– А Андриана Кирилловича нет. Он уехал по поручению своего начальника.

— У вас преданные родственники, — заметил Кармайн, присаживаясь на большой пуф из прозрачного полиэтилена в алых розах.

«То ли со слухом у неё не всё в порядке, то ли с мозгами», – вздохнула про себя Мирослава, а вслух проговорила:

— У меня преданная жена, — поправил Отис и фыркнул. — А с этим парнем хлопот не оберешься. Мечтает прославиться в «черной бригаде», твердит, что нашел пророка Мохаммеда, велит называть его Али или что-то в этом роде. Поиски своих корней — обычное дело для людей, чьих предков продавали в рабство, но, насколько мне известно, Леклерки родом из тех районов Африки, где молились Кинг-Конгу, а не Аллаху. Я живу по старинке, лейтенант, не корчу из себя невесть кого, хожу себе в баптистскую церковь, а Селеста — в католическую. Я черный, который служил в армии белых, но если бы победили немцы и япошки, мне пришлось бы куда тяжелее. Так я понимаю. У меня есть немного денег в банке, и когда я уйду на пенсию, то переберусь в Джорджию и займусь фермерством. Вот где у меня, — он коснулся ребром ладони шеи, — сидят коннектикутские зимы. Но я не о том хотел поговорить с вами, сэр.

— А о чем же, мистер Грин?

– Мне господин Окаров и не нужен. Я пришла как раз к его начальнику. Белоногов, надеюсь, на месте?

— Просто Отис. Хотел все прояснить. Сколько человек знает о том, что труп в холодильнике нашел я?

– Куда же он денется, – ответила девушка и снова принялась полировать свои ногти.

— Почти никто не знает, и мы скрываем эту информацию.

— Это была девочка?

– Так доложите ему, что к нему пришла детектив Мирослава Волгина.

— Нет. По крайней мере не маленькая. Нам известно, что она выросла в семье доминиканцев и что ей было шестнадцать лет.

— Значит, она черная, а не белая.

Эти слова не произвели на девушку должного впечатления.

— Я бы сказал, ни то ни другое, Отис. Полукровка.

– Я что, нанималась, что ли, докладывать ему обо всех, кто его домогается, – пробормотала она недовольно.

— Лейтенант, но ведь это страшный грех!

– Простите, – проговорила Мирослава удивлённо, – разве не в этом заключается ваша работа?

— Да, вы правы.

– Нет, – девушка по-птичьи склонила голову набок и, видя недоумённый взгляд Мирославы, снизошла для объяснения: – Я тут убираю!

Кармайн сделал паузу, пока Отис что-то неразборчиво бормотал. Дождавшись, когда он успокоится, Кармайн заговорил о пакетах.

— Скажите, Отис, вы обращаете внимание на количество и размеры пакетов в холодильнике?

– Убираете?! – Мирослава посмотрела на ногти девицы.

— Пожалуй, да, — поразмыслив, ответил Отис. — То есть я знаю, когда миссис Либман делает децеребрацию — после этого в холодильнике лежат четыре — шесть пакетов с кошками. А в другие дни там лежат чаще всего пакеты с крысами. Когда умирает макака, пакет получается гораздо больше, но я всегда знаю заранее, что там, потому что Сесил рыдает так, что аж сердце разрывается.

– Ну да, полы мою, пыль вытираю, и уж поверьте, это моя заслуга, что господа тут по уши грязью не заросли. Мне уже надо бежать, я и так пропустила начало лекции. А всё Симка: ах, Ларочка, ах, солнышко, – передразнила она писклявым голосом неведомую Симу, – побудь тут, пожалуйста, пока Окаров не вернётся, а то у меня брат рожает!

— Значит, когда видите в холодильнике четыре или шесть пакетов с кошками, вы знаете, что миссис Либман проводила децеребрацию.

– Брат рожает? – машинально повторила Мирослава.

— Верно, лейтенант.

– Ну да, взяли моду рожать с мужьями. А между прочим, сноха у Симки девушка крепкая, брат же, наоборот, хрупкий, как нарцисс, и ранимый. Он уже там раз десять в обморок упал. Я говорила им, чтобы вообще его в роддом не брали. Пусть бы дома сидел и переживал. Так нет же, потащили парня с собой.

— Вы можете вспомнить, когда в холодильнике скапливались кошачьи пакеты, а миссис Либман была ни при чем?

– А Сима зачем пошла с ними? – вырвалось у Мирославы.

Отис изумленно открыл глаза и попытался сесть.

– Как зачем? – искренне удивилась её недогадливости девушка. – Сноха же рожает! А кто брата Симкиного в чувство будет приводить и утешать?

— Отис, вы хотите, чтобы ваша жена убила меня и угодила за решетку? Сейчас же ложитесь!

– Понятно. Так я войду к Белоногову?

— Месяцев шесть назад. Шесть пакетов с кошками, а миссис Либман была в отпуске. Помню, я еще гадал, кто ее замещает, но потом меня позвали, и я просто покидал пакеты в бак и увез в крематорий.

– Идите, – милостиво разрешила девушка-птичка, – всё равно, наверное, этот пень замшелый от безделья мается. – И она с удвоенной силой взялась за полировку своих ногтей.

Кармайн поднялся.

Мирослава постучала в дверь и, услышав:

— Вы очень помогли нам. Спасибо, Отис.

– Войдите, – открыла её и шагнула в кабинет.

Не успел он выйти за порог, как в комнату вернулись Селеста и Уэсли.

За письменным столом сидел представительный, ещё совсем не старый мужчина, нисколько не напоминающий замшелый пень. Его тёмно-серые, широко расставленные глаза посмотрели на Мирославу вопросительно и дружелюбно одновременно.

— С тобой все хорошо? — взволнованно спросила Селеста.

— Мне лучше, чем до его прихода, — твердо заявил Отис.

– Здравствуйте, Илья Артемьевич! Я частный детектив Мирослава Волгина. Бабушка Ксении Моравской Фаина Никаноровна Караваева заключила договор с нашим агентством, и теперь мы ведём расследование параллельно с полицией.

— Какого цвета была кожа у трупа? — допытывался Уэсли. — Коп не говорил?

– Да, да, – согласно закивал головой Белоногов, и Мирослава недоумённо подумала, откуда нотариусу может быть известно об их работе. Но вскоре она поняла, что об их агентстве, как и о наличии у Ксении бабушки Фаины Никаноровны Караваевой нотариус знать не знает, просто таким образом он отреагировал на её сообщение. То есть принял к сведению.

— Не белого, но и не черного.

– А я слышал, что полиция уже собрала неопровержимые доказательства и вот-вот закроет это дело, – проговорил между тем нотариус.

— Мулатка, значит?

– Ничего подобного, – возразила Мирослава и спросила: – Вот лично вы, Илья Артемьевич, уверены в том, что Рудневу убила её племянница?

— Этого он не сказал. Так в Луизиане говорят, Уэс.

– Это не моя обязанность искать убийц, – вздохнул нотариус, – Аду мне жалко.

— Мулаты не белые, а цветные, — удовлетворенно заключил Уэсли.

– Как выгодную клиентку?

— Да хватит тебе делать из мухи слона! — прикрикнул на него Отис.

– Это тоже, – не стал лукавить Белоногов, – но в первую очередь как человека, и ведь я предупреждал её, – сокрушённо проговорил он.

— Пойду проведаю Мохаммеда, — отозвался Уэсли и подтянул молнию на черной куртке из искусственной кожи, с нарисованным на спине по трафарету белым кулаком.

– О чём? – быстро спросила Мирослава.

— Не к Мохаммеду, сынок, а работать, сию же минуту! Социальное пособие тебе не светит, а я держать тебя здесь из милости не стану! — отрезала Селеста. — Давай поторапливайся!

– Сначала я не советовал ей завещать всё племяннице.

Со вздохом Уэсли взял пропуск в штаб-квартиру Мохаммеда эль-Несра в доме 18 на Пятнадцатой улице, набросил пуховик и погнал свой побитый «де сото» 1953 года к зданию фирмы «Хирургические инструменты Парсона».

– Почему?



– Потому, что Ада только что познакомилась с девочкой. И совершенно ничего о ней не знала. Так дела не делаются, – нотариус неодобрительно покачал головой.

Для Кармайна день выдался тяжелым. На столе продолжали скапливаться дела пропавших девочек, похожих на Мерседес. Их было уже шесть: из Уотербери, Холломена, Миддлтауна, Данбери, Меридена и Торрингтона. За почти два года преступник повторился лишь однажды, выбрав жертвы в Норуолке. Все шестнадцатилетние девочки были полукровками, с карибскими корнями, но ни одна не принадлежала к семье недавних эмигрантов. Пуэрто-Рико, Ямайка, Багамы, Тринидад, Мартиника, Куба. Полтора метра ростом, очень хорошенькие, с развитыми формами, на редкость воспитанные. Все новоприбывшие были католичками, но не все учились в католических школах. С парнями не встречались, учились только на «отлично» и пользовались популярностью у одноклассников. И самое важное: ни одна из пропавших девочек не признавалась подругам или родственникам, что у нее появились новые друзья, новые занятия или хотя бы новые знакомые.

В три часа дня Кармайн отправился в Норуолк, где лейтенант Браун организовал для него встречу с семьей Альварес у них дома. Браун поспешно добавил, что сам присутствовать не сможет, и Кармайн понял его. Джо был не в силах снова смотреть в глаза Альваресам.

– А что же Руднева?

Хосе Альваресу принадлежал трехквартирный дом. Сам он с женой и детьми жил на нижнем этаже, а квартиры на втором и третьем сдавал. Так жил весь рабочий люд: возмещали арендную плату и оплачивали ипотеку и коммунальные расходы благодаря квартире на втором этаже, а доход, который приносила квартира на третьем, пускали на ремонт и откладывали на черный день. Живя внизу, семья получала в свое распоряжение задний двор, половину гаража на четыре машины и подвал.

– Ада как с ума сошла! Вы не поверите, увидев Ксению, она пришла в неописуемый восторг!

Как и все соседние дома, этот был выкрашен в темно-серый цвет. Двойные рамы окон на лето заменялись сетками от насекомых, веранда выходила прямо на тротуар, большой двор был обнесен высокой сетчатой оградой, а гараж располагался позади дома, перпендикулярно к нему, и был обращен к подъездной дорожке. Стоя на улице под кроной высокого дуба и разглядывая дом, Кармайн слышал лай крупной собаки: при таком стороже едва ли кто-то мог вломиться в дом через заднюю веранду.

– По какой причине? – спросила Мирослава.

Священник открыл дверь. Она была отделена от двери, ведущей в квартиры верхних этажей, небольшим коридором. Кармайн улыбнулся ему.

– Девушка оказалась очень похожей на неё в молодости, – почему-то сокрушённо вздохнул Белоногов.

— Сожалею, святой отец, но этот разговор необходим, — начал он. — Меня зовут Кармайн Дельмонико. Как мне здесь представиться — лейтенантом или Кармайном?

– Я видела фотографии обеих сестёр и самой Ксении, – осторожно заметила Мирослава, – и мне кажется, что девушка в первую очередь похожа на свою мать. Хотя нельзя отрицать и внешнее сходство сестёр.

Подумав, священник сказал:

Нотариус поморщился:

— Думаю, лучше лейтенантом. Меня зовут Барт Тезорьеро.

– Я грешным делом заподозрил, что Ада надеется на то, что сестра не выкарабкается и у Ксении, кроме неё, никого не останется.

— Вам приходится говорить с прихожанами по-испански?

– Но ведь Ада Константиновна, насколько мне известно, дала деньги на лечение Ксениной матери.

Отец Тезорьеро открыл внутреннюю дверь.

– Деньги она дала до того, как увидела девушку. А потом, как мне кажется, раскаялась в своей благотворительности.

— Нет, хотя среди моих прихожан немало латиноамериканцев. Это старый район города, все они живут здесь уже давно. Район не криминальный, это уж точно.

– Но ведь мать Ксении Лидия Константиновна Моравская – родная сестра Ады Константиновны, – усомнилась в словах нотариуса Мирослава.

В довольно просторной гостиной было многолюдно, но очень тихо. Сам итальянец, Кармайн понял, что родственники Альваресов съехались отовсюду, чтобы помочь им пережить беду. Священник выпроводил на кухню всех, кроме близкой родни. Ему помогала старуха с малышом на руках.

– Ну и что, дорогая моя, – Белоногов окинул детектива ироническим взглядом, – вы ведь не первый год живёте на свете, а в силу своей профессии больше имеете дело с тёмными сторонами нашей действительности, поэтому должны знать, что ради собственного блага многие не пожалеют и родную мать с отцом.

В гостиной остались Хосе Альварес, его жена Кончита, их старший сын Луис и три дочери — Мария, Долорес и Тереза. Отец Тезорьеро усадил Кармайна в лучшее кресло, а сам сел между супругами.

– Возможно, вы правы, – вынуждена была признать Мирослава и спросила: – Но если Ксения так понравилась Аде Константиновне, то почему она решила переменить своё решение?

В этом доме любили кружевные салфеточки и кружевные занавески. Портьеры из синтетического бархата, солидная, хотя и не новая мебель, потертые ковры на терракотовых плитках пола. На стенах висели репродукции «Тайной вечери», «Крещение Христа» и «Мадонны Литты», а также многочисленные семейные фотографии в рамках. Повсюду были расставлены вазы с цветами, в каждом букете белела карточка. От удушливого аромата фрезий и жонкилей у Кармайна закружилась голова. Откуда они у флористов в такое время года? В центре каминной полки, перед портретом Мерседес в серебряной рамке, горела свеча в красном стеклянном подсвечнике-бокале.

– А то вы не знаете? – хитро прищурился нотариус.

Входя в дом людей, понесших тяжелую утрату, Кармайн обычно старался представить себе, как они выглядели до трагедии. Но здесь все присутствующие были на редкость хороши собой, у всех кожа имела оттенок кофе с молоком. Немного негритянской крови, немного крови карибских индейцев, но главная — испанская. Родителям было лет под сорок, но сейчас они выглядели пятидесятилетними и сидели, как две тряпичные куклы, погрузившись в призрачный мир своих страшных дум. Кармайна они будто не видели.

– Я, может быть, и знаю, – отозвалась Мирослава, – но далеко не всё.

— Ты Луис? — обратился он к мальчику с опухшими, красными от слез глазами.

– Тут и знать особо нечего, – отмахнулся нотариус. – Просто тётка с племянницей не поделили смазливого мальчишку!

— Да.

– Вы имеете в виду Рудольфа Лихолетова?

— Сколько тебе лет?

– Ну вот, а говорите, что не всё знаете.

— Четырнадцать.

– Скорее всего, Илья Артемьевич, я знаю то, чего не знаете вы, – вздохнула Мирослава.

— А твоим сестрам? Им сколько?

— Марии двенадцать, Долорес десять, Терезе восемь.

– И чего же такого я не знаю? – Глаза нотариуса посмотрели на Мирославу пытливо.

— А младшему брату?

– Того, что Ксении Рудольф и задаром не нужен.

— Франсиско три.

– Но Ада мне говорила, что Рудольф сам ей во всём признался.

На глаза Луиса снова навернулись слезы — тоскливые, безнадежные. На миг его сестры оторвались от насквозь промокших платков, и Кармайн увидел их глаза — в них было столько молчаливого страдания, что ему стало не по себе. Он понял, что они знают все.

— Луис, ты не мог бы увести сестер на кухню, а потом вернуться на минуту?

– В чём во всём?

Отец семейства наконец-то взглянул на гостя.

— Мистер Альварес, может быть, отложим разговор еще на несколько дней? — мягко спросил Кармайн.

— Нет, — прошептал Хосе Альварес, глаза которого были сухими. — Мы выдержим.

– Что Ксения буквально преследовала его!

— Вы — может быть, а я? — Луис вернулся, успев утереть слезы.

— Луис, вопросы будут все теми же. Я понимаю, вам задавали их много раз, но память иногда скрывает от нас детали, а затем вдруг выдает их без какой-либо причины, поэтому нам и приходится снова и снова спрашивать об одном и том же. Насколько мне известно, вы с Мерседес учились в разных школах, но мне говорили, что вы были друзьями. На таких миловидных девушек, как Мерседес, многие обращают внимание, это естественно. Она никогда не рассказывала, что с ней пытаются познакомиться? Следят за ней? Наблюдают из автомобиля или, может быть, с противоположной стороны улицы?

– Рудольф бессовестно оклеветал девушку, чтобы самому выйти сухим из воды.

— Честное слово, лейтенант, никогда. Многие мальчишки при виде ее присвистывали, но она на них и не глядела.

– Всё может быть, – Белоногов задумчиво почесал гладко выбритый подбородок, – мой помощник мне примерно то же самое говорил, а я отмахнулся от него тогда, как от надоедливой мухи.

— А когда она работала в больнице прошлым летом?

– Зря вы это сделали, Илья Артемьевич. Если бы вы прислушались к его словам и переубедили свою клиентку, то скорее всего и убийства бы никакого не было.

— Она рассказывала мне только о пациентках и о том, как добры к ней сестры. Ее никуда не пускали, кроме родильного отделения. Ей там очень понравилось.

– Само собой, само собой, – пробормотал нотариус и побарабанил пальцами по столу. Потом забавно сосредоточил взгляд на кончике своего носа, вероятно взвешивая все «за» и «против». И наконец сказал: – Как ни пересчитывай, но два и два всё равно четыре получается.

Он снова расплакался. Кармайн кивнул в сторону кухни, отпуская его.

– Что вы имеете в виду, Илья Артемьевич? – спросила Мирослава.

— Прошу прощения, — сказал он мистеру Альваресу, когда мальчик ушел.

— Мы понимаем, лейтенант, расспросы — это ваша работа.

– Смерть Ады была выгодна только её племяннице.

— Скажите, сэр, Мерседес была доверчивым ребенком? Она делилась секретами с вами или с матерью?

– А Рудольфу?

— Постоянно делилась с нами. Она любила поговорить о своей жизни, которая так нравилась ей. — У Альвареса перехватило горло, и он вцепился в подлокотники кресла. Его глаза стали неподвижными, а мать Мерседес словно смотрела в глубины преисподней. — Лейтенант, нам рассказали, что с ней сделали, но в это почти невозможно поверить. Нам объяснили: дело Мерседес расследуете вы и вам известно, что стало с ней, лучше, чем полицейским Норуолка… — В его голосе послышались умоляющие нотки. — Пожалуйста, скажите мне правду! Ее… моя малышка мучилась?

– Ему-то зачем убивать Рудневу? – удивился Белоногов.

Кармайн сглотнул, наткнувшись на этот взгляд, как на кол.

– Как зачем, если бы она написала новое завещание, то он мог бы ничего не получить.

— Это известно только Богу, но вряд ли он способен на такую жестокость. Такие убийства совершают не для того, чтобы увидеть страдания жертвы. Скорее всего преступник усыпил Мерседес, чтобы действовать без помех. В одном я могу вас заверить: у Бога и в мыслях не было причинять ей страдания. Если вы верите в него, тогда поверьте и в то, что она не мучилась.

– Он и по старому ничего не получал, – спокойно ответил нотариус.

«Да простит мне Бог эту ложь, — думал Кармайн, — но разве я могу сказать правду убитому горем отцу? Вот он сидит, мертвый разумом и духом, а шестнадцать лет любви, заботы, тревог, радостей и мелких огорчений развеялись как дым над трубой крематория. Зачем мне растравлять его раны? Ему еще предстоит собраться с силами и продолжать жить, в нем нуждаются еще пятеро детей и жена, сердце которой не просто разбито — оно перемолото».

– Вы уверены, Илья Артемьевич?

— Спасибо вам, — вдруг произнесла миссис Альварес.

— Спасибо, что вытерпели мои расспросы, — отозвался Кармайн.

– Если не считать те крохи, что ему будут выплачены.

— Вы безмерно утешили их, — сказал отец Тезорьеро по пути к двери. — Но ведь на самом деле Мерседес мучилась?

– Но Лихолетов был уверен, что Руднева оставила ему хороший куш.

— Насколько я понимаю, неописуемо. Трудно заниматься моей работой и верить в Бога, святой отец.

– Кто это ему сказал?

На улице появились два журналиста — один с микрофоном, другой с блокнотом. Заметив Кармайна, оба ринулись к нему.

– По моим сведениям, сама Ада Константиновна и сказала.

— Кыш, стервятники! — рявкнул он, забрался в машину и рванул прочь.

– Она могла, – усмехнулся нотариус, – Ада была хитрющей, извините за выражение, бабой. Лила мальчишке в уши сладкий елей, забавлялась им, но в грош не ставила.

Проехав несколько кварталов и убедившись, что репортеры не висят у него на хвосте, Кармайн свернул на обочину и дал волю чувствам. Мучилась ли она? Еще как! Она страшно мучилась, а ее мучитель сделал все возможное, чтобы она не потеряла сознание раньше времени. Последним, что она увидела в жизни, скорее всего была ее собственная кровь, исчезающая в отверстии стока, но об этом ее родные не должны узнать. Этот мир захватывает дьявол. А воины добра проигрывают битву за битвой.

– Почему же её так задело предположение, что и Ксении этот тип интересен?

– Э, женского полу вы не знаете, хоть сама женщина, – вздохнул Белоногов, – всё дело в эгоизме, матушка. Ада не могла допустить, чтобы кто-то на её собственность покушался. А Рудольф был её любимой игрушкой. Так что принцип прост – моё, не трожь.

Глава 4

– Хорошо. Оставим в стороне сложности женской психологии, – усмехнулась Мирослава, – лучше скажите мне, Илья Артемьевич, Ксения знала о том, что тётка сделала её своей наследницей, а потом решила переписать завещание?

– Сие мне неведомо, – развёл руками Белоногов.

Понедельник, 11 октября 1965 г.

– А у вас с Рудневой не было никаких разногласий? – неожиданно для нотариуса спросила Мирослава.



День Колумба не входил в число государственных праздников. И члены правления Центра неврологических исследований имени Хьюлингса Джексона ровно в одиннадцать часов собрались в конференц-зале на четвертом этаже. И хотя его никто не приглашал, Кармайн тем не менее твердо решил присутствовать на заседании. Он прибыл пораньше, наполнил чашечку тонкого фарфора из общественного кофейника, положил на хрупкую фарфоровую тарелку два пончика и уселся в дальнем конце зала, лицом к окну.

Белоногов вытаращил на неё глаза.

Мисс Дездемона Дюпре, войдя в зал и увидев, как Кармайн уписывает за обе щеки угощение, приготовленное для членов правления, назвала его поступок наглостью.

– Вы что же, меня в её убийстве подозреваете? – изумился Белоногов.

– Может, и нет, – уклончиво ответила Мирослава, – но вот, например, мне стало известно, что вы выходили из дома Рудневой в разгар вечеринки.

— Знаете, вам очень повезло, — услышала она в ответ. — Если бы архитекторы больницы Холломена не разместили стоянку перед зданием, вид отсюда был бы совсем не тот. А так панорама открыта до самого Лонг-Айленда. Чудесный день, правда? Наступает лучшая пора осени, и если вязы внушают мне чувство скорби, то кленам нет равных в яркости. Их листья — таких разных оттенков, такая гармония спектра…

– Я выходил? – снова удивился нотариус и тут же заявил решительно: – Вас кто-то дезинформировал, голубушка, – я из дома Рудневой и носа не казал!

– Ну как же! Вспомните, вы подготовили документ для Рогачёва, но забыли его в машине, и вам пришлось идти за ним. Притом, по словам Павла Владимировича, отсутствовали вы довольно долго.

— Не думала, что вам хватит словарного запаса на такую тираду! — перебила его мисс Дюпре. Ее глаза стали ледяными. — Вы сидите на месте председателя правления и едите то, что приготовлено не для вас! Будьте любезны сейчас же покинуть зал!

– Ай да Павел Владимирович! – весело рассмеялся Белоногов. – Сдал-таки старого друга, – а потом, став серьёзным, проговорил: – Но я вынужден вас разочаровать! Я из дома не выходил!

В этот момент появился профессор. Заметив лейтенанта Дельмонико, он тяжело вздохнул.

– Однако документ нужный вы хоть и с задержкой, но предоставили.

— Боже, о вас я не подумал, — сказал он Кармайну.

– Конечно, предоставил, не в моих правилах нарушать данные клиенту обещания, – серьёзно ответил Белоногов.

— Нравится вам это или нет, профессор, но я должен присутствовать здесь.

Прежде чем профессор успел ответить, вошел Моусон Макинтош из университета Чабба. Он засиял при виде Кармайна и тепло пожал ему руку.

– Уж не хотите ли вы сказать, Илья Артемьевич, – недоверчиво проговорила Мирослава, – что документ всегда был при вас, и поэтому вам не понадобилось идти за ним?

— Кармайн! Я знал, что Сильвестри поручит это дело вам, — заявил Моусон — так обычно звали президента все, кто его знал. — Я несказанно рад. Садитесь здесь, рядом со мной. Только не вздумайте, — добавил он заговорщицким шепотом, — портить себе аппетит пончиками. Рекомендую яблочный кекс.

– Нет, не хочу. Я на самом деле оставил его в машине. Но пошёл за ним не сам, а послал Андриана, своего юного помощника.

Мисс Дездемона Дюпре, сдерживая ярость, удалилась, чуть не столкнувшись в дверях с деканом Даулингом и профессором неврологии Фрэнком Уотсоном — тем самым, который ввел в обращение злополучные названия «Хаг» и «хагисты».

– Он принёс документы?

– Да.

Макинтош, которого Кармайн хорошо знал по нескольким щекотливым внутренним делам Чабба был настоящим американцем. Рослый, всегда элегантно одетый и подтянутый, с шапкой густых волос, золотисто-каштановый оттенок которых с возрастом превратился в медный. Американский аристократ до мозга костей! Когда он появлялся в обществе президента США Линдона Джонсона, тот выглядел рядом с Моусоном довольно бледно, несмотря на свой рост. Впрочем, августейшие особы с такой родословной, как у Макинтоша, предпочитали управлять большим университетом, а не разнузданной шайкой скандалистов в конгрессе.

– Кто может это подтвердить?

Декан Уилбур Даулинг с виду был типичным психиатром: неряшливо одет в твид и фланель, розовый галстук-бабочка в красный горошек. Он носил кустистую каштановую бородку, чтобы хоть как-то компенсировать полное отсутствие волос на голове, и смотрел на мир сквозь бифокальные очки в роговой оправе.

– Сам Андриан.

Кармайн видел Фрэнка Уотсона всего несколько раз, и тот неизменно напоминал ему злодея Бориса из «Приключений Рокки и Буллвинкля». Уотсон носил черные костюмы, верхнюю губу на его длинном тонком лице украшали черные усики альфонса, прилизанные черные волосы и вечная ухмылка довершали сходство с Борисом. Да, Фрэнк Уотсон был из тех людей, которые в любой момент могли брызнуть ядом. Но разве он входит в правление Хага?

– Этого мало.

– Когда он отдавал мне папку, рядом стояло несколько человек. Если вам потребуется, я могу перечислить их имена и фамилии. Назвать? – глаза Белоногова вызывающе сверкнули.

Оказалось, нет. Уотсон закончил разговор с деканом и ускользнул. «Любопытный тип, — подумал Кармайн. Надо бы его прощупать».

– Пока не надо, – примирительно улыбнулась Мирослава. – Я вам, Илья Артемьевич, верю.

Пятеро Парсонов явились одновременно и не стали протестовать против присутствия Кармайна после того, как Моусон представил его, рассыпавшись в похвалах.

– Слава тебе господи, – притворно облегчённо выдохнул нотариус.

— Если кто-нибудь и способен разобраться в этом возмутительном преступлении, так только Кармайн Дельмонико, — заключил Макинтош.

– Скажите-ка мне лучше, Илья Артемьевич, сколько отсутствовал Андриан?

— В таком случае, — отозвался Роджер Парсон-младший, занимая место в конце стола, — предлагаю всем оказать содействие лейтенанту Дельмонико. Разумеется, после того как он введет нас в курс дела и объяснит, что намерен предпринять.

– Этого я вам сказать не могу, – замялся нотариус.

Парсоны были настолько похожи, что любой принял бы их за близких родственников; даже тридцать лет разницы между тремя старшими и двумя младшими членами клана не играли роли. Все — чуть выше среднего роста, худощавые, сутулые, с длинными шеями, крючконосые, с выдающимися скулами, опущенными уголками губ и жидкими волосами неопределенного коричневатого цвета. Глаза у всех — серовато-голубые. Если Моусон производил впечатление царственного магната, то Парсоны — нищих ученых.

– Это ещё почему? – удивилась Мирослава.

Часть выходных Кармайн потратил, собирая сведения о членах правления и империи Парсона. Ее основатель Уильям Парсон (дядя нынешнего главы правления) начинал с производства деталей машин, постепенно расширяя свои владения, пока не стал выпускать буквально все — двигатели, турбины, хирургические инструменты, пишущие машинки и снаряды. «Банк Парсона» появился как раз вовремя, усилив империю. Уильям Парсон женился довольно поздно, его жена родила сына, Уильяма-младшего, который оказался умственно отсталым эпилептиком. Сын Парсона умер в 1945 году, в возрасте семнадцати лет, его мать — в 1946 году. Уильям Парсон остался один. Его сестра Юджиния вышла замуж и родила единственного ребенка— Ричарда Спейта, нынешнего главу «Банка Парсона» и члена правления Хага.

– Потому что я сразу отправился играть в бильярд. Я сыграл две партии. Андриан ждал меня в большой гостиной, я взял у него документы и отправился искать Рогачёва. Павел Владимирович был возле бара, потом мы с ним уединились в комнате рядом, чуть позже к нам присоединился ещё один человек, и мы завершили свои дела.

– И никто за всё это время не хватился хозяйки дома? – спросила Мирослава недоверчиво.

Брат Уильяма Парсона, Роджер, с юных лет пристрастился к выпивке. В 1943 году он бежал в Калифорнию, прихватив значительную долю капитала компании и бросив жену с двумя сыновьями. Инцидент замяли, потерю пережили, а оба сына Роджера оказались преданными, надежными и на удивление способными наследниками Уильяма. Их сыновья были скроены по той же мерке. В итоге компания «Парсон продактс» уже не первое десятилетие входила в число выгодных «голубых фишек». Депрессии? Чушь! Люди не перестанут водить автомобили, которым нужны двигатели; компания «Турбины Парсона» выпускала дизельные турбины и генераторы задолго до появления реактивных самолетов; девушки как стучали по клавишам пишущих машинок, так и продолжают стучать; хирургических операций проводится все больше, а страны воюют друг с другом, и им нужны пулеметы, гаубицы и минометы всевозможных калибров, выпускаемых компаниями Парсона.

Нотариус беспомощно развёл руками.

Кармайн выяснил, что паршивая овца семейства, Роджер, в Калифорнии вдруг протрезвел, основал сеть ресторанов «Ребрышки от Роджера», женился на старлетке и жил припеваючи, пока не испустил дух верхом на шлюхе в каком-то убогом мотеле.

– Просто удивительно!

Хаг был обязан своим появлением желанию Уильяма Парсона — тот хотел оставить хоть какую-то память о покойном сыне. Естественно, руководство университета Чабба рассчитывало возглавить институт и управлять им, но это не входило в намерения Парсона. Он хотел сотрудничать с Чаббом, но не передавать ему бразды правления. Руководство Чабба сдалось, только когда ему был предъявлен ужасающий по своей сути ультиматум. Уильям Парсон заявил: если понадобится, основанный им исследовательский центр будет присоединен к самому незначительному, не входящему в «Лигу плюща» провинциальному учебному заведению штата. Услышав это обещание от такого преданного «чаббиста», как Уильям Парсон, Чабб понял, что проиграл. Впрочем, свой кусок пирога он так или иначе не упустил: за право присоединения Хага университет ежегодно получал почти двадцать пять процентов бюджета.

Кармайн узнал также, что правление собирается раз в три месяца. Четыре Парсона и кузен Спейт приезжают из Нью-Йорка в лимузине и останавливаются в люксах отеля «Кливленд» напротив театра, где проводят вечер после собрания. Моусон всегда устраивает в честь попечителей ужин, надеясь уговорить Парсонов финансировать строительство здания, где когда-нибудь разместится коллекция произведений искусства, принадлежавших Уильяму Парсону. Эта богатейшая коллекция Америки отошла Чаббу согласно завещанию Уильяма Парсона, но дату ее передачи знали только наследники, а те до сих пор не решились расстаться ни с одним наброском Леонардо.



Заметив, что профессор протянул руку, чтобы включить громоздкий катушечный магнитофон, Кармайн поспешил остановить его:

— Прошу прощения, профессор, собрание абсолютно конфиденциальное.

— Но… но протокол! Я думал, если уж мисс Вилич нельзя присутствовать, она сможет составить протокол по магнитофонной записи.

Глава 3

— Никакого протокола, — решительно заявил Кармайн. — Все сказанное здесь не должно покинуть пределы этой комнаты.

Однажды под вечер в Ницце, когда, вернувшись с прогулки, они сидели вдвоем на открытом воздухе и любовались розовеющими на горизонте лучами заката, Морган внезапно спросил:

— Ясно, — резким тоном произнес Роджер Парсон-младший. — Продолжайте, лейтенант Дельмонико.

— А вам что, нравится жить в такой вот близости с нами всеми?

Когда Кармайн умолк, изложив происшедшее во всех подробностях, в конференц-зале воцарилась такая тишина, что легкий шум ветра за окнами показался мощным ревом. Слушатели сидели бледные, подавленные, с вытянутыми лицами. Кармайн впервые видел Макинтоша выбитым из колеи, хотя встречался с ним не раз. Но полностью смысл его речи дошел, вероятно, только до декана Даулинга, психиатра, специализирующегося на органических психозах.

— Дорогой мой, если бы это было не так, то зачем же мне тогда было здесь оставаться?

— А откуда я знаю, что вы останетесь? Я почти уверен, что очень долго все это не продлится.

— Не может быть, чтобы это сделал кто-то из Хага, — пробормотал Роджер Парсон-младший, промокая губы салфеткой.

— Надеюсь, что ты не собираешься меня увольнять, — сказал Пембертон.

Морган задумался и стал смотреть на заходящее солнце.

— Это еще предстоит выяснить, — отозвался Кармайн. — У нас нет конкретных подозреваемых, а это значит, что все сотрудники Хага под подозрением. Кстати, мы не можем исключить и персонал медицинской школы.

— Мне кажется, что справедливости ради следовало бы это сделать.

— Кармайн, неужели вы и вправду считаете, что по меньшей мере десять из пропавших девочек были кремированы? — спросил Моусон.

— Ну конечно, мне же поручили заботиться о твоем нравственном воспитании. Но в этом случае лучше не поступай так, как велит справедливость.

— Да, сэр, считаю.

— По счастью, вы еще очень молоды, — продолжал Морган, снова оборачиваясь к учителю.

— Но ведь у вас нет никаких доказательств.

— Ну да, по сравнению с тобой — конечно!

— Вы правы, нет. На эту мысль наводит логика, но она подтверждается всеми известными нам фактами: если бы не прихоть случая, Мерседес Альварес была бы кремирована и исчезла без следа еще в прошлую среду.

— Поэтому для вас не будет так обидно потерять столько времени.

— Отвратительно… — прошептал Ричард Спейт.

— Вот с этого и надо начинать, — примирительно ответил Пембертон.

— Это Шиллер! — выкрикнул Роджер Парсон-третий. — По возрасту он вполне мог быть нацистом! — И он в ярости обернулся к профессору: — Я же запретил вам брать на работу немцев!

Какую-то минуту оба молчали, после чего мальчик спросил:

Роджер Парсон-младший громко застучал по столу.

— А вам действительно очень нравятся мои отец и мать?

— Довольно, Роджер! Доктор Шиллер слишком молод, чтобы быть нацистом; правлению незачем строить подобные догадки. Я считаю, что профессор Смит нуждается в поддержке, а не в упреках. — По-прежнему раздраженный неожиданной вспышкой сына, он повернулся к Кармайну: — Лейтенант Дельмонико, я чрезвычайно признателен вам за откровенность, хоть она и сурова. Я призываю всех присутствующих молчать об этой трагедии. Впрочем, — страдальческим тоном добавил он, — полагаю, какие-то сведения все равно просочатся в прессу.

— Безусловно, это же прелестные люди.

Морган снова погрузился в молчание; потом вдруг неожиданно фамильярно и вместе с тем ласково воскликнул:

— Подобное неизбежно, мистер Парсон, рано или поздно это все равно случится. Расследование проводится в масштабе штата. С каждым днем о нем узнает все больше людей.

— Ну, не знал я, что вы такой врун!

— И ФБР? — утончил Генри Парсон-младший.

— Пока еще нет, сэр. Грань между пропажей без вести и похищением очень тонка, но у родных пропавших девочек никто не требовал выкупа, поэтому сведения о деле пока не выходят за пределы Коннектикута. Уверяю вас, мы обратимся за помощью к любым организациям, которые смогут ее оказать, — пообещал Кармайн.

Слова эти вогнали Пембертона в краску, и на то были свои причины. Мальчик тут же заметил, что собеседник его покраснел, после чего покраснел сам, и оба они, учитель и ученик, посмотрели друг на друга долгим взглядом, содержавшим в себе гораздо больше того, что обычно бывает затронуто при подобных обстоятельствах даже в минуты молчания. Взгляд этот смутил Пембертона; ведь вместе с ним пока еще едва ощутимой тенью поднялся вопрос — и это было его первое пробуждение, — вопрос, который сыграл совсем необычную и, как ему представлялось в силу совершенно особых причин, беспримерную роль в их отношениях с его маленьким другом. Впоследствии, когда он увидел, что говорит с этим мальчиком так, как мало с кем из мальчиков можно было говорить вообще, эта минута неловкости в Ницце, на морском берегу, вспоминалась ему как первая вспышка возникшего между ними взаимопонимания, которое с тех пор все росло. А неловкость эта усугубилась еще и тем, что он почел своим долгом сказать Моргану, что тот вправе как угодно оскорблять его, Пембертона, но что о родителях своих он никогда не должен говорить ничего худого. Впрочем, на это мальчику легко было возразить, что ему и в голову не приходило оскорбить их. Это была сущая правда; Пембертону нечего было на это ответить.

— Кто руководит расследованием? — спросил Макинтош.

— Да, но почему же это я врун, если говорю, что я нахожу их прелестными? — спросил молодой человек, понимая, что начинает вести себя опрометчиво.

— За неимением лучшего, сэр, в настоящий момент — я, но положение может измениться. Как видите, в деле замешано много разных полицейских управлений.

— Вам нужна помощь, Кармайн?

— Да потому, что это не ваши родители.

— Да, сэр.

— Они любят тебя больше всего на свете, и ты никогда не должен об этом забывать, — сказал Пембертон.

— Тогда я созвонюсь с губернатором, — решил Моусон, уверенный в своем могуществе. Почему бы и нет?

— Поможет ли следствию предложение награды от «Парсон продактс»? — спросил Ричард Спейт. — Скажем, полмиллиона? Миллион?

— Поэтому-то они вам так нравятся?

Кармайн опешил.

— Они очень ко мне милы, — уклончиво ответил Пембертон.

— Нет, мистер Спейт, ни в коей мере! Во-первых, это привлечет внимание прессы к Хагу, во-вторых, огромные вознаграждения только осложняют полиции задачу. За вознаграждением охотятся проходимцы всех мастей. Зацепку оно может и не дать, а полиция впустую потратит время и силы на изучение десятков тысяч ложных показаний. Если расследование зайдет в тупик, возможно, нам поможет какая-то сумма, но не более двадцати пяти тысяч. Поверьте мне на слово, этого более чем достаточно.

— В таком случае, — вмешался Роджер Парсон-младший, вставая и направляясь за кофе, — предлагаю сделать перерыв — до тех пор, пока лейтенант Дельмонико не сможет сообщить нам новые сведения. Профессор Смит, вы и ваши подчиненные должны оказывать всестороннюю поддержку лейтенанту. — Он попытался наполнить чашку из кофейника, не сумел и возмутился: — Кофе нет! Мне нужен кофе!

— А все-таки вы врун! — смеясь, повторил Морган и взял своего учителя под руку. Он прильнул к нему, глядя снова на море и болтая в воздухе своими длинными тонкими ногами.

Пока профессор рассыпался в извинениях и объяснял, что мисс Вилич обычно делает кофе ближе к концу заседания, Кармайн включил кофеварку и взял яблочный кекс. Моусон не обманул: вкус был изумительный.



— Не надо меня пинать ногами, — сказал Пембертон, а сам в это время думал: «Черт побери, не могу же я жаловаться на них ребенку!»

Тем же днем в кабинет к Кармайну ворвался комиссар Джон Сильвестри с известием, пришедшим из Хартфорда: в Холломене будет создана особая следственная группа, так как его полицейские лаборатории — лучшие во всем штате. Главой особой группы назначен лейтенант Кармайн Дельмонико.

— Есть и еще одна причина, — продолжал Морган, который сидел теперь неподвижно.

— Бюджет неограничен, — добавил Сильвестри. Он стал еще больше походить на огромного черного кота. — Плюс право привлекать к следствию любого полицейского на территории штата.

— Другая причина чего?