– С кем-то, кто мог бы стать старшим товарищем, – согласилась я, – кому можно подражать… кто спокойный, может, даже немного заторможенный…

Тут мы переглянулись.

– Заяц! – воскликнули мы в один голос.

Нана сразу же подхватила:

– Блестящая идея! Вы двое – действительно классная команда! С удовольствием посмотрю, как Заяц и Кловер будут проводить время вместе завтра вечером.

– Почему только вечером? – с нетерпением спросила я. – Сейчас утро воскресенья. Ведь мы можем пойти к северной бухте утром?

Казалось, сначала моё предложение вызвало у Наны протест. Какое-то время она размышляла, переводя взгляд то на меня, то на Ноя, но затем мотнула головой:

– Извини, милая, но у меня сейчас нет времени. Я хочу ещё посетить пациентов, которые недавно вернулись домой из лазарета, проверить, всё ли у них в порядке.

От удивления у меня округлились глаза. С какой стати Нана решила провести такой обход в воскресенье? Да, она работала без выходных. Ведь разные происшествия в лазарете случались и в воскресенье, и нельзя было оставить животных без помощи. И всё-таки такое рвение меня удивило. Прежде чем я успела спросить её о чём-то, Нана сказала:

– Если хотите, я могу взять вас с собой. Ной, ты когда-нибудь видел священника, который водит своих кошек в церковь? Или библиотекаря, у которого куча книг для собак, и он раскладывает их перед ними? Кстати, есть у нас и учитель, который называет цыплят в честь героев диснеевских мультиков…

– Это может быть и совпадением, – отметила я, – но, конечно, если в одном сарае живут Анна, Эльза, Белоснежка и Жасмин, это наводит на определённые мысли.

Ной поморщился:

– Я не против повидать куриц-принцесс, но вряд ли жители острова будут мне рады.

– А вот и ошибаешься, – возразила Нана, – я представлю тебя жителям Патча как своего помощника. А любой, кто несёт добро животному, сразу вызывает доверие у его хозяев.

Я кивнула и улыбнулась.

– Ты втёрся к ней в доверие, – сказала я ему невинным тоном. – Вы похожи на Мистера Мёрфи и Кловера.

Потом я пошла к следующему вольеру, а Ною ещё пришлось повозиться с сухим кормом – он всё никак не мог просунуть его между прутьев решётки.

Глава 16

Меня повысили в должности



Однажды летом вышли медведь и волк в лес на прогулку, и услышал медведь такое чудесное пение какой-то птицы, что даже спросил: «Братец волк, что это за птичка, что так хорошо поет?» — «О, это царица всех птиц, — сказал волк, — перед нею все мы должны преклоняться…»

Как это часто случается, Нана снова оказалась права. Когда на следующий день мы вместе с Ноем стали обходить дома островитян, поначалу никто не был ему рад. Но когда люди видели, как хорошо он ладит с животным, таяли даже самые суровые сердца! Особенно приятно было вернуть хозяевам курицу Эвелин и Мистера Мёрфи. Фермер Орин расплылся в улыбке, а сплетница Тильда даже расплакалась от радости. Она обняла и расцеловала нас обоих – да, и Ноя тоже.

А птица-то была королек. «Коли так, — сказал медведь, — так мне бы очень хотелось посмотреть на ее царский дворец; пойдем, сведи меня туда». — «Так-то не положено, — сказал волк, — тебе придется подождать прибытия самой царицы».

Визитов было так много, что домой мы вернулись под вечер.

Вскоре после того прилетела госпожа царица и корм держала в клюве, и супруг ее тоже, и оба собирались кормить своих птенцов. Медведь охотно бы последовал за ними, но волк удержал его и сказал: «Нет, ты должен обождать, пока царь и царица опять отлетят».

Заметили они то дупло, в котором было свито гнездо королька, и пошли прочь.

– Как насчёт чашки чая? – спросила Нана.

Но медведю не терпелось: хотелось посмотреть на царский дворец, и он немного спустя опять вернулся на то же место.

Мы с Ноем быстро переглянулись и дружно кивнули. А потом вспомнили про Зайца и побежали за ним. Нана засмеялась и последовала за нами, прихватив по дороге пачку сушёных свиных ушек. Шурша упаковкой, она позвала:

А царь-то с царицею как раз в это время были в отлете; заглянул медведь в дупло и видит — лежат там пять или шесть птенцов в гнезде. «Так это-то есть царский дворец? — воскликнул медведь. — Ну и жалкий же этот дворец! Да и вы, какие вы царские дети? Вы — просто подкидыши!»

– Заяц, я несу тебе кое-что вкусненькое!

Как услыхали это юные птенцы-корольки, так и озлились, и закричали: «Нет, мы не подкидыши! Наши родители честные люди! Медведь! Так и знай — придется тебе за эти слова отвечать!»

Сегодня Заяц снова выглядел сердитым и сидел в самом дальнем углу вольера. Видимо, разозлился, что его оставили взаперти. Ночь он провёл в доме перед камином – теперь это стало его любимым местом. Но оставлять его в доме одного Нана не хотела. И теперь он игнорировал наше появление.

Медведь и волк этой угрозы испугались, они поворотили оглобли и убрались в свои берлоги.

– Посмотрим, что ты скажешь, когда увидишь, что я принесла, – Нана торжественно предъявила ему пакет свиных ушей. – Кстати, мой дорогой, мы нашли тебе друга. Давай-давай, иди сюда!

А юные птенцы-корольки продолжали кричать и шуметь, и когда их родители опять вернулись с кормом, они им сказали: «Мы не прикоснемся ни к одной мушиной ножке, хотя бы нам пришлось и помирать с голода, пока вы не подтвердите нам, что мы дети честных родителей, а не подкидыши! А то приходил сюда медведь и осмелился нас так выбранить!»

Волкодав хмуро взглянул на неё, однако устоять перед свининой не смог. Это было его самое любимое лакомство, и он с благодарностью взял его из рук Наны. Похоже, для него снова в мире наступил порядок.

Тогда сказал старый королек: «Успокойтесь, это будет доказано!» Затем он полетел со своею супругою к пещере медведя, опустился перед входом в нее и крикнул туда: «Старый ворчун-медведь, зачем ты выбранил моих детей? Это тебе даром не пройдет — мы это дело кровавой войной решим!»

Когда мы немного погодя отправились к северной бухте, Заяц был совершенно спокоен, и даже у дверей сарая сохранял свою обычную вальяжность. У меня, напротив, коленки дрожали от волнения. Ведь мы с Наной ещё никогда не водили «обычных» животных в волшебный лазарет! А вдруг пациентам это не понравится? Что, если лепреконы начнут гоняться за собакой? С волнением я подошла к сараю. Но, к счастью, когда мы открыли дверь, мои опасения не подтвердились.

Таким образом, объявлена была медведю война, и на нее были призваны все четвероногие: бык, осел, весь рогатый скот, олень, лось и все какие ни есть звери на земле. А королек созвал всех летающих в воздухе: не только птиц, больших и малых, но также и мух, и комаров, и пчел, и шершней.

Фитц только и крикнул:

Когда пришло время войне начинаться, королек выслал разведчиков, чтобы узнать, кто назначен главным командиром в неприятельском войске.

– Какой милый пёсик!

Комар был на этой стороне хитрее всех, летал по лесу, где неприятель собирал свои силы, и наконец, уселся под листком на дереве, под которым неприятельским войском был принят пароль.

Фиона и Розалин промолчали. И только Кловер, увидев нас, обезумел! Когда мы подошли к его вольеру, он припал мордой к решётке, пытаясь просунуть её между прутьев, и издал звук, похожий одновременно на мычание и плач! В общем, всё как всегда… О том, чтобы закапать ему лекарство в глаза, нечего было и думать. Ной расстроенно сунул руки в карманы джинсов и сказал:

Вот и поднялся со своего места медведь, подозвал к себе лиса и сказал: «Лис, ты лукавее всех зверей! Тебе и быть генералом и командовать нами». — «Хорошо, — сказал лис, — но какой же условный знак нам принять?»

– Что ж, будем считать это глупым экспериментом.

Никто не знал.

Тогда лис проговорил: «Хвост у меня прекрасный, длинный и пушистый, и очень напоминает собою пучок красных перьев; если я хвост буду держать прямо и вверх, это будет значить, что все идет ладно, и вам всем тогда наступать следует; а если я опущу хвост, то бегите что есть мочи».

Нана мотнула головой:

Все это выслушал комар, полетел обратно и обо всем в подробности доложил корольку.

– Подожди!

Когда наступил тот день, в который предстояло дать решительную битву, сбежалось все четвероногое воинство с таким шумом, что земля от него дрожала.

И королек также прилетел по воздуху со своим войском, которое кричало, носилось и жужжало в воздухе так, что становилось страшно; и стали оба войска сходиться на битву…

Она подошла к Зайцу. Тот сидел на месте и равнодушно смотрел на Кловера. Однако через некоторое время его поза и взгляд изменились. Не могу описать это словами, но если бы это был человек, он бы точно сказал что-то вроде: «Спокойно, очень спокойно…»

А королек и выслал шершня, приказав ему ужалить лисицу в самый хвост.

После первого укола жалом лисица только вздрогнула да ногой дрыгнула, однако же вынесла боль и все еще продолжала держать хвост прямо и высоко; при втором уколе жала она хвост на мгновенье опустила; при третьем уколе — не выдержала, взвизгнула и подвернула хвост между ног.

Волшебная собака в этот момент тоже уставилась на него из своей клетки. Кловер впервые встретил существо, которое при встрече с ним не задрожало от ужаса. И это его очень впечатлило! Кловер немного успокоился и даже расслабился. Он лёг на пол, слегка смущённый и одновременно заинтригованный. Склонил голову набок, потом перевернулся брюхом кверху и покатился в сторону Зайца. В этот момент Кловер действительно вёл себя как щенок.

Чуть только это звери увидели, им пришло в голову, что все уже потеряно, и все они пустились бежать, каждый к своему логовищу.

Так птицы и выиграли сражение.

Тогда полетели королек и его супруга к своим деткам и закричали им: «Детки, радуйтесь, и кушайте, и пейте на здоровье — победа за нами!» Молодые птенчики, однако же, отвечали: «И теперь еще есть не станем; пусть-ка прежде медведь придет к нашему гнезду да извинится и признает, что мы дети честных родителей».

Полетел королек к логовищу медведя и крикнул: «Старый ворчун, ступай-ка к гнезду моих птенцов, проси у них прощенья да признай их детьми честных родителей, не то у тебя все ребра пересчитаю».

И вот поплелся медведь в великом страхе к гнезду и просил извинения.

Только тут уж юные птенцы королька были вполне удовлетворены, сели в кружок, стали есть и пить, и веселились до поздней ночи.

103. Сладкая каша

Жила-была бедная богобоязненная девочка; жила она со своею матерью одна, и есть у них стало нечего. Тогда вышла она в лес и повстречалась там со старухою, которая уже заранее знала, в чем ее горе. И подарила та старуха ей горшочек, да такой, что ему стоило только сказать: «Горшочек, вари!» — и он начинал варить чудесную, сладкую кашу. А скажешь ему: «Горшочек, полно!» — и он тотчас же переставал варить. Принесла девочка свой горшочек к матери домой, и таким образом они от голода и бедности были избавлены и могли кушать сладкую кашу, сколько душе угодно.

Случилось однажды, что девочки не было дома, а ее мать возьми и скажи: «Горшочек, вари!» И стал он варить, и наелась она досыта; затем захотела мать, чтобы он не варил больше, да слово-то и позабыла…

А горшочек-то варит да варит: каша уж и через край вылезает, а он все варит; уж и кухня, и весь домик кашей наполнились, а затем и соседний дом, и вся улица кашей залиты, словно бы горшочек задумал наварить каши на весь белый свет. И беда для всех настала, и никто не мог той беде помочь. Наконец, когда уже изо всей деревни один только домик остался кашей не залит, вернулась девочка домой и только сказала: «Горшочек, полно!» — и перестал горшочек варить…

А наварил он столько, что, если кому надо было в город из деревни ехать, тот должен был себе в каше проедать дорогу!

104. Умные люди

Другие названия: «Разумники»

Как-то раз достал мужик из угла свою палку и стал говорить жене своей: «Трина, надо мне далеко отсюда сходить, и только дня через три могу я опять вернуться. Если этим временем заглянет к нам торговец скотом да задумает купить наших трех коров, то ты можешь их отдать ему, но не дешевле чем за двести талеров, слышишь ли?» — «Ступай с Богом, — отвечала жена, — уж я это все справлю». — «Ну да, справлю! — ворчал муж. — Была ты умна в детстве, да голову зашибла, с тех пор и ум у тебя вышибло!.. Но я тебе вперед говорю: если ты тут что-нибудь напутаешь, я тебе так спину палкой нагрею, что целый год помнить будешь!» Затем он и пустился в дорогу.

На другое утро пришел торговец скотом, и хозяйке не пришлось с ним много разговаривать. Осмотрев коров и узнав их цену, он сказал: «Эту цену дам охотно, потому они ее стоят. Сейчас их с собою и возьму». Он отвязал их от стойла и выгнал из хлева во двор.

Уж он собирался и ворота отпирать, чтобы вывести их на улицу, когда хозяйка ухватила его за рукав и сказала: «Ты прежде отдай мне двести талеров, а не то я скота отпустить не могу». — «Это верно! — отвечал торговец. — Да вся беда в том, что я свой кошелек дома забыл. Да вы не тревожьтесь, я обеспечу вам уплату. Двух-то коров возьму с собою, а третью оставлю у вас — она будет вам служить хорошим залогом».

Хозяйке это понравилось, она отпустила торговца с его коровами и подумала: «Вот Ганс-то мой как порадуется, когда увидит, что я так умно распорядилась!»

Муж вернулся, как и сказал, на третий день и тотчас спросил, проданы ли коровы. «Ну, конечно, — отвечала ему жена, — и как ты сказал, за двести талеров. Пожалуй, они столько-то и не стоили, да торговец взял их не противореча». — «А деньги где?» — спросил муж. «Да денег-то у меня нет, — отвечала жена, — он, видишь ли, забыл свой кошелек дома и обещал их вскоре принести; зато он оставил мне хороший залог». — «Какой залог?» — «А одну из трех коров; и он не ранее ее получит, как заплатив за остальных двух. Да я к тому же умно распорядилась — оставила из трех коров ту, которая поменьше, благо и ест она меньше всех».

Муж, конечно, разгневался, взмахнул своей палкой и собирался немедленно ей выдать обещанную награду, но вдруг опустил палку и сказал: «Вижу, что ты глупее всех баб во всем Божьем мире, но мне тебя жаль… Вот пойду на дорогу и три дня сряду буду ждать, не встречу ли кого-нибудь глупее тебя. Если мне посчастливится, то я тебя избавлю от наказанья; а не найду, так ты немедленно получишь то, что тебе следует».

Вышел он на большую дорогу и стал выжидать, что будет. Вот и видит: едет к нему по дороге телега и на телеге едет баба стоя, хотя ей было бы удобнее присесть на охапку соломы, положенную в телеге, или идти рядом с волами, впряженными в нее.

Мужик и подумал: «Ну, эта верно из тех, что мне нужны», — вскочил с места, и давай бегать, как полоумный, перед самой телегой. «Чего тебе надо, куманек? — спросила его баба. — Я тебя не знаю, откуда это ты взялся?» — «Да я с неба упал, — отвечал ей хитрец, — так не можете ли вы меня опять туда же взвести?» — «Нет, куманек, дороги туда не знаю. Но если ты точно с неба упал, то, конечно, можешь сказать, как там живется моему мужу — он уже там года три… Чай видел ты его там?» — «Видеть-то видел, да ведь нельзя же, чтобы всем хорошо жилось. Он там овец пасет, и эта скотинка не мало хлопот делает: то по горам лазает, то в глушь какую-нибудь затешется, а он всюду за ней бегай да сгоняй! Ну, и обтрепался, платьишком пообносился — лохмотьями с тела сваливается. Портных там вовсе нет; Святой Петр, как ты сама по сказке знаешь, никого из них туда не впускает». — «Ай, батюшки! Кто бы это мог подумать! — вскрикнула баба. — А знаешь ли, что я сделаю? Принесу сюда его праздничное платье, которое еще висит у меня дома в шкафу, в нем он там еще и пощеголять может. А ты, уж будь так добр, возьмись его доставить». — «Нет, так нельзя! — сказал хитрец. — Одежды никакой нельзя проносить с собою на небо, ее еще у ворот снимают». — «Ну, так вот что! — спохватилась баба. — Я вчера свою чудесную пшеницу продала и порядочные деньжонки за нее выручила, вот эти деньги-то и пошлю ему. Ведь уж если ты кошель-то в карман сунешь, этого, конечно, никто не приметит». — «Ну, коли нельзя иначе, — возразил мужик, — так я тебе готов такое удовольствие сделать». — «Вот только посиди здесь, — сказала она, — я съезжу домой за кошелем и скорехонько вернусь. Я ведь не сажусь на вязанку соломы, а еду стоя, так волам легче».

И погнала волов; а мужик подумал про себя: «Ну, эта дура не из последних, и если она мне точно привезет деньги, то моя жена может порадоваться своему счастью, потому что я ее избавлю от побоев».

И точно, немного спустя, баба бегом прибежала, деньги принесла да еще сама ему в карман их сунула. Не удовольствовавшись этим, она еще перед уходом горячо его поблагодарила за его обязательность.

Придя к себе домой, баба повстречала сына, вернувшегося с поля. Она ему рассказала, каких диковинок наслушалась, и добавила еще: «Очень я рада тому, что представился мне случай послать кое-что моему бедненькому муженьку… Кто ж его знал, что он там, на небе, будет в чем-нибудь терпеть нужду».

Сын слушал ее, развесив уши от удивления, и сказал наконец: «Матушка, ведь этаких-то выходцев с неба не каждый день встретишь! Вот и хочу я сейчас того человека разыскать; пусть он мне расскажет, каково там живут и как работают».

Он оседлал коня и помчался что есть мочи на розыски. Разыскал мужика; тот сидел под ивой и только что собрался считать деньги, полученные от его матери. «А не видал ли ты здесь человека, который с неба пришел?» — крикнул юноша нашему хитрецу. «Видел, он уже в обратный путь направился и вот взобрался на ту гору, с которой ему все же до неба ближе путь. Ты его еще, пожалуй, и нагонишь, если поскачешь поскорее». — «Ах, — сказал юноша, — я за день-деньской поистомился, а едучи сюда и совсем устал; ты человека того знаешь, так садись на моего коня, поезжай да уговори его сюда вернуться». — «Ого! — подумал мужик. — У этого парня, кажется, тоже царя в голове нет!» И потом ответил: «Что же, придется сделать для вашего удовольствия», — вскочил в седло и поскакал крупной рысью.

Парень просидел на дороге до самой ночи, но мужик не вернулся к нему. «Верно, — подумал он, — тот, что с неба пришел, очень спешил туда возвратиться и потому не захотел сюда прийти, а мужик-то этот и отдал ему моего коня для передачи отцу моему».

Он пошел домой и сказал своей матери: «Я батюшке лошадь отправил, чтобы ему не все пешком за овцами-то там бегать». — «И отлично сделал, — ответила она, — ноги у тебя молодые, так ты можешь и без лошади обойтись».

А мужик, вернувшись домой, поставил коня рядом с коровой, оставленной в залог, потом пришел к жене и сказал: «Трина, на твое счастье, я нашел двоих, которые еще глупее тебя; на этот раз я тебя от побоев избавлю и приберегу их до другого раза».

Затем он закурил свою трубку, уселся в дедовское кресло и стал говорить: «Недурное дельце я обделал! За двух тощих коров получил в обмен сытую лошадь да еще туго набитый кошелек денег в придачу. Кабы с глупости-то всегда такие барыши приходилось брать, то я бы, пожалуй, ее и уважать готов».

Так мужик про себя раздумывал; но тебе-то, конечно, простодушные люди таких умников милее?

105. Сказки об уже

I

Малое дитятко получало каждый день от матери блюдце молока со сдобными крошками и всегда выносило свое блюдце во двор. Когда же дитя начинало кушать, то из стенной щели выползал домовый уж, опускал свою головку в молоко и питался вместе с дитятей. Это дитяте нравилось, и когда случалось, что уж не тотчас являлся разделить скромную трапезу, дитя его начинало так выкликать:

Недолго думая, Нана открыла клетку, и собаки сразу начали знакомиться, обнюхивая друг друга. Потом сделали несколько кругов по искусственной «полянке» внутри сарая, перепрыгивая через кустарники и камешки. Заяц казался очень важным, и Кловер не скрывал восхищения. Тем не менее он был невероятно спокоен – во всяком случае, не действовал нам на нервы. Он позволил Зайцу поесть из его миски, и, когда тот лёг, тоже плюхнулся на землю – как уставший, но очень счастливый щенок.



Уж-ужок, иди ко мне,
Вылезай из щели,
Чтобы блюдце молочка
Мы скорее съели.



Тогда уж вылезал поспешно и принимался за молоко. В благодарность за это он приносил для ребенка из своей скрытой казны всякие хорошие вещи — блестящие камешки, жемчуг и золотые игрушки. Но питался уж только молоком, а к крошкам и не притрагивался.

В этот момент подбежала Нана с пузырьком лекарства.

– Он просто счастлив! – сказал Ной, стоящий со мной около дверей.

Я только собиралась возразить, что человек не может угадать чувства волшебного существа, как вдруг поняла, что Ной имеет в виду Зайца. И правда, собаку было трудно узнать! Конечно, он смотрел на Кловера сверху вниз (что неизбежно, учитывая разницу в росте), но явно был очень доволен. Прямо гордый старший брат со своим младшеньким.

Вот однажды дитя взяло в руки ложечку, легонько ударило ужа по головке и сказало: «Ты должен и крошки есть».

Мать тем временем стояла на кухне, услышала, что дитя с кем-то говорит и, увидев, что оно бьет ужа по головке, выскочила из кухни с поленом и пришибла бедного ужа насмерть.

– Он счастлив, что оказался кому-то нужен, – сказала я и покосилась на Ноя, который наверняка подумал о том же, потому что сам недавно испытал такое же чувство. Ведь я тоже удивилась, когда услышала из уст Ноя что-то кроме колкостей и едких замечаний.

С того времени в ребенке произошла какая-то перемена. Пока уж ел с ним из одного блюдца, ребенок и вырос, и окреп, а тут вдруг побледнел и стал хиреть.

– Ну и чего уставилась? У меня что, второй нос вырос? – скривился Ной.

Немного спустя не к добру стала завывать над домом ночная птица, а красношейка стала собирать листочки и веточки для могильного веночка — и вскоре после того ребенок уж лежал в гробу.

Пожалуй, он не слишком-то и изменился. Разница только в том, что теперь он подшучивал над самим собой и улыбался.

Тем временем Нана закапала Кловеру капли и вышла к нам.

II

– Кто-то должен приглядеть за этими двумя, пока я занимаюсь другими пациентами, – сказала она.

Бедная сиротка сидела у городской стены и пряла, и вдруг увидела, как уж выполз из одного отверстия в стене.

Я удивилась: мне совсем не показалось, что за Кловером и Зайцем нужно следить. Но Ной охотно вызвался посидеть перед «полянкой», пока они там играют:

Она тотчас разостлала свой голубой шелковый платочек около себя, а ужи этот цвет очень любят да на него только и идут.

– Нет проблем, я побуду здесь.

Как только уж это увидел, сейчас повернул к своей щели, опять выполз из нее и принес маленькую золотую коронку, положил на платок и опять уполз.

Нана, кивнув, взяла меня за руку и потянула за собой. Мы вместе обихаживали своих волшебных пациентов, и она болтала без умолку. Когда мы дошли до лепреконов, всё изменилось.

Девочка забрала ту коронку, сплетенную из тонкой золотой проволоки, чтобы любоваться блеском ее.

– Не верю своим глазам! – воскликнула она, взглянув на Фитца, который опять вылез из кровати и возился рядом.

Вскоре после того уж и еще раз выполз; но, увидев, что коронки уже нет на платке, он всполз на стену и до тех пор бился изо всех сил о стену головою, пока не упал со стены мертвый.

– Не веришь глазам – ударь по газам! – передразнил он и закружился на месте как юла.

Кабы девочка на ту коронку не польстилась, уж, вероятно, еще более натаскал бы ей сокровищ из своей норы.

– Если у тебя температура, я снова сделаю тебе холодный компресс!

– Холодный компресс – положите на пресс! – сразу же срифмовал Фитц.

III

Нана возмущённо упёрла руки в бока:

Кличет уж: «Гу-гу! гу-гу».

– Моё терпение кончилось!

Говорит дитя: «Выходи сюда! Ну!»

– Кончилось терпение – закуси вареньем! – закричали с разных сторон.

Выходит уж, и спрашивает у него дитя про свою сестричку: «Не видал ли ты где Красного Чулочка?»

К нам сбежались бородатые гномы, и пытались ущипнуть нас за ноги.

Говорит уж: «Нет, не видал: а ты как? Гу-гу, гу-гу, гу-гу».

– Пойдём на улицу, здесь слишком шумно! – крикнула мне Нана. – Мне нужно с тобой кое-что обсудить.

106. Бедный батрак на мельнице и кошечка

Я не заставила её повторять дважды – иначе лепреконы могли бы придумать ещё какую-нибудь рифму. Один уже подозрительно показывал пальцем в мою сторону. Пока Нана ещё пыталась призвать их к порядку, я трусливо выбежала на улицу и уселась на камень. Когда бабушка тоже выбралась из сарая, косынка у неё сползла, а волосы растрепались.

Жил на старой мельнице старик-мельник; не было у него ни жены, ни детей, и только три батрака находились у него в услужении.

– Я сказала лепреконам, что если они будут плохо себя вести, банши придётся перевести в другое отделение, – объяснила она. – Ясное дело, они этого не хотят. Так что пока затихли. – Она села рядом и глубоко вдохнула. Можно было подумать, что она просто наслаждается морским воздухом. Но я заметила, что она напряжена. Губы у неё были сжаты, а морщинки вокруг них казались ещё глубже. Наконец она взглянула на меня. – Послушай, милая, – сказала она, – врачи хотят провести мне небольшое обследование.

После того, как они пробыли у него уже несколько лет, он им сказал однажды: «Я уже стар и не прочь бы на печку завалиться; а вы ступайте по белу свету, и тот из вас, который приведет мне лучшего коня, получит от меня мельницу во владение да пусть уж меня до самой смерти и прокармливает».

Меня будто окатили ледяной водой.

А третий-то батрак работал на засыпке, и все его считали глупым и мельницу ему не прочили; да и сам-то он не думал, что она ему достаться может.

– Ты опять заболела, да? – спросила я, задержав дыхание. И сразу вспомнила, как в начале года Нане сделали операцию на сердце. До этого мне ещё никогда не приходилось за кого-то переживать.

Вот и вышли они все трое на поиски, и когда пришли к первой деревне, то двое старших сказали глупому Гансу: «Оставайся-ка ты здесь, все равно тебе ни в жизнь не добыть ни одной клячи!»

– Не волнуйся, это всего лишь профилактика, – стала успокаивать она. – Они хотят в течение двух суток последить за моим сердцем. Нужно бы давно это сделать, но ведь всегда очень много работы.

Ганс, однако же, от них не отставал, и когда наступила ночь, подошли они втроем к пещере, в которой и легли спать. Те двое, что поумнее, дождались, пока Ганс заснул, а затем встали и ушли, покинув Ганса одного, и думали, что очень хитро поступили (а им еще придется за это поплатиться!)…

– Значит, тебя не будет двое суток! – сказала я. – Мне что, так долго придётся одной присматривать за пациентами?!

Когда солнце взошло и Ганс проснулся, он увидел, что лежит в глубокой пещере; стал кругом оглядываться и воскликнул: «Господи, да где же это я?» Тут он поднялся, выкарабкался из пещеры, вышел в лес и подумал: «Один я здесь и покинут всеми! Как доберусь я теперь до своего коня?»

Нана решительно покачала головой:

Между тем как он так шел и раздумывал, попалась ему навстречу маленькая пестрая кошечка и сказала ему ласково: «Ганс, куда ты собрался?» — «Ах, отстань! Ведь ты мне ни в чем не можешь оказать помощи!»  — «Я знаю, чего ты желаешь, — сказала кошечка, — ты хочешь сыскать красивого коня. Пойдем со мною и будь ты мне в течение семи лет верным слугою; так я тебе такого коня достану, какого ты в жизни в глаза не видывал!»

– Нет, дорогая, это было бы слишком. Присматривать за нашим волшебным лазаретом в одиночку нельзя. Но я понаблюдала за тем, как вы работаете с Ноем, и, похоже, вы вдвоём вполне справитесь! Особенно сейчас, когда Кловер стал таким покладистым. Так что если ты действительно за меня переживаешь, то берись за дело. Я назначаю тебя старшей медсестрой. А Ной будет твоим помощником.

«Предиковинная кошка, — подумал Ганс, — но я все же хочу посмотреть, правду ли она говорит».

– Тогда я наверняка справлюсь! – сказала я. – Поэтому даже не вздумай снова отменять обследование!

И вот она взяла его с собою в свей заколдованный замок, где вся прислуга у нее состояла из кошечек; и все проворно и весело бегали по лестницам вверх и вниз.

Нана улыбнулась и взяла под козырёк:

Вечером, когда кошечка с Гансом за стол садились, три кошки должны были утешать их музыкою: одна играла на контрабасе, другая на скрипке, третья в трубу трубила, преусердно раздувая щеки.

– Есть, командир! Не смотрите так строго, я всё выполню. Утром же сяду в почтовую лодку! Почтальон обязательно меня подвезёт: он ведь должен мне за лечение Зайца. А в среду Кормак привезёт меня обратно на своём катере.

Чуть они кончали обедать, стол тотчас выносился, кошечка говорила: «Ну-ка, Ганс, потанцуй со мной». — «Нет, — отвечал он, — с кошкой я никогда не танцевал и танцевать не стану». — «Ну, так уложите его спать», — говорила кошечка остальным кошкам.

– Всё будет в порядке, – заверила я её – в обычном лазарете сейчас почти пусто, да и здесь тоже всем намного лучше.

Тогда одна светила ему свечей в его опочивальне, другая разувала его, третья снимала с него чулки, четвертая задувала свечку, когда он был раздет.

– Да, сделаем процедуру, пока момент подходящий, – согласилась Нана, – сегодня я в этом убедилась. Но я беспокоюсь об этом непоседливом Фитце. Ему нельзя нарушать постельный режим! Ещё не хватает, чтобы он снова разболелся, пока меня нет рядом.

Наутро они опять приходили и помогали ему выбраться из постели: одна надевала ему чулки, другая подвязывала подвязки, третья приносила обувь, четвертая умывала его и потом утирала ему лицо своим хвостиком. «Это она очень ловко и мягко умеет делать», — говорил Ганс.

Когда речь шла о её собственном здоровье, Нана была слишком уж беспечной, тем более для врача, и обычно цеплялась за любой повод, чтобы ей не пришлось ехать в больницу. Но сегодня всё сложилось иначе.

Но и он, в свою очередь, должен был служить кошечке и каждый день рубить дрова; на это выдавался ему топор серебряный, клин, и пила  — тоже серебряные, и колотушка медная.

Некоторое время мы молча смотрели на море. В свете заходящего солнца оно стало оранжево-красным. Зрелище было красивое.

И вот он колол себе дрова для кошечки, жил у ней в доме, сладко ел и пил, но ни с кем ни разу не виделся, кроме пестрой кошечки и ее свиты.

Однажды она сказала ему: «Ступай и выкоси мне мой лужок, да высуши мне траву».

– А… если я временно переселю Фитца в твою комнату? – вдруг предложила я. – Тогда его не будут беспокоить другие лепреконы, и я смогу лучше за ним присматривать.

И дала ему косу серебряную, и брусок золотой, но приказала все ей возвратить.

Нана удивлённо посмотрела на меня, а потом на её лице появилась улыбка:

Ганс пошел и исполнил то, что ему было приказано; выкосив луг, он принес косу, брусок и сено обратно и спросил, не может ли она теперь ему выплатить заслуженное им вознаграждение. «Нет,  — сказала кошечка,  — прежде ты мне должен еще одно дело сделать: вот тут и бревна на строение серебряные, и топор, и скрепы, и все необходимое тоже из серебра; построй мне из всего этого небольшой домик».

– Прекрасная идея! Этот тип будет очень горд, когда ты предложишь ему переехать на новое место. Надеюсь, всё пройдёт без эксцессов! – Она обняла меня за плечи и ненадолго прижала к себе. Потом шутливо добавила: – «Постучи по дереву!» – как сказал бы Фергюс.

Ганс домик построил и сказал, что теперь он все выполнил, а лошади обещанной все еще нет.

А между тем условные семь лет протекли словно полгода. Спросила его кошечка, не хочет ли он выбрать из ее лошадей. «Хочу»,  — сказал Ганс. Тогда она ему открыла домик, и, чуть только дверь отворилась, видит он — стоят там в стойле двенадцать лошадей, статных да красивых таких, что на них сердце радовалось!

Конечно, никто из нас и не подумал это сделать. Мы просто засмеялись, вспомнив о суеверном старичке.

Потом она его накормила и напоила и сказала: «Ступай теперь домой; твоего коня я тебе не дам с собою, а вот через три дня сама приеду и коня приведу».

Но совсем скоро мы пожалели о своём легкомыслии. Знали бы мы, что будет дальше, – и по дереву бы постучали, и через левое плечо бы сплюнули, и бросились бы искать цветок клевера с четырьмя лепестками. Я бы согласилась на любой самый глупый обряд, только чтобы предотвратить то, что произошло через несколько дней. Но увы, я ничего не предпринимала и уверенно двигалась навстречу своим несчастьям…

Вот и собрался Ганс в дорогу, и она сама ему показала, как пройти на мельницу, но не дала ему даже и нового платья, и должен он был остаться в старом, заштопанном полукафтане, а он за семь лет стал ему всюду и короток, и узок.

Когда он домой вернулся, то и другие два батрака тоже пришли на мельницу: оба привели коней с собою, да у одного-то конь был хром, а у другого — слеп.

Глава 17

«Ганс, а где же твоя-то лошадь?» — спросили его батраки. «Через три дня будет здесь».

Нана уезжает

Те расхохотались и сказали: «Ну, да уж коли ты-то лошадь добудешь, так уж настоящая будет!»



Пошел Ганс в дом, но мельник сказал ему, чтобы он с ними не садился за стол — такая-то у него одежонка рваная и лохмотная, что пришлось бы за него стыдиться, если бы кто чужой вошел. Вот и вынесли они ему немного еды за двери, и когда вечером все спать пошли, то двое других не хотели ему и постели дать, и он, наконец, должен был забраться в гусиный загон и улечься на жесткой соломе.

Наутро, когда он проснулся, три дня-то уж и миновали; и вдруг подъехала повозка, запряженная шестериком коней, и все они так и блестели — посмотреть любо!

Начало дня не предвещало ничего плохого. Будильник я поставила на пораньше, потому что помимо осмотра животных у меня были и другие дела. Сначала мы с Наной подготовили пристанище для Фитца. Потом быстро позавтракали, и я пошла провожать её в порт. Понятно, что без участия Зайца не обошлось. Поскольку он уже регулярно выходил на прогулки, то привык к ним, и, если я уходила за ворота без него, смотрел на меня с укором. А сегодня он шёл вместе со мной и с Наной, и я догадывалась, что, несмотря на недовольный вид, он был особенно рад.

А при повозке был и слуга, который вел в поводу седьмую лошадь для бедного Ганса.

Из повозки же вышла красавица-королевна и вошла на мельницу, и эта королевна была та самая кошечка, у которой бедный Ганс семь лет прослужил.

Нана выглядела очень бодрой, и её вид абсолютно не вызывал у меня беспокойства. Посвистывая, она шла рядом с нами. На голове у неё был ярко-зелёный, как сочная трава, шарф, а на плече висела сумка. Однако по мере приближения к порту она шла всё медленнее.

Она спросила у мельника, где его младший батрак. Мельник отвечал ей: «Того мы и пустить на мельницу не можем — он весь в лохмотьях; ну и валяется где-то в гусином загоне».

– Что там такое? – сказала я, заслонившись рукой от солнца, чтобы получше рассмотреть берег. – Смотрите, они уже выгружают посылки. Если мы не поторопимся, лодка уйдёт без тебя!

Королевна приказала сейчас его позвать. Привели его, и он вынужден был рукой придерживать свой полукафтан, чтобы прикрыть прорехи на нем.

– Да, сейчас, секундочку, – пробормотала Нана, потирая подбородок. – У меня какое-то странное чувство…

Тут слуга королевны развязал чемодан с богатым платьем, вымыл батрака и приодел, и вышел он король-королем. Затем королевна захотела посмотреть на тех лошадей, которые приведены были другими батраками: одна оказалась хромой, другая — слепой.

Я растерянно посмотрела на неё:

Тут приказала она своему слуге привести седьмую лошадь; как увидел ее мельник, так и сказал, что такой лошади еще у него на дворе и не бывало.

– Что, надвигается шторм, или что-то в этом духе?

«А эту лошадь я привела твоему младшему батраку», — сказала королевна. «Ну, так ему отдаю и мельницу», — сказал мельник.

– Я же не моряк! – ответила она. – Просто я подумала, что нормальная бабушка в такой ситуации дала бы кучу наставлений и советов.

Но королевна подарила мельнику коня да оставила за ним и мельницу, а сама взяла своего верного Ганса, посадила с собою в повозку да с ним и уехала.

Поехали они сперва к тому маленькому домику, который Ганс построил серебряным плотничьим инструментом, а домик тот обратился в большой замок, и все в том замке серебряное да золотое; там они и свадьбу сыграли, и стал он богат, так богат, что на весь его век богатства хватило.

– Но ты ведь не нормальная бабушка, – напомнила я с улыбкой.

Вот людям добрым и наука: пусть не говорят, будто кто не умен, так уж ни на что и не пригоден.

– Ну, может, стоит на этот раз попробовать? – Нана многозначительно откашлялась, а потом продолжила: – Будь умницей, веди себя прилично, дитя моё. Не разговаривай с незнакомыми людьми и ни в коем случае не выходи из дома без шляпы!

Я рассмеялась:

– Это не просто бабушка, а благородная дама из девятнадцатого века! А незнакомого человека здесь не найти, даже если обыскать весь остров!

107. Два странника

– И то правда. В худшем случае здесь можно встретить лепреконов. Какая скука!

Гора с горой не сходится, а человек с человеком, и добрый, и злой, где-нибудь все же сойдутся. Вот так-то однажды на пути сошлись портной с башмачником. Портной был небольшого роста, красивый малый и притом всегда веселый и довольный. Он увидел издали башмачника, и так как он по его котомке узнал уже, каким ремеслом тот занимается, то он ему в насмешку и спел:

Мы уже подходили к порту, когда Нана потянула меня на несколько шагов в сторону – мы пропустили грохочущую повозку, гружённую мешками и пакетами. На козлах, надев на лицо привычное, слегка надменное «понедельничное» выражение, сидела Бренда. Она еженедельно одалживала у фермера Орина пони, чтобы довезти до порта почту из своей гостиницы «Грэхам». Ей нравилось, что в это время она не только хозяйка гостиницы, но и служащая почтового отделения. Казалось, она вот-вот лопнет от важности!



Эй, башмачник, не спи,
Швы все дратвой закрепи,
Все кругом смолой залей
И гвоздочки все забей.



– А теперь серьёзно, – сказала Нана, как только Бренда проехала мимо нас, – глаз не спускай с Фитца! А если что-то случится, не важно что – заболеешь или просто проголодаешься, – сразу иди к Кэтлин. Она в курсе.

Башмачник шутить не любил: наморщил рожу, словно уксусу напился, и намеревался ухватить портного за шиворот. Но весельчак-портной стал смеяться, подал ему свою фляжку и сказал: «Ведь это я шутя! Вот на-ка отхлебни, да и уйми свою желчь».

– В курсе чего? Что я маленькая девочка и не могу приготовить себе еду? – Я покосилась на бабушку, но потом потянулась к ней и обняла за шею. – Не беспокойся ни о чём, всё будет хорошо.

Башмачник, и точно, здорово отхлебнул из фляги, и по лицу его стало заметно, что гроза рассеялась. Он возвратил флягу портному и сказал: «Я отхлебнул из нее порядком; ну, да что об этом говорить? Пилось бы, пока пить хочется! А не хочешь ли ты со мною вместе идти путем-дорогою?» — «И прекрасно, — отвечал портной, — если только ты не прочь идти со мною в большой город, где и в работе не бывает недостатка». — «Вот именно туда-то я и направлялся! — сказал башмачник. — Ведь в небольшом местечке и заработаешь немного; а в деревнях люди охотнее босиком ходят, чем в сапогах».

Почтальон с лодки махнул нам рукой:

И пошли они далее уже вместе. Досуга-то у них обоих было довольно, а покусать-то им было почти нечего.

– Эй, дамы! Ждёте любовных писем?

Придя в большой город, они всюду ходили и бродили, всюду свое ремесло предлагали, и портному везло не на шутку…

Нана быстро обняла меня в ответ, а затем отстранилась и пошла к причалу.

Он был такой свежий, да розовый, да веселый, что каждый охотно давал ему работу; а посчастливится, так еще и от хозяйской дочки то здесь, то там поцелуйчик перепадет.

– Нет-нет! – сказала она почтальону, – я насчёт этого пса, которого ты оставил нам на прошлой неделе. У нас не приют, ясно? В общем, ты должен забрать его прямо сейчас, потому что он уже выздоровел. Но, возможно, мы сможем договориться.

Когда он сходился с башмачником, то в его узле было всегда больше добра. Угрюмый башмачник скроит, бывало, сердитую рожу, и сам про себя думает: «Чем человек лукавее, тем и счастья ему больше!» Однако же портной начинал хохотать, а то и запевал песенку, и все полученное делил с товарищем пополам. А если шевелилась в его кармане пара геллеров, то он еще и угостит, бывало, да по столу от радости стучит так, что вся посуда пляшет, — и это называлось у него: «Легко заработано, живо и спущено».

Увидев Зайца, почтальон не стал долго раздумывать. С услужливым выражением лица он впустил Нану в лодку и дождался, пока она уселась поудобнее. Наверное, боялся, что она передумает. Я помахала им вслед одной рукой, а другой одновременно чесала Зайца за ухом.

Пространствовав некоторое время, пришли они однажды к большому лесу, через который пролегала дорога к городу, где жил король. Но через лес вели две тропинки — одна в семь дней пути, другая — всего в два. Однако же ни один из них не знал, которая из тропинок короче.

– Ты ведь понимаешь, что это всего лишь предлог, чтобы уговорить его? Мы бы ни за что тебя не отдали, будь уверен!

Заяц дважды ударил хвостом по земле.

Оба странника наши уселись под дубом и стали совещаться, как они запасутся и на сколько дней возьмут с собой хлеба. Башмачник и сказал: «Надо на большее время рассчитывать — я возьму на всякий случай хлеба на семь дней с собой». — «Что-о? — воскликнул портной. — Чтобы я стал на своей спине тащить запас хлеба на семь дней, словно вьючная скотина, так что и шеи повернуть нельзя будет! Нет, я на Бога надеюсь и ни о чем не стану заботиться! Ведь деньги у меня в кармане и зимой, и летом те же, а хлеб-то в жаркое время не только засохнет, а еще и заплесневеет. И платье себе не шью с запасом… Как это может быть, чтобы мы не нашли настоящей дороги? Возьму себе запасу на два дня — и вся недолга».

«Пфф, было бы здорово!» – кажется, хотел он сказать. Мы стояли рядом, пока лодка не превратилась в точку где-то вдалеке. Потом развернулись и пошли по рытвинам, которые тянулись за повозкой Бренды прямо до гостиницы «Грэхам».

И вот каждый купил себе свой запас хлеба, и пустились оба в лес наудачу. В лесу было тихо, как в церкви. Ни ветерок не веял, ни ручей не журчал, ни птички не пели, и сквозь густолиственные ветви не проникал ни один солнечный луч.

Башмачник не говорил ни слова; он так устал под тяжестью своего хлебного запаса, что пот струями катился с его сумрачного и сердитого лица. А портной был веселешенек, подпрыгивал, насвистывал или напевал песенку и думал про себя: «И Бог на небе радуется, видя меня такого веселого».

Я бы с удовольствием взяла с собой Зайца прямо в отель, но Бренда вряд ли была бы рада такой огромной собаке, да ещё с грязными лапами. Поэтому я привязала Зайца у входа, объяснив, что сейчас вернусь, и ушла. Гостиничное кафе использовалось как обычно – по назначению. Но барная стойка, как всегда по понедельникам, превратилась во что-то вроде окошка почтового отделения. Сейчас здесь собралась даже небольшая очередь из пяти человек – они ждали своих писем и посылок. Первым стоял старый Фергюс, с багровым от ярости лицом.

Так шло дело два дня сряду, но когда на третий день лесу все не было конца, а портной-то уж весь свой хлеб съел, то он невольно стал падать духом, однако все еще бодрился, возлагая надежду на Бога и на свое счастье. На третий день он лег вечером под деревом голодный и на следующее утро голодным же и поднялся. То же было и на четвертый день.

– Ты хочешь меня позлить?! – прошипел он, сжимая скрюченные пальцы.

Бренду, находящуюся по другую сторону стойки, это не впечатлило.

Когда башмачник садился на поваленное дерево, чтобы съесть свою порцию хлеба, портному — увы! — приходилось только смотреть на это со стороны. Если он просил кусочек хлеба у товарища, тот только посмеивался и говорил: «Ты был постоянно такой веселый, ну, так теперь попробуй, каково невеселым быть! Рано пташечка запела, как бы кошечка не съела!» — одним словом, он был к нему безжалостен.

– Вовсе нет, – сказала она с достоинством. – Таковы правила. Мне запрещено отдавать письма, не удостоверившись в личности получателя. Иначе кто угодно может прийти и получить чужую корреспонденцию!

Но на пятое утро бедный портной не мог уж и на ноги подняться и от истощения с трудом мог произнести слово; щеки его побледнели, а глаза покраснели. Тогда башмачник сказал ему: «Сегодня я тебе дам кусочек хлеба, но за это я тебе выколю правый глаз». Несчастный портной, которому очень жить хотелось, не смог избежать этой жестокости: поплакал он еще раз обоими глазами и затем подставил их под острый нож бессердечного башмачника, который и выколол ему правый глаз.

– Ты знаешь меня сорок лет! – крикнул Фергюс. – Когда ты была младенцем, я нёс тебя на плече, и тебя вырвало! Да мы знакомы дольше всех!

Тут пришло на память портному то, что говаривала ему в детстве мать, когда, бывало, он чем-нибудь полакомится в кладовой: «Ешь столько, сколько можешь, а терпи столько, сколько должно».

– Следующий, пожалуйста! – попросила Бренда, делая вид, что не заметила, как Фергюс схватил со стола за стойкой пачку писем. Поскольку он был маленького роста, ему пришлось встать на цыпочки, чтобы перегнуться через стойку. Для своего возраста он оказался довольно ловким.

Когда он съел свой столь дорого оплаченный кусок хлеба, он опять вскочил на ноги, позабыл о своем несчастье и утешал себя хоть тем, что он одним-то глазом еще может хорошо видеть.

Я отвела взгляд от Фергюса – и вдруг за обеденным столом увидела мистера Беннета. Кажется, с едой он уже закончил, поскольку смотрел в сторону стойки. Растолкав ожидающих посетителей, я подошла к нему.

– Не удивляйтесь, – сказала я, – так бывает каждый понедельник. Думаю, Фергюс и Бренда веселятся всю оставшуюся неделю, вспоминая этот день.

Но на шестой день пути голод сказался снова и защемил его сердце. Он почти упал под дерево и на седьмое утро уже не мог от слабости подняться: он видел смерть у себя за плечами. Тут башмачник и сказал ему: «Я хочу из сострадания дать тебе и еще один кусок хлеба; но даром не дам, а выколю тебе еще и другой глаз за это».

Как ни странно, мистер Беннет ничего не ответил. Я-то думала, он по своей привычке снова как-нибудь схохмит: например, скажет: «Что за леди-внезапность!» – но он смотрел будто сквозь меня. Неужели происходящее у барной стойки так его потрясло? Впрочем, надо признать: чтобы привыкнуть к такому, действительно потребуется некоторое время.

Тем временем Фергюс начал кидать в Бренду скомканные бумажные салфетки, а та закрывалась от его «снарядов» большим почтовым конвертом. Если человек не пугался такого зрелища, то это точно был житель острова Патч! Кстати, Ной, который как раз вошёл в столовую, совсем не испугался. Наоборот, казалось, он с трудом сдерживает смех.

Тут только осознал портной все свое легкомыслие, стал просить милосердного Бога о прощении и сказал башмачнику: «Делай, что ты должен делать, а я постараюсь все вынести; но помысли о том, что Господь Бог наш не сразу произносит свой суд на человеком: придет, пожалуй, и иной час, в который ты получишь возмездие за злодеяние, не заслуженное мною. Я при удаче делился с тобою всем, что у меня было. Мое ремесло все в том, чтобы стежок на стежок сажать… Ведь если ты лишишь меня обоих глаз, то мне останется только одно — идти нищенствовать. Сжалься же надо мною и хотя бы не покидай меня в лесу».

– Миссис Грэхам соблюдает все правила, – сказал он, пробравшись к нам. – Она на полном серьёзе пыталась заставить меня ходить по гостинице в тапочках. Даже предлагала мне их одолжить.

Но башмачник, позабывший о Боге, вынув нож, выколол портному и левый глаз. Затем он дал ему кусок хлеба, подал ему конец палки в руку и повел его вслед за собою.

– Дай угадаю! Розовые?

Когда солнце закатилось, они вышли из лесу; перед лесом на поляне стояла виселица. Туда-то и привел башмачник своего слепого спутника, покинул его около виселицы и пошел своею дорогою. Измученный усталостью, болью и голодом, несчастный заснул и проспал всю ночь.

– Ага. Из плюша – Ной взял одну из булочек, которую, видимо, доставила в гостиницу Кэтлин, однако за стол не сел. Вместо этого он положил её в карман толстовки и спросил: – Ну что, двинемся прямо сейчас?

Чуть утро забрезжилось, он проснулся, но не знал, где он лежит. А на виселице висели двое горемык, и у каждого на голове сидело по ворону. Вот и начал один из висельников говорить другому: «Брат мой, спишь ты или нет?» — «Нет, не сплю!» — отвечал ему другой висельник. «Так вот что я тебе скажу, — заговорил снова первый, — роса, которая нынешнею ночью падала на нас с виселицы, обладает особою способностью — она возвращает зрение каждому, кто ею омоет глаза. Кабы это знали слепцы, так снова могли бы получить зрение, а им это даже и в голову не приходит».

Мистер Беннет вдруг встрепенулся – а я уже и забыла о его присутствии, ведь он не произнёс ни слова.

Услышав это, портной вытащил платок из кармана, омочил его росою в траве и отер им свои глазные впадины. Вскоре после того портной увидел, как солнце стало вставать из-за горы, и перед ним на равнине раскинулся большой королевский город, с его дивными воротами и сотнями башен, и загорелись, заискрились на островерхих вышках золотые кресты и золотые яблоки…

– Присядь, мой мальчик, – сказал он хрипло, – давай-ка поговорим.

Он мог различить каждый листок на деревьях, увидел снова птиц, летавших мимо, и мошек, которые толклись в воздухе. Он вынул иглу из кармана, и когда убедился, что может по-прежнему вдеть нитку в ушко, сердце его запрыгало от радости.

Но в это время Ной как раз увидел в окно Зайца – и заторопился ещё больше.

Он упал на колени, благодарил Бога за оказанную ему милость и прочел утреннюю молитву; не забыл он помолиться и за бедных грешников, которые покачивались на виселице. Затем он вскинул свой узелок на плечо, махнул рукою на перенесенные сердечные муки и пошел далее, припевая и посвистывая.

– Вы же не хотите, чтобы я опоздал в свой первый же рабочий день, – сказал он. – Пусть уж в следующем отчёте папа прочитает обо мне только хорошее. Увидимся вечером. – С этими словами он двинулся на улицу.

Первое, что ему встретилось на пути, был гнедой жеребенок, носившийся по полю на полной свободе. Портной схватил было его за гриву, собираясь вскочить на него и проехать на нем в город, но жеребенок стал просить, чтобы он его освободил. «Я еще слишком молод, — сказал он, — и даже тощий портняжка, как ты, может мне сломать спину; пусти меня побегать, покуда я окрепну. Может быть, придет и такое время, когда я тебя за это вознагражу». — «Ну, что же? Побегай, — сказал портной, — вижу я, что ты до этого Охотник».

Я виновато улыбнулась мистеру Беннету и тоже выбежала наружу.

Он еще прихлестнул его маленько хворостинкой, и тот, от радости вскинув вверх задние ноги, помчался в открытое поле, перепрыгивая через изгороди и рвы.

Но портняга-то со вчерашнего дня ничего не ел. «Солнце-то теперь вижу, — говорил он сам себе, — а хлеба во рту ни крошки не чую. Первое, что встречу на пути, хотя бы и не очень съедобное, не уйдет от моих рук».

Когда я вышла, Ной уже трепал Зайца по голове.