампинг Булл (прыгающий бык), Бёрд (птица), Бёрдсхед (птичья голова), Кингбёрд (царь-птица), Мэгпай (сорока), Игл (орел), Тёртл (черепаха), Крау (ворона), Бивер (бобр), Янгблад (молодая кровь), Толлмен (высокий человек), Истмен (восточный человек), Хоффман, Флайинг Аут (вылетающий), Хаз Ноу Хорс (безлошадный), Броукен Лег (сломанная нога), Фингернейл (ноготь), Лефт Хенд (левая рука), Элк Шолдер (лосиное плечо), Уайт Игл (белый орел), Блэк Хорс (черная лошадь), Ту Риверс (две реки), Голдтус (золотой зуб), Гудбланкет (теплое одеяло), Гудбэр (добрый медведь), Медвежий Щит, Желтый Человек, Слепой Человек, Чалая Лошадь, Беллимьюл (брюхо мула), Баллард, Бигей, Яззи (маленький). Мы носим фамилии Диксон, Ливингстон, Цоси, Нельсон, Оксендин, Харджо, Армстронг, Миллс, Толлчиф, Бэнкс, Роджерс, Битсилли, Белькур, Минз, Хорошее Перо, Плохое Перо, Маленькое Перо, Красное Перо.

Мнимая смерть

Мы не привыкли жить ожиданием выстрелов. Стрельба. Когда это происходит, когда мы видим это на наших экранах, мы все равно думаем: нет, это не с нами. Это происходит с людьми по ту сторону экрана, с жертвами, их родными и близкими. Мы не знаем этих людей, мы даже незнакомы с теми, кто их знает. Мы далеки от того, что видим на экране, особенно от того опасного человека, всегда мужчины. Мы смотрим и чувствуем ужас, невероятность происходящего – день, два дня, целую неделю. Мы публикуем посты и кликаем ссылки, ставим лайки и дизлайки, делаем репосты и потом как ни в чем не бывало идем дальше, навстречу следующему событию. Мы привыкаем ко всему до такой степени, что даже привыкаем привыкать. Или мы только думаем, что привыкли, пока не появится стрелок, пока он не встретится нам в реальной жизни, окажется среди нас. Вот тогда стрельба будет звучать повсюду – внутри, снаружи, в прошлом, будущем, настоящем; и мы не сразу догадаемся, откуда он палит, но тела будут падать, выстрелы заставят сердце пропускать удары, вспыхнет паника, пот выступит на коже, и не будет ничего более реального, чем тот миг, когда мы нутром почуем, что конец близок.

Криков будет меньше, чем мы ожидаем. Повиснет тишина, молчание жертвы, пытающейся скрыться; мы закроем глаза и уйдем глубоко в себя, надеясь, что все это сон или ночной кошмар; надеясь, что проснемся навстречу той, другой жизни, по ту сторону экрана, где можно наблюдать в безопасности своих диванов и спален, автобусов и поездов, наших офисов, да из любого места, только не оттуда, где стреляют. Мы играем, притворяясь мертвыми, а значит, вовсе не играем. Мы выберемся, как призраки, из собственных мертвых тел в надежде сбежать от выстрелов и громкой тишины ожидания следующего залпа, еще одной горячей очереди, которая перережет чью-то жизнь, перебьет дыхание, принесет обжигающий жар, а потом охлаждение слишком скорой смерти.

Мы ожидаем, что стрелок появится в нашей жизни, так же как знаем, что придет смерть, ведь она всегда приходила за нами, со своей неумолимой косой, разящей наверняка. Мы почти готовы услышать грохот выстрелов поблизости. Упасть на землю и прикрыть голову. Почувствовать себя зверем, добычей, валяясь бесформенной кучей на земле. Мы знаем, что стрелок может появиться где угодно, где бы ни собрались люди; мы ожидаем увидеть его боковым зрением, эту тень в маске, движущуюся сквозь толпу, выдергивающую людей наугад, эти полуавтоматические стрелы, пронзающие тела, отправляя их, беспомощных, молотить разорванный воздух.

Пуля – штука настолько же быстрая, насколько и горячая. Горячая, подлая и прямолинейная, она проходит сквозь тело, пробивает дыру, разрывает, обжигает, выходит, летит дальше, голодная, или остается в теле, укладывается, остывает, отравляет. Когда пуля вскрывает тело, кровь хлещет, как из набитого рта. Шальная пуля, как бродячая собака, может подойти и укусить кого угодно только потому, что ее зубы заточены на то, чтобы кусать, разжевывать, рвать мясо. Пуля создана для того, чтобы прожевать столько, сколько сможет.

Что-то из этого обретет смысл. Пули летят сквозь расстояния. Годы. Их звук разорвет воду в наших телах, разорвет сам звук, разорвет наши жизни пополам. Трагедия будет невыразима. Мы десятилетиями боролись за то, чтобы нас признали людьми настоящего, современными и значимыми, живыми, только чтобы умереть в траве, одетыми в перья.

Тони Лоунмен

Патроны поступят с завода боеприпасов Блэк-Хиллз в Южной Дакоте. Их упакуют в коробки по шестнадцать штук, перевезут через всю страну и будут хранить на складе в Хейворде, что в штате Калифорния, в течение семи лет, а потом их вывезут, разложат на полках магазинов, и в Окленде, в гипермаркете Walmart на Хегенбергер-роуд, их купит молодой человек по имени Тони Лоунмен. Две коробки патронов перекочуют в его рюкзак. Он снова вытащит их и предъявит охраннику на выходе, чтобы тот сверил товар с чеком. Тони поедет на велосипеде по Хегенбергер-роуд, через эстакаду и по тротуару мимо бензоколонок и закусочных фастфуда. Он будет чувствовать тяжесть поклажи и слышать позвякивание патронов на каждой кочке и выбоине.

У входа на стадион он достанет из рюкзака коробки и высыплет патроны в носки. Он размахнется и бросит носки по одному в стену за кустами, мимо металлоискателей. Когда закончит, он снова посмотрит на луну, проследит, как туман его дыхания поднимается между ним и остальным миром. Под стук собственного сердца, отдающийся в ушах, он подумает о патронах в кустах, о пау-вау, и снова задастся вопросом, как так вышло, что он оказался здесь, под луной, под нависающими стенами стадиона, где прячет пули в кустах.

Келвин Джонсон

Когда Келвин прибывает на место, все заняты тем, чем обычно заняты в первый час заседания оргкомитета пау-вау, членом которого он является: ведут светскую беседу и наполняют бумажные тарелки мексиканскими закусками. Внимание Келвина привлекает новенький. Толстяк, он единственный без тарелки. Келвин догадывается, в чем причина: как и все жирдяи, парень не знает, что делать со своим весом. Как к нему привыкнуть и полюбить себя таким. Келвин и сам далеко не мелкий, но он высокий и носит мешковатую одежду, поэтому выглядит крупным, хотя не обязательно толстым.

Келвин садится рядом с новеньким и приветствует его легким, ни к чему не обязывающим кивком головы. Парень взмахивает рукой, но тут же будто жалеет об этом, потому что опускает руку так же быстро, как поднял, и достает из кармана телефон, как это делают сейчас сплошь и рядом, когда не хотят общаться.

Блу что-то пишет или рисует в блокноте с желтыми страницами. Келвину нравится Блу. Они с Мэгги вместе работали в молодежных службах. Именно она устроила Келвина на работу, хотя у него не было опыта общения с молодежью. Видимо, подумала, что Келвин и есть молодежь. Или выглядит молодо. В «райдерском» прикиде и с грустной козлиной бородкой. Блу – глава оргкомитета по проведению пау-вау. Она попросила Келвина присоединиться к комитету вскоре после того, как он устроился на работу в Индейский центр. Блу сказала, что им нужен новый свежий взгляд. Они получили довольно солидный грант на проведение мероприятия и хотели устроить грандиозный праздник, чтобы конкурировать с другими заметными пау-вау по всей стране. На одном из заседаний комитета Келвин имел глупость предложить название: «Большой Оклендский пау-вау», и всем оно понравилось. Он попытался было сказать им, что просто пошутил, но название все равно утвердили.

В комнату заходит Томас, сторож, разговаривая сам с собой. Келвин сразу это чует. Алкогольные пары. И, словно догадываясь, что Келвин его раскусил, Томас проходит мимо него к здоровяку.

– Томас Фрэнк, – говорит он, протягивая руку для пожатия.

– Эдвин Блэк, – отвечает парень.

– Не буду мешать вам работать, ребята. – Томас выносит мусор. – Дайте мне знать, если понадобится помощь в уборке остатков. – В его тоне звучит: «Приберегите тарелочку для меня». Странный чувак. Зачем ставить других в дурацкое положение, заставляя всех чувствовать себя так же неловко, как и он сам?

Блу пару раз постукивает по столу и откашливается.

– Что ж, ребята, – говорит она и снова отбивает дробь. – Давайте начнем. Нам нужно многое обсудить. Уже январь. У нас остается меньше пяти месяцев. Мы начнем с представления двух новых сотрудников, один из них еще не подошел, так что тебе слово, Эдвин. Расскажи немного о себе и о том, какова будет твоя роль здесь, в Центре.

– Всем привет. – Эдвин поднимает руку и помахивает так же, как недавно Келвину. – Меня зовут Эдвин Блэк, и я, очевидно, теперь работаю здесь. То есть, наверное, не совсем очевидно, прошу прощения. – Эдвин ерзает на стуле.

– Просто расскажи, откуда ты родом, из какого племени, чем ты будешь здесь заниматься, – подсказывает Блу.

– Ладно. Я вырос здесь, в Окленде, и я… мм… я – шайенн. Ну, пока еще не записан в члены племени, но вроде как буду записан в племена шайеннов и арапахо в Оклахоме. Мой отец сказал, что мы – шайенны, а не арапахо. В ближайшие месяцы я буду проходить стажировку по подготовке пау-вау, так что я здесь, чтобы помочь в работе комитета, – говорит Эдвин.

– Так, теперь ждем еще одного, – говорит Блу, когда другой парень заходит в комнату, присоединяясь к собранию. – Легок на помине, – добавляет Блу.

Это молодой парень в бейсболке с неразборчивым племенным узором. Если бы не кепка, Келвин не уверен, что распознал бы в парне индейца.

– Прошу любить и жаловать, это Дин Оксендин. Дин, познакомься, это оргкомитет пау-вау. Дин собирается установить кабинку для сторителлинга, что-то вроде StoryCorps[63]. Все слышали о StoryCorps?

Все бормочут какие-то уклончивые ответы.

– Дин, – говорит Блу, – почему бы тебе не сказать несколько слов о себе, прежде чем мы начнем.

Дин начинает рассказывать что-то о сторителлинге, что-то реально занудное, поэтому Келвин отключается. Он не знает, что сказать, когда подойдет его очередь. Его назначили ответственным за поиск юных продавцов и поддержку молодых индейских художников и предпринимателей. Но он ни хрена не сделал.

– Келвин? – доносится до него голос Блу.

Дин Оксендин

Дин уговорил Блу позволить ему взять интервью у Келвина для проекта сторителлинга в рабочее время. Сидя перед камерой, Келвин не перестает сучить ногами и теребить козырек бейсболки. Дин думает, что Келвин нервничает, но и Дин нервничает – как всегда, – так что, возможно, это проекция. Однако проекция как концепция – это скользкий путь, потому что в таком случае все может оказаться проекцией. Никуда не денешься, Дин подвержен пагубному воздействию солипсизма[64].

Он заранее установил камеру и микрофон в кабинете Блу. У Блу обеденный перерыв. Наконец Келвин успокаивается и сидит неподвижно, глядя, как Дин возится с оборудованием. Дин устраняет причину сбоя и нажимает кнопку записи на камере и звукозаписывающем устройстве, а затем в последний раз поправляет микрофон. Дин давно взял за правило записывать все моменты до и после интервью, поскольку они порой получаются даже более удачными, чем сама исповедь, когда рассказчик знает, что идет запись.

– Извини, я думал, все отлажено и мы сможем сразу начать, – говорит Дин и садится справа от камеры.

– Ничего страшного, – заверяет Келвин. – Напомни, что мне надо рассказывать?

– Ты назовешь свое имя и племя. Место или места, где ты жил и живешь в Окленде. А потом, если вспомнишь, расскажи какую-нибудь историю о том, что происходило с тобой в Окленде. Все, что могло бы дать представление о том, как складывалась твоя жизнь в этом городе, жизнь коренного американца.

– Мой отец никогда не говорил о том, что он индеец, и все такое, так что мы даже не знаем, из какого мы племени по его линии. Наша мама – индейских кровей со стороны мексиканских предков, но она тоже мало чего знает об этом. Да, и моего отца почти никогда не было дома, но однажды он действительно ушел совсем. Бросил нас. Так что не знаю, иногда мне даже стыдно говорить, что я – индеец. Скорее, я просто чувствую себя родом из Окленда.

– О, – произносит Дин.

– Меня ограбили на парковке, когда я собирался пойти на пау-вау в колледже Лейни. Это не очень хорошая история, меня там просто обчистили, и я уехал. В общем, не попал на пау-вау. Так что Большой Оклендский будет для меня первым.

Дин не знает, как подвести его к истории, и в то же время не хочет давить. Он рад, что запись уже идет. Иногда отсутствие истории – и есть история.