В руке у нее был косячок, она втянула дым, потом протянула мне, задержав при этом дыхание с забавно сжатыми в плотную линию губами.

Старший из путников часто останавливался и осматривал окружающую местность; сначала Мордонту казалось, что отец задерживается, чтобы полюбоваться ее красотой, однако, по мере того как они поднимались все выше, сын стал замечать, что дыхание отца учащается, а походка делается неуверенной и усталой, и вскоре он, к немалой своей тревоге, убедился, что на этот раз у отца его просто не хватает сил и что подъем для него оказался труднее и утомительнее обычного. Мордонт подошел к отцу и молча подставил ему свою руку для опоры, что было с его стороны столько же проявлением сыновней почтительности, сколько и знаком уважения юноши к человеку почтенного возраста. Сначала Мертон принял эту услугу как должное, ибо, не говоря ни слова, воспользовался предложенной ему помощью.

– Типа, если сам хочешь.

Я сделал затяжку, задержал в себе и почувствовал, как от сладкого, жженого, как бы влажного дыма лицо начинает сиять.

Так продолжалось, однако, не более двух или трех минут: не успели путники пройти и пятидесяти ярдов, как Мертон резко, если не сказать грубо, оттолкнул от себя Мордонта, затем, словно ужаленный каким-то внезапным воспоминанием, начал взбираться на кручу такими широкими и быстрыми шагами, что Мордонту, в свою очередь, пришлось напрягать все силы, чтобы не отстать от него.

«В то лето, когда мне стукнуло девятнадцать, я жил в Сан-Франциско».

– Твоей маме такое нравилось, – сказала она, еле заметно улыбнувшись. – Она была здесь летом, перед тем как познакомилась с Андерсом, ты знал об этом? Жила по ту сторону залива, в горах. Приезжала из-за гольфа, всего на неделю, но рассказывала потом, какая это была фантастика.

Сын хорошо знал странный нрав своего отца и догадывался по многим малозаметным признакам, что отец не любит его, несмотря на то, что тратит столько сил на его образование. Мордонт знал также, что был единственным близким ему человеком на целом свете. Но никогда еще не ощущал он такой отчужденности так ясно и сильно, как сейчас, когда Мертон внезапно и грубо отказался от помощи сына. Ведь старики обычно с охотой принимают подобные услуги от юношей, даже не связанных с ними родственными узами. Они считают это должной данью, которую столь же приятно предлагать, сколь и получать. Но Мертон, видимо, не заметил, какое впечатление произвела его резкость на Мордонта. Он остановился на небольшом ровном участке, которого они тем временем достигли, и обратился к сыну равнодушным - пожалуй, даже подчеркнуто равнодушным - тоном:

– Я помню что-то такое про соревнования по гольфу, – ответил я, – но про травку она ничего не говорила…

Натали прыснула:

- Ну, раз ничего особенно притягательного для тебя на этих диких островах нет, тебе, вероятно, случалось думать, что неплохо было бы повидать и тот широкий мир, что лежит за их пределами?

– Да, только она тут подружилась с одной американкой, обе проиграли кат[96], так что сидели всю вторую половину дня, курили и смотрели на город. – Она улыбнулась и изобразила юную маму, начав говорить высоким, наивно звучащим девичьим голосом: – Видно было туман, как он наползает с моря и типа как садится, затаившись, как огромный бело-серый котяра! И медленно пожирает Золотые Ворота и дома и… типа как накрывает горы навроде старого шерстяного одеяла, а потом мы накурились, и город исчез, казалось, что к нему можно прикоснуться рукой, вид такой, просто фа-а-антастика!

- Поверьте, сэр, - возразил Мордонт, - что я никогда не думал о подобных вещах.

Натали, не глядя в мою сторону, протянула руку, и я передал ей косяк. Глубокая затяжка, взгляд устремлен к звездам. Выдох с тонкой струйкой пряного подслащенного смрада.

– Она обожала это место. «Если б я могла заново прожить жизнь, стала бы хиппи в Хейт-Эшбери, – любила она повторять. – Или битником в Норт-Бич. Или пошла бы учиться в Беркли. И у меня был бы дом высоко в горах с балконом, с которого видно море, и я бы сидела там по вечерам и смотрела, как накатывает туман, и укуривалась до чертиков, просто фа-а-антастика!»

- А почему бы и нет, молодой человек? - спросил его отец. - Для тебя, в твоем возрасте, подобные мысли вполне естественны. Для меня в твои годы было мало и Великобритании со всем ее разнообразием, так что же говорить об этих опоясанных морем торфяных болотах?

Натали снова подкинула мне косяк, я затянулся, два раза, три. В голове плавал сироп.

- Право, сэр, я никогда не думал о том, чтобы покинуть Шетлендию, ответил сын. - Здесь я счастлив, здесь у меня есть друзья. Да и вам, сэр, будет недоставать меня, если только...

– Малин обожала это место, – повторила она. – Я съездила туда сегодня, пока ты гулял. У меня сохранился адрес на одном из ее старых писем, в те времена мы, знаешь ли, еще письма друг другу слали, она вечно куда-то уезжала со своим гольфом и отовсюду старалась рассылать письма. В общем, у меня сохранился адрес, но того дома больше нет, поля для гольфа тоже, в горах был пожар то ли прошлым летом, то ли позапрошлым, все перегорожено, стройплощадка и вывеска о каком-то девелоперском плане, но там, кажется, никого не было, просто… контейнеры и забор и…

Я наклонился передать ей косяк, но она не среагировала, вроде как вообще перестала меня замечать.

- Ну, не станешь же ты уверять меня, - с некоторой поспешностью перебил его отец, - что остаешься или хочешь остаться здесь только из любви ко мне?

– Тогда я доехала до смотровой площадки, нашла там затененный уголок под деревом и стала осматриваться. Решила, что попробую увидеть то, что видела сестра. Я даже траву купила… и вот я сидела там и ждала тумана. Хотела сделать то, что делала она, ну как бы… приблизиться к ней, что ли. Охренеть как глупо. Но я, в общем, сидела там. Собиралась закурить, как только появится туман, и словить кайф, и тогда сестра, она бы типа как… в тумане она бы…

- А почему бы и нет, сэр? - мягко ответил Мордонт. - Это мой долг, и надеюсь, что я до сих пор выполнял его.

Она замолчала, только губы продолжали шевелиться. Я не придумал, что сказать, просто затянулся еще раз и постарался как можно дольше задержать дыхание, прежде чем выпустить дым.

- О да, понятно, - повторил Мертон тем же тоном, - это твой долг - долг собаки следовать за слугой, который кормит ее.

– Но он так и не появился, – проговорила она наконец. – Солнце светило до самого вечера, ясное синее небо. Жарища, ни облачка, никакой дымки, ни фига. Появились какие-то люди, расположились на пикник неподалеку от меня, и я у них спросила про туман, когда шла обратно к машине. А они мне: No more fog. There’s no more fog[97].

- А разве она не делает этого, сэр? - спросил Мордонт.

Голова кружилась, я все не мог придумать, что ей сказать, вместо этого протянул косяк, и на этот раз она взяла его с шумным всхлипыванием.

- Да, конечно, - ответил его отец, отвернувшись, - но привязывается она только к тому, кто ласкает ее.

– Сестренка жутко переживала из-за всего этого, – продолжила Натали. – Она любила бывать на природе, любила гольф, но однажды рассказала мне, что у нее случилась паническая атака после просмотра документального фильма о засухе здесь и о том, что поля для гольфа поглощают больше воды, чем все отели, рестораны и больницы, вместе взятые, что на одном поле в Палм-Спрингс за день используют столько же воды, сколько африканская деревня за десять лет, а в округе больше сотни полей для гольфа, охренеть можно, это на пятидесятиградусной жаре, и она…

- Надеюсь, сэр, - возразил Мордонт, - что вы не можете упрекнуть меня...

В темноте я видел вспыхивающий огонек косяка, когда она затягивалась, он отбрасывал слабый отсвет на ее лицо и поблескивающие слезинки, на какое-то мгновение я впал в оцепенение и расплылся в улыбке, когда понял, что могу регулировать громкость, как если бы в моей голове имелся компьютер и с его помощью можно было уменьшать звук, приглушать свет и погружаться в мягкий пухлый пух. Тетин голос перешел в бормотание автомобильного радио, как в «убере», когда не разобрать ни кто говорит, ни что говорит, не понять даже, реклама это или еще что-то, да и не важно, ведь ты скоро будешь на месте.

– Андре?

- Ну, довольно об этом, довольно! - резко перебил его Мертон. - Мы оба сделали друг для друга все, что могли. Скоро нам придется расстаться, пусть же это послужит для нас утешением, если в минуту разлуки нам вообще потребуется утешение.

Голос прорвался сквозь молочную пенку, и я вздрогнул.

– Андре? Ты меня слушаешь? Когда она заболела, это стало повторяться все чаще.

- Я готов во всем подчиниться вашим желаниям, - сказал Мордонт, не слишком опечаленный тем, что перед ним, видимо, открывается возможность взглянуть на Божий мир. - Вам будет угодно, полагаю, чтобы я начал свои путешествия с похода на китобойном судне?

– Конечно. Гораздо чаще.

- На китобойном судне! - воскликнул Мертон. - Вот уж, нечего сказать, хорошенький способ повидать свет! Хотя ты, конечно, повторяешь чужое мнение. Но довольно об этом на сегодня. Скажи мне лучше, где ты укрылся вчера от бури?

– Твоя мама безумно переживала, Андре. Она говорила об этом, обо всем, что с нами сейчас происходит. О том, как ты будешь справляться. Часто повторяла одну старинную индейскую пословицу: «Мы не наследуем землю у наших предков, мы одалживаем ее у наших детей». Я о том, что в Амазонии дождевые леса превращаются в долбаную саванну, и этого не надо ждать сто лет, это происходит прямо сейчас, это прямо сейчас происходит, Андре, и…

- В Стурборо, в доме нового управляющего, что приехал из Шотландии.

– Это все миф, – ответил я.

- А, у этого сумасбродного педанта, охотника до всяких затей, - сказал Мертон. - Ну, а еще кто там был?

Голос был словно не мой, будто какой-то притомившийся мужик в подвале бормочет в полудреме.

– Что?

- Его сестра, сэр, и старая Норна из Фитфул-Хэда.

– Пословица, или как там это называется. Ее придумал один американский экоактивист в семидесятые. А потом стали говорить, что это якобы индейцы, поскольку так красивее.

Натали посмотрела на меня из-под полуопущенных век.

- Как, повелительница стихий! - насмешливо произнес Мертон. - Та, которая может изменить направление ветра, сдвинув свой чепец на сторону, подобно тому, как, говорят, делал это король Эрик, поворачивая задом наперед свою шапку. Однако эта дама отлучается далеко от дома! Ну, как идут ее дела? Все богатеет, продавая благоприятные ветры судам, спешащим в гавань?

– Правда?

Я осторожно поднялся с шезлонга. Ощущение, словно я призрак из фильма, как в сценах, где тело остается на месте, развалившись на стуле, а размытый силуэт души воспаряет вверх, или словно я зомби, только что пробудившийся к жизни из мертвых, в фильме-катастрофе, и дергаными движениями начинаю свой путь по миру. Перед глазами опять завертелось, и мне пришлось опереться о стену.

- Право, не знаю, сэр, - ответил Мордонт: он вспомнил то, чему только вчера был свидетелем, и потому не мог полностью разделить суждение своего отца.

– Все думают, что индейцы были такие милашки, а они истребили массу млекопитающих, когда пришли сюда. Гигантских черепах, мамонтов, хищных птиц. Медведей, которые весили с тонну. Все исчезло. Типа, спасибо, что приютили.

Я собирался сказать еще что-то, но мне захотелось отлить, так что я ушел, а когда вернулся, Натали уже легла спать.

- Ты что, считаешь этот вопрос слишком серьезным для шуток или, быть может, находишь ее товар слишком легковесным, чтобы на него обращать внимание? - продолжал Мертон тем же саркастическим тоном, означавшим у него самое большое проявление веселости, на какое он был способен. - Но давай рассуждать по существу: все на свете покупается и продается, так почему же не стать товаром и ветру, если только продавец сумеет найти покупателя? Все на земле продажно - от поверхности и до самых глубоких недр: огонь и топливо непрерывно покупаются и продаются, несчастные рыбаки, которые тащат по бурному океану свои сети, покупают себе право утонуть в нем; за какие же особые заслуги должен быть воздух исключен из этой всемирной купли-продажи? Все, что находится на земле, под землей и вокруг земли, имеет свою цену, своих продавцов и своих покупателей. Во многих странах священники продадут тебе долю небесного блаженства, и во всех странах без исключения ценой здоровья, богатства и чистой совести люди покупают себе изрядную дозу ада. Так почему же Норне не торговать своим товаром?

* * *

На скале так жестко и холодно, что я уже не чувствую собственной задницы. Тишина в темноте просто гробовая, слышу биение собственного сердца, быстрое, как стук швейной машинки.

- Да, против этого мне нечего возразить, - ответил Мордонт, - только уж лучше бы она вела розничную торговлю, а то вчера она торговала оптом, и каждый за свои деньги получал от нее товар с большим походом.

Мне все еще не верится, что я жив. Всюду, где я ощупывал рукой каменную поверхность, она была гладкой, покатой и склизкой от водорослей. Тузик отчалил в темноту. Телефон, понятное дело, пропал. Я подтягивался вверх, соскальзывал, уходил под воду. Снова. Снова. И снова. Я кричал. Я вопил. Снова. Снова. И снова. Это продолжалось целую вечность, несколько минут уж точно, я думал, что умру, и смирился с этим. В последней слабой попытке я протянул к камням негнущиеся от холода пальцы и, дергая в воде ногами, как макаронинами, попробовал выбраться на скалу, на долю секунды ощутил обнаженной грудью шершавую поверхность, а потом соскользнул вниз, и меня вновь поглотила тьма.

И вот теперь я сижу здесь, на вершине скалы, где она выравнивается, примерно в метре над уровнем воды. Открываю глаза, подношу к лицу дрожащую руку, на фоне темного неба она кажется тенью. Взмахиваю ею, представляя движение суставов. Это происходит наяву. Я существую.

- Должно быть, так, - сказал Мертон, останавливаясь на краю страшного обрыва, до которого они наконец добрались, - и последствия видны еще до сих пор.

Пытаюсь открыть рот, пошевелить губами.

– Чтоб тебя.

У их ног гигантский мыс круто обрывался над бескрайним бушующим океаном. Обращенная к морю сторона этого дикого утеса состояла из мягкого песчаного сланца, который, постепенно разрушаясь под воздействием воздуха и погоды, трескался и расщеплялся на отдельные громадные плиты, едва державшиеся над самой бездной. Во время бури глыбы эти срывались и, круша все на своем пути, скатывались в потревоженную ими пучину волн, бившихся о подножия скал. Много таких огромных осколков было разбросано под утесом, с которого они когда-то упали, и прибой пенился и бушевал среди них с силой, обычной в столь высоких широтах.

Горло саднит от морской воды и криков, голос осип. Но это точно мой голос.

– Чтоб тебя, хрен долбучий.

Стоя на краю пропасти, Мертон и его сын глядели на необъятный океан, все еще кативший могучую мертвую зыбь, поднятую разбушевавшимся накануне штормом. Море было слишком глубоко растревожено, чтобы быстро успокоиться. Валы разбивались о берег с яростью, равно поражавшей слух и зрение, и грозили немедленной гибелью всему, что могло быть захвачено бурным течением, проносившимся мимо мыса. Природа, какой бы она ни являлась нам величественной ли, прекрасной или ужасной, таит в себе что-то неодолимо влекущее, чего не способна ослабить даже привычка, и потому оба путника - и отец, и сын - опустились на скалу и отдались созерцанию неистовых волн, достигавших в своем гневе самого подножия утеса.

Я голый, мне холодно, несмотря на тепло ночи. Волосы прилипли ко лбу, я смахиваю их с глаз, чувствую прикосновение кончиков ледяных пальцев к коже лица.

Ничего не понимаю, каким-то образом мне, видимо, удалось сюда вскарабкаться, наверное, я запаниковал, окончательно впал в отчаяние и обнаружил в себе силы, о существовании которых раньше не подозревал.

Вдруг Мордонт, чьи глаза были острее, а внимание - живее, чем у отца, вскочил с криком:

Я не умер. Я выжил.

– Чтоб тебя, долбучий хрен в заднице.

- Боже мой, там, в Русте, судно!

Пытаюсь засмеяться, но вместо этого закашливаюсь, а потом меня начинает трясти от холода. Я подтягиваю ноги, делаю упор на руки и, покачиваясь, встаю. Вдали свет фонаря. Папа.

Мертон посмотрел на северо-запад, где действительно среди бушующих вод виднелся какой-то предмет.

Опускаюсь на колени, медленно ползу по скале. В расщелине передо мной что-то поблескивает. Я свешиваюсь вниз, протягиваю руку. Банка.

«Старопрамен».

- Оно потеряло паруса, - сказал Мертон и, поглядев в подзорную трубу, добавил: - И мачты тоже, по воде носится один только остов.

Сажусь обратно на пологую часть скалы, обхватываю колени руками, дрожащими ноющими пальцами вожусь с крышкой, пока мне не удается наконец подсунуть ноготь под колечко и открыть банку. Шипение кажется инородным звуком, эхом из другого мира. Вливаю в рот жидкость, чувствую, как капли стекают по подбородку, тело настолько холодное, что струйки пива на коже кажутся теплыми. Резкая горечь напитка вызывает отвращение, но я заставляю себя глотать, хочу, чтобы тело почувствовало хоть что-то другое, не важно что. Пью долгими глотками; это хлеб, думаю я, пиво – это то же самое, что жидкий хлеб: энергия, калории, тепло.

- Его мчит прямо на Самборо-Хэд, - воскликнул Мордонт. - Оно не сможет его обогнуть!

Папа сидит со своим пивом под австралийским солнышком, на голове кепка с логотипом его собственной марки одежды, он улыбается в телекамеры, и морщинистая улыбка напоминает волчий оскал. «Мой парнишка с его рестораном, ну да, точно… это где-то в Бостаде или где там еще… ну да, точно… ха-ха, есть там парочка дармоедов из его школьной тусовки… знаете, из тех, у кого «папа на все раскошелится»… хе-хе».

- Да им никто и не управляет, - заметил Мертон, - экипаж, очевидно, покинул его.

– Так вас летом там можно будет найти?

- А в такую бурю, как вчера, - добавил Мордонт, - ни одна шлюпка не могла уцелеть, даже с самыми опытными гребцами. Все, должно быть, погибли!

Папа закатывает глаза и снова улыбается, он вставил новые зубы – крупные, белые, в вечернем свете у него вид заправской голливудской звезды в годах, спонсорское пиво он держит этикеткой к камере.

– Ага, ну да, это точно, непременно, это если только в соседней пиццерии будет битком, а так-то и порога этого заведения не переступлю, не собираюсь толкаться в тесноте со шлюхами под коксом. Думал, что нагнал ему девиц более чем достаточно.

- По всей видимости, да! - ответил Мертон с мрачным спокойствием. - И рано или поздно, а все на нем должны были погибнуть. И не все ли равно, поймал ли их птицелов, от которого нет никому спасения, накрыв их своей сетью всех вместе на том вот разбитом судне, или хватал поодиночке, по мере того как случай бросал их ему в руки. Какое это имеет значение? На палубе и на поле боя рок так же подстерегает нас, как дома - за столом или в постели. И если мы счастливо избегнем одной опасности, так только для того, чтобы влачить все то же безрадостное и томительное существование до тех пор, пока не погибнем от другой. Так пусть же приходит тот час, к которому разум должен был бы научить нас стремиться, хотя природа и вложила в наши души непреодолимый страх перед ним. Тебе подобные рассуждения, верно, кажутся странными, ибо жизнь для тебя еще нова, но, прежде чем ты достигнешь моего возраста, они уже станут привычными спутниками твоих мыслей.

Меня передергивает, я смотрю вверх. Под ягодицами шершавый камень, гравий норовит впиться между них, мошонка окоченела, пальцев ног тоже не чувствую. После нескольких дней на яхте, когда я только и делал, что потел, холод кажется чем-то абсурдным и таким же неестественным, как попавшая в глаз зубная паста. Сколько сейчас времени? Час ночи? Два? Конец августа, так что солнца не будет еще несколько часов.

- Но я думаю, сэр, - возразил Мордонт, - что такое отвращение к жизни необязательно для всех, достигнувших преклонного возраста?

Я не могу здесь оставаться. Не могу сидеть тут и ждать, пока наступит день. Так не пойдет, и точка.

Я вскакиваю на ноги, встряхиваюсь, голыми ступнями шлепаю по грубой поверхности, не обращая внимания на боль, машу руками, чтобы разогнать кровь, охаю и покрикиваю, набираю полные легкие воздуха и громко реву. Из пивной банки летят брызги, я делаю несколько больших глотков и с воплем швыряю ее прямо в пустоту. Она касается поверхности воды со слабым, чуть слышным всплеском. После этого я шарю немного кругом в поисках чипсов, но нигде их не нахожу.

- Для всех, кто достаточно умен, чтобы оценить жизнь по достоинству, ответил Мертон. - Те же, у кого, подобно Магнусу Тройлу, животное начало преобладает над духовным настолько, что они способны испытывать наслаждение от одного удовлетворения своих физических потребностей, - те, возможно, подобно скотам, могут находить счастье в самом факте своего существования.

С востока задувает свежий ветер, влажный и холодный. Я так озяб, что у меня, кажется, все внутренности съежились от холода.

– Папа! – снова кричу я в сторону яхты и опять закашливаюсь, все горло словно в ранах и порезах. Никакого результата.

Мордонту были не по душе ни эта философия, ни приведенный Мертоном пример. Он считал, что человек, который так хорошо выполнял свой долг по отношению к окружающим, как добрый старый юдаллер, имеет больше прав на то, чтобы солнце озаряло счастьем закат его дней, чем если бы он ко всему оставался равнодушным. Юноша, однако, не стал поддерживать этого разговора, ибо знал, что спорить с отцом всегда означало в конце концов рассердить его, и поэтому он снова обратил свой взор к потерпевшему крушение судну.

Я поворачиваюсь лицом к заливу, должно что-то быть там, на островах, должен там быть кто-то, кто справляет праздник раков[98] на природе или свадьбу в конце лета, да просто кто-то, кому не спится у себя в домике в шхерах, не один же я на всем белом свете, и вот я кричу «ау!» – а горло просто раздирает, и только теперь вижу…

Странно, что я раньше не увидел, там ведь было так все это время.

Дело в том, что в той стороне стоят дома, уж я-то знаю, такие большие приморские виллы с маленькими лодочными сарайчиками, причалами и саунами; те, кто покупает дома в шхерах, обожают плотничать и заниматься ремонтом. Я поворачиваюсь туда, где должен находиться Стокгольм, мегаполисы всегда излучают огромное количество света, который создает вокруг них световой купол, высоко взмывающий над ними. Так что вблизи городской застройки никогда не бывает полной темноты. Есть даже такое понятие – световое загрязнение[99].

Жалкий обломок - ибо теперь оно было уже немногим лучше обломка, подхваченный быстриной, со страшной скоростью несся к подножию утеса, на краю которого стояли Мертон с сыном. Много, однако, прошло времени, прежде чем они сумели как следует рассмотреть то, что вначале казалось им просто черным пятном среди волн, а затем, приблизившись, стало походить на кита, который то едва подымал над водой свой спинной плавник, то открывал взгляду огромный черный бок. В конце концов, однако, они смогли яснее разглядеть судно, ибо огромные, грозные валы, несшие его к берегу, попеременно то вздымали его высоко на самые свои гребни, то погружали в глубокие провалы между ними. На вид это было судно водоизмещением в двести - триста тонн, способное обороняться от нападения, ибо в бортах его можно было различить орудийные порты. Оно потеряло мачты, должно быть, во время вчерашнего шторма и, полузатонув, служило теперь игрушкой свирепой стихии. Было совершенно очевидно, что команда, оказавшись не в состоянии ни управлять кораблем, ни откачивать воду, бросилась в шлюпки и покинула корабль на произвол судьбы. Казалось поэтому, что, какова бы ни была участь судна, о судьбе его экипажа можно было не тревожиться, и все же Мордонт и его отец, затаив дыхание, с ужасом следили, как это чудесное произведение людского гения, созданное для того, чтобы покорять воды и спорить с ветром, теперь готовилось стать их жалкой добычей.

Но нет. Там темным-темно. Ни огонька. Небо не серое, как должно бы быть, а угольно-черное, без каких-либо оттенков. Как если бы кто-то накрыл весь мир тяжелым черным покрывалом, не разобрать даже контуров.

Я зажмуриваюсь. Снова открываю глаза. Опять зажмуриваюсь. Ничего не меняется.

Судно подвигалось вперед, и с каждой саженью огромный черный остов его казался еще огромнее. Вот оно взлетело на гребень чудовищной волны: несколько мгновений она несла его, затем вместе со своей ношей обрушилась на берег, и стихия в один миг восторжествовала над творением рук человеческих.

– Аууу! – кричу я снова, но уже слабее, скорее чтобы констатировать, что я все еще существую. – Аууу, – шепчу я. – Куда вы все подевались?

Я перестал бояться темноты в двенадцать лет. Это произошло в Карлскруне, я гостил у бабушки с дедушкой на осенних каникулах, уже после мамы, выскользнул ночью из дома и отправился бродить по пустым безмолвным коттеджным кварталам, врубив в наушниках ее старенький электроклеш. Внезапно на меня напал страх темноты, привидений и педофилов, страх залег тяжелым грузом в животе, я припустил во весь дух, мне хотелось убежать от него, я несся вдоль отсыревших фруктовых садов и голых живых изгородей, по булыжной мостовой, через уродливую детскую площадку; мне казалось, что я слышу чьи-то шаги сквозь проигрыши драм-машин, я спустился к лодочному причалу и выбежал на гравиевую площадку, там, как менгиры, возвышались стоявшие на деревянных козлах яхты. Дыхание вырывалось изо рта струйкой пара, и мне почудилось, что я вижу, как кто-то перемещается между корпусами лодок, но там не было ни одного подходящего укрытия: ни закутка, ни ямки, ни дверей, которые можно было бы закрыть за собой, уличные фонари отбрасывали на площадку свое сияние, холодный свет и черные тени перемежались в бесконечном лабиринте из белых лодок и длинных серых килей, накрытых темно-зеленым брезентом.

Как мы уже говорили, волна, подняв несчастное судно и помчав его на скалы, обнажила на мгновение весь его корпус. Когда же она отхлынула от подножия утесов, судно перестало существовать и отступающий вал повлек за собой обратно в пучину только бесчисленное количество бимсов, кусков обшивки, бочек и тому подобных предметов, чтобы следующая волна опять подхватила их и опять швырнула о скалы.

Меня охватила паника, я взялся за трап для купания, встал одной ногой на деревянную скамеечку, подтянулся вверх и внезапно оказался внутри, в безопасности, на кокпите. Странноватое, непривычное чувство – оказаться внутри вытащенного на берег судна, была в этом какая-то обездвиженность, увечность, лишенное воды, оно становится просто тесной пластиковой коробкой. Я пригнулся и залез в каюту; сидя в чужой яхте, вдыхал запах ткани, масла, бензина, старых приключений и потерянных летних каникул, и повсюду здесь была кромешная, непроглядная тьма.

В этот миг Мордонту почудилось, что он видит человека, плывущего на доске или бочке: его относило в сторону от главного течения к небольшой песчаной косе, где вода была неглубокой и волны бушевали с меньшей силой. При виде погибающего первым порывом отважного юноши было крикнуть: \"Он жив, его можно спасти!\" Вторым - быстро измерив взглядом крутой обрыв, броситься вниз (иначе нельзя было назвать его стремительное движение) и, используя каждую трещину, расселину или выступ, начать спуск, показавшийся бы стороннему наблюдателю совершенным безумием.

И вот там-то я и перестал бояться. Я осознал, что темнота служит мне защитой, ведь раз я ничего не вижу, значит, и меня никто не увидит. Я пошарил рукой по палубе. Там стоял ящик с инструментами, владелец лодки, видно, занимался ремонтом. Нож, отвертка, не помню что именно, что-то острое, я крепко сжал эту штуку в руке. Ко мне никто не подойдет незамеченным.

- Стой, приказываю тебе, сумасшедший! - воскликнул его отец. - Это верная смерть! Беги к тропинке налево, там не так опасно! - Но Мордонт был уже полностью поглощен трудностями своей страшной затеи.

Я почувствовал, как ком в животе потихоньку тает, а мышцы расслабляются. Это меня кому-то нужно опасаться. Это я затаился во тьме.

Маленькая царапина на кокпите. Крохотная засечка в деревянной панели. Ради забавы, просто чтобы опробовать, что нож – или отвертка, или что там у меня было – в рабочем состоянии, что он жалит.

\"Впрочем, зачем мне останавливать его? - подумал Мертон, успокаивая свою тревогу мрачной и бездушной философией, которой поставил себе за должное следовать. - Если и суждено ему погибнуть сейчас, совершая подвиг человеколюбия, когда он охвачен благородными и возвышенными чувствами и счастлив сознанием своей ловкости и молодой силы, - если и суждено ему погибнуть сейчас, то разве не избежит он тогда мизантропии, угрызений совести, преклонного возраста и сознания уходящих телесных и душевных сил? Но я не хочу смотреть на это, не хочу! Я не могу видеть, как внезапно погаснет огонь его юной жизни\".

Еще несколько засечек. Зарубок. Я вытащил наполнитель, порезал его. Другие инструменты, пилу, топор. Приборную панель. Дверцы шкафов. Кухонную утварь и старые коробки с рисом, макаронами и мюсли.

Мертон отвернулся от пропасти и поспешил налево - туда, где, на расстоянии не более четверти мили, начиналась рива, или расселина в скале, по которой вилась тропа, называемая тропой Эрика; далеко не безопасная и не легкая, она служила, однако, единственным путем, по которому жители Ярлсхофа могли в случае необходимости спускаться к подножию прибрежных скал.

В ушах ухала мамина жесткая громкая музыка.

Я хочу писать. Какать. Да и плевать. Меня никто не видит. Никто не знает.

Так вам и надо, сволочи.

Но раньше чем Мертон добрался до начала этой тропы, его смелый и решительный сын уже завершил свое намного более отчаянное нисхождение. Какие бы неожиданные препятствия, не замеченные им сверху, не вставали перед ним, вынуждая его отклоняться от прямой дороги и избирать иные, более извилистые пути, - ничто не могло остановить его. Не раз огромные каменные глыбы, на которые он рассчитывал опереться всей своей тяжестью, срывались у него из-под ног и с грохотом скатывались вниз, в бушующий океан. Раз или два такие оборвавшиеся камни падали сверху и задевали его, словно хотели увлечь вместе с собой в пропасть. Но отважное сердце, верный глаз, цепкие руки и крепкие ноги помогли ему благополучно довести до конца свою отчаянную попытку, и через какие-нибудь семь минут он уже был внизу, под отвесной скалой, с высоты которой столь рискованным образом спустился.

Я набираю побольше свежего чистого морского воздуха и кричу прямо в темноту.

Кричу.

Он стоял теперь на небольшом выдающемся в море выступе из камней, песка и гальки; с правой стороны волны бились о подножие утеса, а с левой - узкая прибрежная полоса простиралась до того места, где к морю выходила расселина, именуемая тропой Эрика, по которой полагал спуститься отец Мордонта.

Кричу.

Разворачиваюсь и смотрю на «Мартину». Сколько до нее, двести метров, четыреста? Я вдруг перестаю ощущать холод и усталость.

Когда судно раскололось и распалось на части, все то, что после первого удара всплыло на поверхность, было вновь унесено океаном, кроме нескольких обломков, бочек, рундуков и тому подобных вещей, которые сильным водоворотом, возникшим при отходе волны, выбросило на берег или прибило к той узкой полоске земли, где стоял сейчас Мордонт. Острый глаз юноши быстро различил среди них тот предмет, который уже раньше привлек его внимание и теперь, на близком расстоянии, оказался действительно человеком, и притом в самом опасном положении. Руки его крепко и судорожно сжимали доску, за которую он схватился в момент гибели судна, но сознание, а вместе с ним и способность двигаться покинули его; доску, наполовину выброшенную на берег, наполовину погруженную в воду, в любое мгновение могло снова унести в море, и тогда гибель несчастного стала бы неизбежной. Едва Мордонт осознал это, как увидел огромную набегающую волну и поспешил броситься на помощь пострадавшему, прежде чем она обрушится на него, ибо сознавал, что, отступая, она уж наверняка унесет с собой и свою жертву.

Пора перестать бояться, пора перестать себя жалеть. Я поплыву обратно, вскарабкаюсь на лодку, заберусь в мой уютный теплый спальник.

В темноте никто меня не видит. В темноте им до меня не добраться. Я отыщу свой закуток в темноте.

Юноша кинулся в воду и вцепился в безжизненное тело так же крепко, как собака - в свою добычу, хотя его побуждали совершенно иные чувства. Отступающий вал, однако, с непредвиденной силой потащил с собой и Мордонта, которому пришлось теперь бороться не только за жизнь незнакомца, но и за свою собственную, ибо хотя он и слыл хорошим пловцом, но течение было здесь так стремительно, что легко могло разбить его о скалы или унести с собой в открытое море. Он устоял, однако, и, прежде чем нагрянула следующая волна, вытащил на узкую полосу сухого песка человека и доску, которую тот продолжал крепко прижимать к себе. Но как сохранить, как снова раздуть угасающее пламя жизни, как перенести в более безопасное место несчастного, который сам не в силах был ничего сделать для собственного спасения? Вот вопросы, которые Мордонт задавал себе, не находя на них ответа.

И сидя в нем, разработаю план, как его убить.

«Только сначала подрочу немного», – думаю я, и рука ползет вниз раньше, чем я успеваю вспомнить, что телефон пропал, а без него в такую холодрыгу у меня на это уйдет целая вечность и я попусту потрачу время, а на востоке небо уже разгорается слабым розовым светом.

Он взглянул на вершину утеса, где оставил отца, и окликнул его, призывая к себе на помощь, но глаза его не различили знакомой фигуры, и ответом ему послужил один только крик морских чаек. Юноша снова опустил взгляд на незнакомца. Богато расшитое по моде того времени платье, тонкое белье, перстни на пальцах - все говорило, что он принадлежал к высшим кругам общества, а бледное и искаженное лицо его было молодо и красиво. Он еще дышал, но дыхание его было еле заметно, жизнь едва теплилась в теле и, казалось, вот-вот погаснет, если тотчас же не будет чем-либо поддержана. Развязать несчастному галстук, повернуть его лицом к ветру и слегка приподнять - вот все, что мог сделать для него Мордонт, озабоченно озиравшийся по сторонам в поисках кого-либо, кто помог бы ему перенести пострадавшего в более безопасное место.

* * *

В эту минуту он заметил человека, медленно и осторожно пробиравшегося вдоль берега. У Мордонта мелькнула было надежда, что это его отец, но он тотчас же вспомнил, что тот не мог так быстро спуститься по окольной тропе, которой по необходимости должен был следовать; к тому же подходивший был гораздо ниже ростом.

Моего папу избрали королем, и он жил в королевстве на берегу Средиземного моря, где все улицы названы в честь принцев и принцесс: рю Принцессы Каролин, рю Принцессы Флорестин, рю Принцессы Антуанетт или же просто рю Принцев – я вычитывал названия на вывесках, пока мы скользили все дальше на красном «БМВ». Высоко над нами, склонившись в сторону пляжа, нависла гора, а дома, словно детальки лего, были разбросаны на сверкающих белых лестницах, таких крутых, что казалось, все это вот-вот свалится прямо на нас. Папа припарковал машину в гараже, чистом и стерильном, как больница, а когда мы вошли в лифт и стали подниматься в его квартиру, улыбнулся и сказал: «Сто квадратных метров, дружок! – В квартире стоял недомашний запах чистящих средств и все сияло как серебро. – Плюс тридцать квадратов террасы с видом на море!» Я не знал точно, что такое терраса или что это за квадраты, но папа выглядел очень довольным, так что я улыбнулся и ответил «супер-пупер»; на одной стене лифта было размещено огромное зеркало, и в нем я увидел, как отец посмотрел вниз на меня – так смотрят на хорошенькую зверюшку, которая попыталась сделать трюк, но оконфузилась.

Когда он приблизился, Мордонт без труда узнал того самого коробейника, которого вчера еще видел в Харфре и неоднократно встречал и ранее.

В его квартире были две большие темные спальни и огромных размеров открытое пространство, свет в которое проникал сквозь панорамное окно, я тотчас выскочил наружу полюбоваться видом. Было утро, и Монте-Карло купался в белой дымке, небоскребы, скучившиеся домики, а дальше – белое небо над белой водой с белоснежными яхтами, все окрашено в разные оттенки белого и простирается в сторону молочного, едва различимого горизонта.

- Брайс! Эй, Брайс, сюда! - закричал он как можно громче, но коробейник, занятый тем, что подбирал вещи, выброшенные на берег после кораблекрушения, и оттаскивал их на недоступное волнам место, сначала не обратил никакого внимания на призывы юноши.

– Это все искусственно создано, – сказал папа и взъерошил мне волосы. – Видишь, там и сейчас строят?

Когда же он наконец подошел к Мордонту, то вовсе не для того, чтобы помочь ему, а чтобы выбранить за безрассудную выходку - спасение человека.

Он указал на пустое пятно на воде, где стояли подъемные краны, похожие на семейство динозавров, слабый рокот буров пробивался сквозь шум дорожного движения.

– На том месте был отель, в который стала проникать вода, он бы уже разрушился, но теперь там намыли еще земли, чтобы сохранить его. Они собираются настроить искусственных островов, земля кончается, людям мало места, как в Дубае. Бывал там?

- Да в своем ли вы уме? - воскликнул он. - Сколько уже лет живете в Шетлендии, а не боитесь спасать утопающего! Не знаете вы разве, что если только вернете его к жизни, так уж он обязательно чем-нибудь да навредит вам. Уж лучше бы вы, мейстер Мордонт, приложили свои силы к более выгодному дельцу. Помогите-ка мне вытащить на берег пару-другую этих вот ящиков, пока еще никто сюда не явился, и мы с вами как добрые христиане честно поделим то, что сам Господь Бог послал нам, и возблагодарим за это Всевышнего.

Я помотал головой.

– Там новый центр города и пляжи такие классные, а еще склон для катания, прямо в здании, просто наикрутейшее место! Я, когда туда приезжаю, обычно прошусь пожить в берлоге у одного приятеля; придумаем как-нибудь, чтобы ты тоже туда съездил!

Я стоял на цыпочках около перил и смотрел вниз на красивые кораблики в бухте, на палубах сидели молодые парни в джинсах и майках и перекрикивались между собой через пирс.

Мордонту действительно был знаком этот жестокий предрассудок, распространенный в прежние времена среди простого народа Шетлендии; быть может, он потому так прочно там укоренился, что служил своего рода оправданием для тех, кто, отказывая в помощи жертвам кораблекрушения, одновременно присваивал их имущество. Во всяком случае, убеждение, что спасенный утопающий в будущем обязательно причинит спасшему его какое-то зло, странным образом противоречило самому характеру шетлендцев: гостеприимные, щедрые и бескорыстные во всех других случаях, они должны были в силу этого суеверия отказывать в помощи людям, подвергавшимся смертельной опасности, столь частой на их скалистых берегах, омываемых бурным морем. Мы счастливы добавить, что уговоры и пример поселившихся там землевладельцев совершенно искоренили даже самые следы этого бесчеловечного предрассудка, воспоминание о котором сохранилось еще, пожалуй, в памяти некоторых и поныне здравствующих старцев. Странно, что сердца шетлендцев могли оставаться безучастными по отношению к жертвам той же грозной стихии, от которой они сами столь жестоко и часто страдали; быть может, однако, постоянное созерцание опасности и сознание ее близости притупляют ощущения независимо от того, постигло ли бедствие тебя самого или человека, тебе постороннего.

– Это твои приятели? – поинтересовался я.

Он удивленно помотал головой:

– Ну, в общем… не то чтобы. Они работают на чужих лодках. Все суда зарегистрированы на Каймановых островах.

Брайс с особым упорством держался этого древнего поверья в значительной степени потому, что пополнение его короба товарами происходило не столько за счет лавок Лерунка или Керкуолла, сколько в результате северо-западных штормов, подобных разыгравшемуся накануне, в каковых случаях Брайс, будучи человеком по-своему весьма благочестивым, никогда не забывал возблагодарить Господа. Поговаривали даже, что если бы он потратил на помощь пострадавшим от кораблекрушений столько же времени, сколько на собирание их тюков и ящиков, то спас бы много душ, но лишился бы многих доходов. Сейчас он не обращал никакого внимания на настойчивые призывы Мордонта, хотя оба они стояли на одной и той же узкой песчаной косе. Брайс хорошо знал, что именно сюда прибивает волнами те обломки, которые море выбрасывает на берег, и теперь, не теряя времени, он спасал и присваивал то, что казалось ему наименее громоздким и наиболее ценным, и совершенно погрузился в это занятие. Наконец Мордонт увидел, что честный коробейник решил завладеть прочным морским сундуком из индийского дерева, сработанным, очевидно, иноземными мастерами и окованным для большей прочности медью. Крепкий замок, однако, как ни старался Брайс открыть его, никак не поддавался, и в конце концов разносчик с невозмутимым спокойствием вынул из кармана аккуратно сделанные молоток и долото и принялся сбивать петли.

– Может, одолжим лодку и прокатимся на этот Каймановый остров?

– У меня нет знакомых с лодкой.

Донельзя возмущенный подобной наглостью, Мордонт схватил обломок дерева, валявшийся рядом, и, бережно опустив спасенного им человека на песок, побежал к Брайсу и замахнулся на него, крича:

– Никого, у кого была бы лодка?

– Нет, Андре, – ответил он и снова потрепал меня по голове, – пожалуй, у меня нет ни одного знакомого с лодкой. Это люди, у которых очень много денег.

- Ах ты, бессердечный, бесчеловечный негодяй! Сейчас же встань и помоги мне привести в себя этого человека и перенести его в безопасное место, подальше от воды, а не то я изобью тебя тут же как собаку, да еще расскажу Магнусу Тройлу, что ты вор, и он задаст тебе такую порку, что небо покажется тебе с овчинку, а потом прогонит тебя навсегда с острова!

Я уставился на него во все глаза:

– А у тебя разве не очень много денег?

Как раз в тот момент, когда до ушей Брайса донеслось столь малолюбезное приветствие, крышка сундука наконец отскочила и взору предстало его содержимое: разнообразное платье как морского, так и гражданского покроя, сорочки, простые и обшитые кружевами, серебряный компас, палаш с серебряным эфесом и прочие ценные предметы, которые, как хорошо знал коробейник, привлекли бы многих покупателей. Он уже готов был вскочить на ноги, схватить палаш - оружие, как известно, и колющее и режущее - и, по выражению Спенсера, \"учинить баталию\", чтобы не лишиться добычи и не потерпеть вмешательства в свои дела. Брайс, хоть и невысокий ростом, был, однако, крепок и коренаст, едва перешагнув цветущую пору жизни; к тому же он располагал более совершенным оружием и мог поэтому причинить Мордонту больше неприятностей, чем того заслуживали доброта и рыцарские чувства юноши.

Папа рассмеялся:

– Пойдем, дружок, посмотрим, что у нас есть на ланч.

В ответ на повторные и настойчивые требования Мордонта бросить добычу и заняться спасением несчастного коробейник возразил вызывающим тоном:

Я пошел вслед за ним на кухню, она была довольно маленькая, почти тесная, и здесь тоже присутствовал этот странный химический запах моющих средств, как будто кто-то совсем недавно проводил уборку. У отца осталось несколько кусков пиццы со вчера – «Ты же любишь пиццу?» – он разогрел ее на тарелке в микроволновке, нашлось молоко и лимонад, но сам он предпочел пиво. Папа сложил все на большой поднос, а я взял две простые белые фарфоровые тарелки – «у меня тут только ИКЕА, это, знаешь ли, дело принципа, я не из тех, кто зазря дорогущий хлам покупает», и мы отправились обратно на террасу, он нацепил на голову кепку от солнца.

- Не бранитесь, сэр, не бранитесь. Я не потерплю, чтобы на меня кричали. Обирать египтян - мое законное право! И попробуйте только, троньте меня хоть пальцем - я вас проучу так, что до самого Рождества не забудете!

– Вот так мы с твоей мамой и начали встречаться, – проговорил он, пока мы ели пиццу, глядя на тусклую пустую морскую гладь. – Она тебе не рассказывала?

Я отрицательно помотал головой.

Мордонт тут же бросился бы на дерзкого коробейника, чтобы испытать его храбрость, но в это мгновение кто-то громко произнес за его спиной: \"Остановитесь!\" То был голос Норны из Фитфул-Хэда, которая в разгар ссоры незаметно подошла к спорящим.

– Я про остатки. Понимаешь, я до этого был женат на маме Якоба и Каролины, ну ты знаешь, так ведь? Это та, которую зовут Моника… А потом безумно влюбился в Малин; я жил один, и как-то вечером она осталась у меня ночевать, ну знаешь, как это у взрослых бывает, когда они влюблены, а потом утром спросила, нет ли чего поесть, потому что она очень хотела… ну, в общем, поспать у меня еще. Ну, я выскользнул в кухню…

Папа сделал глоток пива и энергично кивнул, словно подбадривая себя продолжать рассказ.

- Остановитесь! - повторила она. - Ты, Брайс, окажи Мордонту помощь, которой он требует. Она принесет тебе больше, говорю я, нежели вся твоя сегодняшняя добыча.

– …да, потому что, знаешь, я же все купил еще накануне – очень вкусный хлеб, и сыр, и колбасу, и все такое прочее, что девушкам нравится, НО. – Тут он выставил указательный палец в предупреждающем жесте: – Но потом занервничал, поскольку это выглядело бы странно, как будто я планировал, что у нас будет приятный завтрак, знаешь, девушки, они не любят, когда парни слишком много планируют, они любят, когда все идет немного наперекосяк, спонтанно, как это – эй-давай-ка-помоги-мне-тут.

Он ухмыльнулся и мягко положил руку мне на плечо. Я все еще был в джинсовой куртке, в которой летел сюда, дома лето несколько недель как закончилось.

- Это дорогое голландское полотно, - сказал коробейник, щупая ткань одной из сорочек со знанием дела, с каким хозяйки и знатоки оценивают изделия ткацкого станка, - это дорогое голландское полотно, и какое прочное - прямо коленкор. Но вашу просьбу, матушка, я уважу. Я уважил бы и просьбу мейстера Мордонта, да только он стал ругаться и кричать, а от этого у меня все нутро переворачивается; вот я и забылся немного, - прибавил коробейник, сменив вызывающий тон на вкрадчивый и униженный, каким он обычно уговаривал покупателей. Затем он вытащил из кармана фляжку и подошел к пострадавшему.

– Тебе уже восемь, пора такому учиться. Девушки любят заботливых парней, это несомненно, но не слабаков. Романтика нужна, но без угодливости. Понимаешь разницу? Знаешь, что такое романтика?

Я живо затряс головой, не переставая жевать. У меня был очень хороший словарный запас, это мне еще в садике говорили.

- Тут у меня бренди - первый сорт, - сказал он, - и коли это его не оживит, так, верно, уж ничто не поможет. - С этими словами Брайс, предварительно отхлебнув немного, словно желая доказать высокое качество напитка, хотел уже приложить фляжку к губам незнакомца, как вдруг отдернул руку и взглянул на Норну.

– Так вот, выскользнул я на кухню, как уже сказал, достал сыр, а потом быстренько отхватил половину и выкинул, а потом отрезал половину хлеба – и туда же, в помойку его, а потом половину упаковки колбасы, вылил часть сока из пакета, и все в таком духе, а когда она пришла на кухню, там такой кавардак был, повсюду крошки, и я такой: «Наверно, могу чего-нибудь по-быстрому сообразить… глянь, так сойдет?» – и из всего этого беспорядка выставил на стол понемногу разного: великолепный хлеб, прошутто, чеддер, джемы, кучу всяких деликатесов, но это все были типа как… остатки.

- А вы отведете от меня зло, какое он может мне сделать, коли я помогу ему? Вы ведь знаете, матушка, что говорят в народе.

Я взял еще один кусок пиццы, пятый по счету, он нахмурился, но ничего не сказал, не хотел отлучаться из своей истории.

– Я угостил твою маму остатками, – продолжил он спокойно, почти печально. – Позже она рассказывала, что тогда-то в меня и влюбилась.

Вместо ответа Норна взяла фляжку из рук Брайса и стала растирать виски и грудь пострадавшего, приказав Мордонту приподнять его голову так, чтобы он мог извергнуть морскую воду, которой наглотался, когда тонул.

– Это произошло здесь?

– Здесь? Нет-нет, дружок, мы встретились в Стокгольме, в моей квартире, она у меня до сих пор есть, там терраса с красивым видом, почти как здесь, мы как-нибудь устроим, чтобы ты там побывал. Я там живу, когда приезжаю в Швецию, ты разве не знал?

Коробейник с минуту безучастно смотрел на них, а затем произнес:

«У папы есть квартира в Стокгольме. У него там квартира. А я ни разу не бывал там в гостях».

Мы оба как будто остановились на мгновение и посмотрели в сторону, словно каждый, внезапно охваченный своим стыдом: я – моим унижением, он – своим чувством вины. Но у него это чувство прошло гораздо быстрее. Он сделал глоток пива, прямо проглотил его.

- Надо думать, теперь-то уж не так страшно помочь ему, когда он не в воде, а лежит себе спокойно на сухом бережку. Надо думать, что главная-то беда грозит тому, кто первый его тронул. А ведь просто жалость берет смотреть, как от перстеньков распухли у бедняги пальцы: руки-то у него, глядите, стали синие, словно краб, что еще не сварился.

– Я там очень редко бываю, – быстро прибавил он. – По сути, почти никогда. Но всегда буду тебе рад.

Он снял кепку и протянул мне. Она была красивая, темно-синего цвета, с красно-желто-оранжевым флажком и белыми буквами «СЕРДЖИО ТАККИНИ МОНТЕ-КАРЛО» под двумя перекрещенными теннисными ракетками.

– Видел? Это моя турнирная кепка, я ее носил, когда выиграл в Австралии.

С этими словами Брайс схватил холодную руку несчастного, по которой только что пробежала легкая дрожь - знак возвращавшейся к нему жизни, - и принялся из человеколюбия снимать с нее перстни, представлявшие, видимо, известную ценность.

Я взял кепку, покрутил в руках, ткань была удивительно мягкой на ощупь, почти как шелк.

– Примерь! – радостно предложил он мне.

- Если дорога тебе жизнь - не тронь, - строгим голосом произнесла Норна, - или я пошлю тебе такое испытание, что конец придет путешествиям твоим с острова на остров.

Я как будто нырнул головой в большую черную шляпу, края упали на глаза и на уши, он посмеялся и загнул вверх козырек, чтобы открыть мне лицо.

– Глянь-ка! Ты в ней охрененно крут!

- Что вы, что вы, ради всего святого, матушка, не говорите такого! взмолился коробейник. - Я сделаю все, что вам только угодно, и так, как вы пожелаете. У меня и вчера уже разломило всю спину, а ведь это самое последнее дело для нашего брата разносчика, коли он не сможет спокойно ходить с места на место со своим коробом да честно зарабатывать гроши и подбирать то, что Господь Бог для него на берег выбрасывает.

Я встретился с ним взглядом, кепка скрывала от меня весь мир, кроме его лица, я чувствовал себя как лошадь с черными щитками на глазах.

– Хочешь? Пока она тебе велика, но можешь сохранить на потом, когда вырастешь!

- Тогда слушай меня, - сказала Норна, - слушай, и ты не раскаешься: подними этого человека на спину - у тебя достаточно широкие плечи; жизнь его стоит дорого, и щедрая награда ожидает тебя.

– Супер-пупер, – отозвался я, и на его загорелом лице снова появилась кислая улыбка, как будто он смотрел на хорошенького, но бестолкового зверька, на собачку, которая ринулась в воду за палкой, но оконфузилась, потеряла ее и теперь, поскуливая, плавает кругами с потерянным видом, а ты думаешь, что она, конечно, миленькая, но тебе уже хочется вернуться домой. – В общем, теперь ты знаешь, – продолжил он. – Твоя мама тебе точно этого не рассказывала, но я тебя научу всему такому. Нужно быть мужиком, парнем, без всяких там финтифлюшек. Девчонкам нравятся парни, которые отваживаются быть собой.

Он поразмыслил немного:

- Да уж наградить-то меня придется, - сказал коробейник, задумчиво глядя на взломанный сундук и другие разбросанные по песку предметы, человек-то этот, видишь ли, встал между мной и этим добром, а забери я все это сегодня, так не знал бы нужды до конца дней! А теперь будет оно валяться, пока следующий прилив не унесет его опять в море вдогонку тем, кто владел им еще вчера утром.

– Кроме туалета, вот это уже за пределами дозволенного. Всегда об этом помни. Никаких пятен мочи или дерьма, никаких старых вонючих полотенец. В сортире у тебя должно быть чисто. Это очень важно.

На блюде теперь оставался один кусочек пиццы. Скорее даже корочка с засохшим сыром.

- Не бойся, - сказала Норна. - Его еще приберут к рукам. Взгляни, вот уже слетаются черные вороны - видно, чутье у них не хуже твоего.

– А что ты сделал с едой? – спросил я.

– Едой?

Она была права: несколько человек из селения Ярлсхоф уже спешили вдоль берега, торопясь урвать свою долю добычи.

– Ну, которую выкинул?

Он наморщил лоб:

Коробейник при виде их жалобно застонал.

– А… так я ее выкинул… В помойку…

– Хотя еду выкидывать нельзя.

- Вот всегда так, - сказал он, - ярлсхофцы уж тут поработают - они на это известные мастера, так что и обрывка гнилого троса здесь не оставят! Да хуже всего, что не хватает у них смекалки вознести благодарность Господу за все полученное. Старый наш ранслар Нийл Роналдсон - так тот, чтобы послушать проповедь, и мили не может пройти, а как узнает, что разбилось судно, так проковыляет и все десять.

Папа пожал плечами:

– Ага. Доедай тогда.

Впрочем, Норна обладала над ним, видимо, столь исключительной властью, что Брайс без дальних слов взвалил на плечи несчастного, который подавал уже явные признаки жизни, и безропотно потащился вдоль берега со своей ношей, которую бережно поддерживал Мордонт. Незнакомец, когда его уносили, указал на сундук и пытался пробормотать несколько слов, на что Норна ответила:

Я взял последний кусок. Он вздохнул и перевел взгляд на море.

– Слышал историю о том, как Якоб был в летнем конфирмационном лагере на острове Вермдё? Он взял туда с собой гору конфет, а потом другие родители начали рассказывать нам, что их дети задолжали ему денег.

- Хорошо, он будет в сохранности.

Я снял кепку, положил себе на колено и провел пальцем по белым буквам, которые немного выпирали на ткани. «МОНТЕ-КАРЛО». Симметрия названия: пять и пять букв. МОНТЕ-КАРЛО МОНТЕ-КАРЛО МОНТЕ-КАРЛО, я попробовал прочитать задом наперед, ОЛРАК-ЕТНОМ ОЛРАК-ЕТНОМ.

– Андре?

Направляясь к тропе Эрика, по которой им предстояло подняться на утес, Норна и ее спутники встретили жителей Ярлсхофа, спешивших в противоположном направлении. Мужчины и женщины при встрече почтительно уступали Норне дорогу и кланялись ей, и на лицах у многих отражался при этом страх. Она сделала несколько шагов вперед, затем обернулась и окликнула ранслара, который, хотя подобного рода действия были скорее освящены обычаем, нежели законом, сопровождал своих односельчан в их грабительской вылазке:

Я попробовал переставить буквы местами, сложить новые слова, КЛЕТА-МОНОР ОНТ-РЕКЛОМА, иногда у меня получалось находить новые слова в старых, такие головоломки встречались время от времени в газетах рядом с кроссвордами, КАРЛ-МОНТЕО МАРТЕН-КООЛ, впрочем, тут ничего особенного не получилось.

- Нийл Роналдсон, - сказала Норна, - запомни мои слова. Там, на берегу, стоит сундук с только что оторванной крышкой. Пусть его перенесут в твой дом в Ярлсхофе. Да смотри, чтобы все было в целости, чтобы не тронули в нем ни единой вещи. А посмеет кто хотя бы в него заглянуть - уж лучше было б тому лежать в могиле. Ты знаешь, что я слов на ветер не бросаю и не потерплю непослушания.

– Андре? – повторил папа. – Дружок?

Я взглянул на него:

- Все будет исполнено, как вы того желаете, матушка, - ответил Роналдсон, - уж будьте покойны, никто не осмелится тронуть ящик, раз таково ваше приказание.

– Где я буду жить, если мама умрет?

Далеко позади прочих шла старая женщина; она ворчала себе под нос, кляня свою дряхлость, которая заставляла ее плестись в хвосте, и все же спешила изо всех сил, боясь упустить свою долю поживы.

* * *

Поравнявшись с ней, Мордонт чрезвычайно удивился, ибо узнал их старую домоправительницу.

Первое, что я вижу, – нежно-голубое небо в обрамлении крышки люка на форпике. Спальный мешок мокрый от пота, я становлюсь на колени и запястьями выталкиваю крышку, а потом выбираюсь на палубу, солнечный свет палит нещадно, отражаясь от воды, но ветерок веет, задувает, я вижу частые гребни волн на водной глади залива на выходе из бухты. Внизу на кокпите папа занят своими делами, я без слов встаю голый на носу и чувствую, как солнце припекает затылок.

- Что это значит, Суерта? - спросил он. - Как это ты оказалась так далеко от дома?

Потом ныряю; хоть мое тело было нетренированным, я никогда не умел толком бегать, прыгать или поднимать тяжести, однако техника нырков в воду у меня всегда была на высоте, с тех пор как дедушка научил меня этому как-то летом в Карлскруне. Я получаю удовольствие от того, как шок и испуг первых миллисекунд переходят в уверенность и спокойствие, открываю глаза, вижу белую солнечную пелену под водной поверхностью, несколько толчков ногами, и я прорываю ее, вдыхаю, отфыркиваюсь, откидываю назад волосы, а потом медленно плыву вдоль борта лодки, огибаю корму и хватаюсь за трап, сверху улыбается папа, протягивая мне дымящуюся пластмассовую кружку с кофе, и тут я вдруг вспоминаю.

- Да я только вышла взглянуть, где это запропастились мой бедный хозяин, а с ним и ваша милость, - ответила Суерта, которая чувствовала себя пойманной на месте преступления, ибо мистер Мертон не раз высказывал свое крайнее неодобрение по поводу экспедиций, подобных той, в какой она сейчас принимала участие.

Боже мой.

Но Мордонт был слишком занят своими собственными мыслями, чтобы обратить внимание на ее провинность.

Я оглядываюсь на белую скалу. До нее рукой подать, неужели вплавь до нее действительно так далеко? Неужели я стоял там и орал? В горле до сих пор саднит, а взявшись за лестницу, я чувствую странную боль в пальцах, как бывает, когда замерзнешь.

- А ты встретила отца? - спросил он.

Охренеть как глупо.

- Как же, как же, - ответила Суерта, - бедный джентельмент один-одинешенек сползал по тропе Эрика, и как это только он не сложил там свои косточки - ведь никогда-то в жизни он не лазал по скалам. Так уж я пустилась на всякие хитрости и уговорила его идти домой, а потом стала разыскивать вас: бегите скорей за ним в замок, ох, боюсь, что ему совсем плохо.

– Доброе утро, чувак, – говорит папа и вручает мне кружку и махровое полотенце с каким-то теннисным рисунком. – Погодка сегодня снова класс. Я подумал, можем отправиться на Сандхамн? Часа четыре ходу. Как раз к ланчу будем. Надо бы затариться.

– Чипсы кончились.

- Отец нездоров? - воскликнул Мордонт, припомнив приступ слабости, охвативший Мертона во время их утренней прогулки.

Он ржет:

– У нас на борту завелись пираты?

- Совсем, совсем плохо, - заныла Суерта, жалобно качая головой, - он стал такой белый, такой белый... Ах, бедный мой господин, и подумать только - он хотел спуститься по риве!

Я киваю:

– Настоящие чипсо-монстры. Pirates of the Crispy Bacon and Sourcream[100].

- Возвращайся домой, Мордонт, - приказала слышавшая их разговор Норна. - Я возьму на себя попечение об этом несчастном, а если ты захочешь его видеть, то найдешь в доме ранслара. Все, что ты смог, ты уже для него сделал.

Он снова ржет, так что плечи трясутся, со словами «мой малыш» треплет меня по волосам, и в животе у меня снова растекается теплое спокойствие. Я допиваю кофе и надеваю вчерашние труселя, папа садится к штурвалу, натянув свою старую фуражку, ставит лодку против ветра, и я поднимаю грот, пока он лихо покрикивает «о-ХЕЙ», «о-ХО», а я чувствую, как ломит спину, когда наваливаюсь всем весом, чтобы вытянуть фал, и раз за разом опрокидываюсь на палубу – «о-ХЕЙ-Й-Й, о-ХО-О-О», – а тот становится все тяжелее и тяжелее, ладони начинает жечь, наконец я несколько раз обматываю лебедку фалом и, работая ручкой, подтягиваю последние дециметры. «Еще немного, – говорит папа, глядя на мачту, я с трудом подкручиваю еще чуть-чуть, и он кивает: – Хорошо», а потом бережно чуть уваливается, и вот она, эйфория; когда все затихает, парус перестает хлопать и начинает надуваться, затем слышится легкий щелчок в такелаже, ветер подхватывает «Мартину», и нас плавно, почти незаметно утягивает в море, здорово – взять и положиться на волю стихии подобно листику, который крутится на штормовом ветру; я вытягиваю якорь, и здесь происходит то же: легко вначале, тяжело к концу, а папа правит в открытое море, и бухточка, в которой мы только что стояли, такая пустынная, одинокая и гладкая, словно нас никогда там и не было, мы скользим мимо оголенного мыса, на котором я сидел и дрожал от холода в каком-то другом мире, вот он был – и вот его нет.

Мордонт почувствовал, что она права, и, приказав Суерте немедленно следовать за ним, пошел по дороге к дому.

«Он не слышал, как ты звал его. Ну конечно же, он не слышал. У него в наушниках играла музыка, или он принял свое снотворное. Папа бы помог, если бы услышал твои крики».

Суерта с неохотой поплелась за своим юным хозяином, но как только он углубился в ущелье и скрылся у нее из глаз, тотчас же повернула в обратную сторону, бормоча:

– Это все блэкаут, – говорит он чуть погодя, когда мы уже идем по проливу. – Наверное, займет какое-то время, пока все починят. – Он кивает в сторону белого секторного маяка, выставленного посреди залива. – Будем надеяться, что он работает, а не то ночью будет невесело. Тогда лучше останемся в гавани.

- Идти домой? Как бы не так! Идти домой и упустить такой чудесный случай заполучить себе новый плащ и новый платок. Да такой оказии не было, поди, уж десять лет! Ну нет! Такой богатой находки не случалось на нашем берегу с того самого раза, как разбились \"Дженни и Джеймс\", еще во времена короля Чарли.

– При чем тут блэкаут?

– Ты что, не получал оповещений?

С этими словами Суерта заковыляла прочь со всей скоростью, на какую была способна, и так как бодрый дух легко подчиняет себе тщедушную плоть, помчалась с необычайной быстротой, чтобы получить и свою часть добычи. Вскоре она достигла прибрежья, где ранслар, не забывая набивать свои собственные мешки, уговаривал остальных честно делить поживу, как подобает добрым соседям, предоставляя старикам и немощным должную долю, ибо, как он благочестиво прибавил, тогда Господь благословит их берег и пошлет им еще до зимы \"много-много разбитых кораблей\".

Я мотаю головой. Все, что случилось этой ночью, было совершенно по-дурацки, и мне даже не хватило сил подумать о том, что в довершение всего я лишился телефона, а сейчас, с наступлением утра, я решил, что он, типа, как-нибудь объявится опять, непонятно как. Или что мы будем проходить где-нибудь, где я смогу раздобыть себе новый. Или еще как-то.

– Не, – только и отвечаю я. – Не успел еще посмотреть.

Глава VIII

– В городе полный хаос, – поясняет папа. – Люди возвращаются в Стокгольм из районов лесных пожаров на севере, плюс к тому беженцы оттуда, и словно этого мало, повылезали всякие климатические уроды и устраивают беспорядки и демонстрации. Военных уже подтянули. А теперь вот, похоже, электричество отрубилось. – Он со вздохом подается вперед и слегка подтягивает стаксель. – Хорошо, что мы с тобой тут, не надо переживать обо всем этом. Когда ты на лодке, все остальное как бы исчезает.

– Я читал про одного богатого купца, который так и сделал, – откликаюсь я. – Когда в восемнадцатом веке в Стокгольме свирепствовала чума. Он понял, что можно заразиться, нанял судно и посадил на борт всю семью. А потом они курсировали по Балтике, пока зараза не отступила.

Красив, приветлив, полон сил,

– В четырнадцатом веке.

Как дикий барс, изящен был

– Что?

Мой юный господин.