– Слушай свое сердце, думай головой, – говорит он мне, склонив голову. – Обетованная земля там, впереди. Ты сама поймешь, когда попадешь туда.



Власть народу

С экрана телевизора женщина по имени Анджела Дэвис говорит о революции и призывает чернокожих людей бороться за свои права.



И теперь мы с Марией ходим по улицам с поднятыми вверх кулаками, подражая Анджеле.

Мы читаем о ней в «Дейли ньюс», бежим к телевизору, как только слышим репортажи о ней.



Она сильная и красивая, и, когда улыбается, у нее точно такая же щелочка между зубами, как у меня. Мы мечтаем убежать в Калифорнию и вступить в ряды «Черных пантер», ведь Анджела тоже член этой организации.



Она говорит, что не боится отдать жизнь

за то, во что верит,

но умирать без борьбы не собирается.



ФБР разыскивает Анджелу Дэвис по всей Америке и называет ее особо опасной преступницей.

И все-таки я еще многого не понимаю.

Например, почему кто-то должен бороться и даже умирать за то, во что верит?



Почему полицейские хотят заточить в тюрьму тех, кто старается изменить мир?



– Мы не боимся отдать свои жизни за то, во что верим! – кричим мы с Марией, высоко подняв кулаки.

Но все же обе считаем – лучше верить во что-то и быть живым.



Во весь голос

Мама рассказывает нам, что «Черные пантеры» делают очень многое, чтобы чернокожим детям легче жилось в этом жестоком мире.



В Окленде они начали выдавать бесплатные завтраки детям бедняков. И теперь школьники из бедных семей могут перед школой съесть блинчики, тосты, яйца, фрукты. По телевизору показывают довольных сытых детей, которые распевают о том, как гордятся тем, что они чернокожие. Мы забираемся на основания фонарных столбов и поем эту песню, громко выкрикивая: «Сказать во весь голос я не боюсь: я чернокожий и этим горжусь!»,

пока мама не зовет нас из окна:

– Ну-ка слезайте, пока шею не сломали!



Я не понимаю эту революцию.

В Бушвике есть улица, которую нам нельзя переходить, она называется Уайкофф-авеню.

На другой ее стороне живут белые. Однажды там побили мальчика из нашего дома за то, что он шел по их стороне.

Одно время у нас в доме жили четыре белые семьи, но потом все они переехали, кроме одной пожилой дамы,

которая живет у самого дерева. Иногда она приносит нам печенье и вспоминает давние времена, когда в районе жили и немцы, и ирландцы, и даже несколько итальянцев на Уилсон-авеню.

– Кого только здесь не было – все народы, – говорит она.

Ее печенье такое вкусное, что я не произношу: «Кроме нас, темнокожих».



Здесь все знают, где им место.

Не как в Гринвилле, конечно,

но и бриллианты на мостовой здесь не валяются.



Я так и не могу понять, как можно

заставить людей жить дружно.



Скорее всего, никак.



Анджела Дэвис улыбается, красивая, с милой щербинкой между зубами, поднимает вверх сжатый кулак, говорит:

– Власть народу, – и смотрит из телевизора прямо мне в глаза.



Может быть, Мекка

У нас в доме живет совсем молоденький паренек, у которого нет руки. Мы зовем его Левша.

Он рассказывает нам, что потерял руку

во Вьетнаме.

– Это все война. Вам повезло, что вы слишком маленькие и не попали туда. Да сейчас-то уже не больно, – говорит он нам, когда мы обступаем его.

Но глаза у него грустные, и иногда он целый день молча бродит по кварталу туда-сюда.

Когда мы кричим ему «Привет, Левша!», он и не смотрит в нашу сторону.



Порой по вечерам я опускаюсь на колени рядом с дядей

и смотрю в сторону Мекки.

Может быть, именно в Мекку уносится Левша в своих мечтах,

когда мысли о потерянной руке становятся невыносимыми.

Может быть, Мекка – это приятные воспоминания, и подарки, и рассказы, и стихи, и арроз кон пойо, и семья, и друзья…



Может быть, Мекка и есть то самое место, которое ищет каждый из нас…



– Она там, впереди, – говорит дядя.



И я знаю, что сразу пойму, когда попаду туда.



Революция

– Не жди, что в школе тебе что-нибудь объяснят про революцию, – говорит дядя. – Она совершается на улицах.



— Во-первых, я не болтлив, господин комиссар, во-вторых, нас связывают хорошие отношения и, в-третьих, я не захочу ссориться с сенатором.

— Но он, кажется, уходит в отставку?

Уже больше года, как он вышел из тюрьмы.

— Не тревожьтесь, Бойль, я не попрошу у вас места полицейского инспектора.

У него снова прическа в стиле афро, легкий ветерок играет в его волосах, когда мы с ним идем в парк.

— Скромничаете, мсье Ано, — усмехается Бойль и добавляет как бы вскользь, между прочим: — Вы могли бы работать и моим помощником.

Он крепко держит меня за руку и не отпускает, хотя мы уже перешли Никкербоккер-авеню, да и я не в том возрасте, когда нужно водить за ручку и всякое такое…

Еще одно предложение. Вы мне льстите, господин Бойль! Будет достаточно и вашей ответной любезности. Лишь бы найти серебро.



— Спасибо, Бойль, но у меня другие перспективы. А пока подождем результатов розыска.

Революция – это когда Ширли Чисхолм баллотировалась в президенты, а весь остальной мир гадал, что же будет, если во главе Белого дома вдруг окажется чернокожая женщина.

С этими словами я откланиваюсь.





Когда я слышу слово

Серебро нашли в тот же день к ночи, нашли именно там, где предполагал Мартин. Ни один из ящиков не был выброшен на рынок, и охранявшие их четверо «пистолетников» сдались полицейским без выстрела. Мало того, они назвали своего главаря и номинального хозяина хижины. Чек Пасква!

революция,

то представляю карусель

Скупую информацию об этом я получил от инспектора Кроша, встретившего меня рано утром по дороге в сенатский клуб. Инспектор передал также извинения Главного комиссара, которому срочные дела не позволяют увидеться со мной лично, и просьбу не говорить пока никому о найденном серебре, дабы не спугнуть еще оставшихся на свободе преступников.

с красивыми лошадками, которые бегут по кругу

и, кажется, никогда не остановятся. Представляю, как я, как всегда, выбираю лиловую и забираюсь на нее. У меня получается ухватить

Придя в сенатский клуб, я сразу же попросил газеты. Но о находке серебра в них не было ни слова.

золотое кольцо, и я выигрываю, а музыка звучит так нежно.

Пресса молчала и на следующий день. Я сидел у себя в номере и рассеянно листал «Сити ньюз», когда меня позвали к телефону. Звонил Уэнделл.



— Приезжайте ко мне, Ано. Вы здесь нужны. Немедленно, и никаких отговорок. Экипаж за вами выслан. Жду.

Революция не закончится никогда, всегда будет происходить.

Я выехал. Уэнделл жил в ампирной вилле. К дверям надо было идти через сад, мимо окон хозяйского кабинета. Сквозь тюлевые прозрачные занавески я разглядел лысый затылок Бойля, сидевшего в кресле спиной к окну. Зачем я понадобился? Или Бойль струсил и рассказал о письме, или Уэнделл решил сдержать свое обещание относительно Пасквы.



Мне хочется записать на бумаге, что революция как колесо истории, которое крутится всегда, сегодня здесь, завтра там. Как карусель. Мы садимся на нее и на короткое время становимся частью истории. А потом карусель останавливается, и наступает очередь других.

— Садитесь, Ано. Как вам уже, наверное, известно, серебро найдено, и не без ваших усилий, — сказал Уэнделл. Я взглянул на Бойля, но он отвел глаза, а Уэнделл усмехнулся и продолжил: — Я одобряю и понимаю ваше самоисключение из дела. Это вполне согласуется с вашими планами. Я сообщил о них Бойлю от своего имени, как вы и просили, но дело несколько осложняется: хижина, оказывается, принадлежит… — он не закончил и повернулся к полицейскому комиссару: — Расскажите сами, Бойль.



— Хижину, ранее принадлежавшую Вудвилльскому охотничьему обществу, купил через комиссионную контору «Гопкинс и сын» Чек Пасква, за тридцать тысяч франков, — монотонно начал Бойль. — Купил незадолго до похищения серебра с парохода и, видимо, с расчетом на это похищение. Более надежного места для хранения слитков трудно найти. Но откуда у бродяги с большой дороги такие деньги? Сначала он вообще отрицал эту покупку, но справкой из конторы «Гопкинс и сын» мы приперли его к стенке. Сознался. А деньги, мол, выиграл в карты в каком-то игорном доме, точно не помнит. Но дома, где играют крупно, мы уже проверили — Паскву там не знают. Мелкие заведения, вроде «Аполло», в счет не идут. Значит, Пасква только расписался в договоре, а деньги внес кто-то другой.

Мы медленно идем по парку, и впереди я вижу большие качели. Они свободны и ждут меня.

— Кто, мы догадываемся, — вставил Уэнделл.



А когда я запишу все, что хочу, наверное, закончу так:

Но у нас нет доказательств. Кассира комиссионной конторы мы еще не допрашивали, а Пасква не назвал ни одного имени. Мало того, он даже не помнит, вносил ли деньги лично или кто-то сделал это по его поручению. Выиграл, хвалился, пьян был, кто-то предложил от чьего-то имени купить охотничий домик, ну и согласился, благо денег много на руках — девать некуда — и купил. Как купил — не помнит. Через кого купил — тоже не помнит.



— А как он объясняет спрятанные в подвале хижины две тонны серебра в ящиках? — спросил я.

Меня зовут Жаклин Вудсон,

— Никак. Говорит, что купил домик, а переехать туда не успел. Дела. О серебре понятия не имеет. Знал бы, что оно в подвале, давно бы вывез. А гангстеры на очной ставке, увидев Паскву, сразу же отказались признать в нем своего главаря, хотя на предварительном допросе в Вудвилле назвали его имя. Был, мол, главарь, представился как Пасква, нанял их для охраны лесного домика, только человек, которого они видят в комнате, совсем не тот, кто нанимал и платил. Никаких других признаний из них пока выжать не удалось, но есть все основания думать, что они были наняты не только для охраны спрятанных в подвале слитков, но и непосредственно участвовали в налете на пароход. Старые уголовники, полиции давно известные. Расколоть их, я полагаю, будет нетрудно. Нетрудно и отпустить Паскву, как хочет этого мсье Ано, и, вероятно, того «пришьют» свои как предателя. Но кого мы будем судить?

и я готова прокатиться на этой карусели.



— Четырех «пистолетников», — сказал я, сказал не для Бойля, а для Уэнделла, которого, видимо, еще больше волновал этот вопрос, я-то знал, в кого он целил. — Надеюсь, Бойль справится с ними, и они выдадут остальных.

Как слушать № 10

— Кроме хозяина, — уточнил Бойль, — а Пасква и так у нас.

Записывать все, что думаешь, что знаешь.

Бойль и Уэнделл колебались. «Пистолетники» могут и не знать Мердока, Пасква его не выдаст, а суд над Пасквой превратится в спектакль, который разыграют нанятые Мердоком адвокаты.

А знание придет.

Мне нужно было выиграть мой «серебряный вариант», и я попробовал это сделать.



Нужно просто слушать…

— Если Паскву, как выразился Бойль, не «пришьют» сразу же после устроенного ему побега, разве полиция не сумеет вернуть его в камеру? Шерифы всех кантонов знают его и очно и заочно. Где он спрячется? На необжитых землях? Выдадут фермеры или охотники. В какой-нибудь лесной «берлоге»? Долго не просидит. Ему нужны выпивка, карты и партнеры. А «хозяина» найти тоже можно. Ведь кто-то вел переговоры с конторой «Гопкинс и сын», кто-то вносил тридцать тысяч франков в ее депозит вместе с комиссионными. Явно не Пасква. Он даже писать не умеет.



Писательница

— А если — подставная фигура?

– Ты настоящая писательница, – говорит мисс Виво. Ее серые глаза ярко блестят за тонкой проволочной оправой очков. Она так радостно улыбается, и я улыбаюсь в ответ, находясь на седьмом небе от счастья от похвалы учительницы.

Она феминистка. Услышав от нее незнакомое слово, все тридцать учеников нашего пятого класса лезут в парты, где лежат словари и только и ждут, чтобы открыть нам еще один новый мир. Мисс Виво молча смотрит, как наши пальцы быстро листают страницы Уэбстеров, пока мы ищем ответ.

— Тогда и ее просветят насквозь. Кого-то назовет, что-то скажет. Потянется ниточка. Мердок не всесилен.

– Равные права, – выкрикивает мальчик по имени Эндрю,

Впервые было названо имя Мердока, но это уже никого не удивило. Все знали или догадывались, кто стоял позади авантюры с серебром.

он отыскивает первый, – для женщин и мужчин!

Моя рука замирает посреди тонких белых страниц.

— Нам нужно скомпрометировать Мердока до выборов, — сказал Уэнделл.

Как и чернокожие, мисс Виво тоже часть революции.

— Успеем, — подтвердил я уверенно. — У меня достаточно материала. А кое-что знает Бойль. Например, то, что у гангстеров, орудовавших на пароходе, были повязки из галуна. Пасква нам теперь не нужен. Ни до суда, ни на суде вы от него ничего не добьетесь.

Но в это мгновение революция для меня не самое главное.

В это мгновение, здесь и сейчас, самое главное для меня – слова учительницы «Ты настоящая писательница», которые она говорит, прочитав начатое мной стихотворение.

В конце концов можно пойти и на открытую схватку с Мердоком. Однако Уэнделлу я этого не сказал.

Первые четыре строчки похищены у моей сестры:

— Вы что-то не договариваете, Ано, — Уэнделл пристально посмотрел мне в глаза.



— Возможно. Но у меня есть шансы. Пусть Бойль ведет следствие, я подожду. Вам же невыгодно, чтобы меня пристрелили на улице. А если такое случится до выборов, вы получите конверт с материалами, достаточными, чтобы сбросить Мердока с избирательного плацдарма, как пешку с доски.

Черные братья, черные сестры

— Хорошо, — согласился Уэнделл. — Я вам верю. А Паскву отпустите, — обратился он к Бойлю, — как-нибудь потише, чтобы не пронюхали газетчики.

Без дрожи и страха ринулись в бой.



Жажда победы у каждого в сердце,

Как все произошло, позже рассказал мне Бойль. Паскву вывезли без наручников в тюремном фургоне под охраной двух полицейских. Оба были проинструктированы и знали, что делать.

Каждый из них – герой!



— Куда вы меня везете? — осведомился Пасква, садясь в фургон.

– Можешь забрать себе, – сказала Делл, когда увидела, что я сочиняю. – Я не хочу быть поэтом.

— Не разговаривать! — крикнул младший из полицейских.



— Скажи ему, Бой, — вмешался старший, с нашивками сержанта, — с нас же не брали обязательств скрывать от него цель поездки.

А поздно вечером мой карандаш выводит новые строчки:

— В Вудвилль, — нехотя пробурчал младший.



— Зачем? — удивился Пасква.

Белые жили в роскошных домах,

— Судить тебя будут в Вудвилле.

Черные в жалких лачугах ютились.

— Почему не здесь?

Добрыми, мудрыми черные были,

— А там присяжные из окрестных фермеров. Их не купишь. Да и вашего брата они не любят.

Зла причинить никому не стремились.

Разговор этот был обдуман Бойлем и отрепетирован заранее. И он вполне удовлетворил Паскву. Тот хихикнул и полез в фургон. Почему с него сняли наручники, не спросил.

Мартин был тоже такой человек,

Отъехав от Города, на лесном шоссе тюремная карета остановилась Сержант открыл заднюю дверцу и сказал Паскве:

Сердца добрее не сыщешь вовек.

— Можешь оправиться.



— Где?

— Пойди вон туда, к кустам.

– Ты настоящая писательница, – повторяет мисс Виво, возвращая мне стихи.

— Со мной пойдете?



— Нет, — зевнул сержант. — Все одно бежать тебе некуда — везде поймаем.

Взяв у нее тетрадь, я стою перед классом и дрожащим голосом читаю первые строки:

Но Пасква знал, как и когда бежать. Такого случая упустить он не мог, а размышлять о причинах беззаботности охранников времени не было. Он просто укрылся за кустами и замер. Потом тихо-тихо начал удаляться в лесную темноту.

— Скоро ты? — окликнул младший из полицейских.

Черные братья, черные сестры

Никто не ответил.

Без дрожи и страха ринулись в бой…

— Должно, сбежал, — сказал старший громко, чтобы скрывшийся Пасква его услышал, — снимут теперь у меня сержантские нашивки.



— Не искать же его в лесу, — ответил младший.

Но с каждым словом мой голос становится все тверже, потому что больше всего на свете я хочу верить в слова учительницы.

Потом они сели на свои места в карете-фургоне и отбыли для подробного доклада в Город. Все в точности соответствовало приказу начальства. А приказы не обсуждаются.



В моей задаче «мат в два хода» первый ход был сделан. Оставался второй.

Каждое желание, единственная мечта

Каждый раз, когда я сдуваю пух с одуванчика, каждый раз, когда шепчу «Звездочка, звездочка, первая на небе…»,

мое желание всегда одно и то же.

Глава XVII



ВТОРОЙ ХОД

Каждая упавшая ресничка и первый летний светлячок…



Куда бежал Пасква? В Вудвилль? Нет, конечно. Слишком далеко. В лесную глушь? Едва ли. Там можно встретить и голодного волка и дикого кабана, да и ночевка где-нибудь в земляной норе без еды и водки — не перспектива для Пасквы. К Реке? Тоже не резон. Нарвешься на рыбаков, охраняющих сети и лодки, рыбацких или пастушьих собак. Ближе всего Город, а на «дне» его всегда найдется местечко, где встретят, накормят, напоят и спрячут. Значит, к утру Пасква должен быть уже в Городе, и следовательно, мой разговор с Мердоком можно отложить до утра.

Моя мечта неизменна.







– Что ты загадала?

– Стать писательницей.

Вернувшись ночью от Бойля — похоже, эти ночные встречи становятся для меня нормой, — я уже не ложусь спать — жду открытия бара, чтобы заказать завтрак. Но заказывать его не приходится. Появляется, как обычно без стука, Мартин с пачкой газет под мышкой и в сопровождении официанта, несущего традиционный завтрак на двоих — бекон, яичницу и яблочный сок.



Пока я просматриваю газеты, Мартин молчит, ожидая моей реакции. Все газеты полны сообщениями о сенсационной находке двух тонн серебра. Почти дословно повторялось интервью Бойля. Корреспонденты спрашивали, Бойль отвечал.

Каждый раз, найдя монету орлом вверх, в мечтах, во сне и даже когда мне говорят, что это глупые надежды…

«— Вы уверены, что это то самое серебро?

я хочу быть писательницей.

— Конечно. В Городском банке проверили число слитков и общий их вес. Все сходится. Вызванный нами представитель сильвервилльского казначейства тоже опознал слитки и ящики. Именно их и погрузили тогда в трюм «Гекльберри Финна».



Каждый восход, закат и песня у холодного окна:

— И вывезли с построенной специально пристани в лесную хижину?



Через горы,

— Несомненно.

Через моря.

Каждый прочитанный рассказ,

— Где находится хижина?

каждое выученное стихотворение:

— В нескольких десятках километров от Вудвилля, в глуши прибрежных лесов. Взгляните на карту. Хижина помечена крестиком. Вот она».

Я друга так любил…

Здесь газеты дали фотографию — сплошное черное пятно, белая нитка Реки, кружочек с надписью «Вудвилль» и в трех сантиметрах от него белый крестик.

и

Среди темнеющих лесов березы гнутся до земли…

«— Кому принадлежит хижина?

и

— Выясняем. Она необитаема.

— А что говорят окрестные фермеры?

– О нет, – ответил ребенок, – это раны Любви.

— Ничего. Они и не забирались в эти дебри.

— Но кто-нибудь знал о ней?



— Охотники. Один из них даже стучался в ворота, хотел переночевать, но никто ему не ответил. А перелезть через высокий бревенчатый забор он не решился.

— Кто он? Назовите имя и адрес.

Каждое воспоминание…

— Пока не могу. Следствие не закончено.



— Но каким образом вы догадались, что серебро находится именно там?

Лягушонок на свидание поехал, на коня вскочил во всех доспехах, а-ха-мм…

— Мы искали долго — в Ойлере, Сильвервилле, Вудвилле и в прибрежных фермерских и рыбацких поселках, перерыли все городское «дно». Допросили сотни людей и в конце концов пришли к такому выводу.



— Значит, предстоит еще найти виновников кражи?

приближает меня к мечте.

— Сейчас этим занимаемся. А главное уже сделано. Серебро найдено — все целиком.



— Общественность это оценит, мистер Бойль.

Земля откуда-то издалека

— Благодарю вас, джентльмены».

Каждую субботу по утрам мы мчимся вниз по лестнице к телевизору. Как только звучит песенка из «Голубого мраморного шарика», мы подпеваем в четыре голоса:

Нигде не называлось имя Пасквы: о преступлении в «Аполло» уже забыли, а с серебром, найденным в лесной хижине, Бойль умышленно его не связал. Не сообщил он и о ночном побеге Пасквы и об арестованных четырех «пистолетниках». Газеты только вскользь замечали, что следствие по делу о похищении слитков еще продолжается и вскоре все преступники будут разоблачены и взяты под стражу. В сущности, газетные комментарии сводились к панегирикам Бойлю — ему одному приписывались честь и слава победителя, вернувшего Городу украденное у него богатство. Ни о нашем письме к Стилу, ни обо мне, передавшем это письмо комиссару, даже не упоминалось: Бойль и Уэнделл сдержали слово.



— Паскву выпустили. Сегодня ночью, — говорю я.

Если взглянем сверху

— Просто выпустили?

На Землю мы с тобой,

— Без объяснений. Сейчас он, наверное, уже в Городе.

Увидим шарик мраморный,

Я рассказываю Мартину о своих беседах с Бойлем и Уэнделлом.

Шарик голубой.