Ей хотелось, чтобы получилось дерзко и саркастично, а получилось жалко.
– Вы не простая, – сказал Харон и замолчал.
Вот и думай, что он имел в виду, комплимент это или хорошо завуалированное оскорбление?
– Мы так и будем стоять на пороге? – Мила передернула плечами, словно ей было холодно, осмотрелась. Осматривать пока было особо нечего, а маска Коломбины жгла пальцы. Мила швырнула ее на мраморную тумбу у входа. Идея с маской изначально была дурацкой.
– Простите. – Харон посмотрел на нее безо всякого выражения. Робот, а не человек. – Позвольте, я покажу вам свою контору.
Слово «контора» он сказал с какой-то неожиданной теплотой, и Миле подумалось, что было бы неплохо, если бы ее имя он произносил вот так же.
– Показывайте! Всю жизнь мечтала прогуляться ночью по похоронной конторе.
– Правда? – спросил Харон.
– Шучу! – Определенно, этот мужчина ничего не смыслил ни в иронии, ни в сарказме. И как только дожил до своих лет?
– Тогда я не понимаю, зачем вы пришли. – Он и в самом деле выглядел озадаченно. Насколько вообще может быть озадачен биоробот.
– Я пришла на мастер-класс, – отчеканила Мила. – Вы обещали показать мне свои маски.
– Посмертные маски, – поправил ее Харон. – Если вам не нужна экскурсия, может быть, мы тогда сразу приступим к главному?
– Согласна! К черту прелюдии, давайте сразу к делу!
Кажется, она его напугала этим своим сарказмом и прямолинейностью. Кажется, он абсолютно все принимал буквально. Будет ужасно обидно, если сейчас он возьмет и скажет, что она не интересует его как женщина. Но он сказал другое:
– Мне кажется, что такая женщина, как вы, достойна прелюдии.
И ведь снова не понять, издевается он или говорит серьезно! И что он вообще вкладывает в это слово? А еще спросить бы, какая «такая». Но Мила не стала ничего спрашивать, даже улыбаться Харону не стала, просто молча посмотрела в его стылые глаза. Такие глаза запросто могут быть у маньяка или наемного убийцы. Смотреть в них страшно и даже опасно, но тем интереснее выдержать этот немигающий взгляд.
Она выдержала, а Харон нет. Что-то изменилось в его угловатом, но по-своему интересном лице, промелькнуло на дне черных зрачков, дрогнуло в уголках плотно сжатых губ.
– Следуйте за мной, – сказал он, и голос его тоже дрогнул, не выдержал натиска Милиной харизмы.
Они шли по анфиладе залов нога в ногу. Харону постоянно приходилось сдерживать шаг, чтобы Мила от него не отставала. Обычный мужчина предложил бы ей опереться на свою руку, но Харон не был обычным мужчиной. Кажется, он понятия не имел, как вообще следует обращаться с женщинами. Уникальный экземпляр…
Зал с масками был заперт на ключ. Харон вытащил из кармана брюк увесистую связку, нужный ключ выбрал на ощупь, вставил в замочную скважину и толкнул дверь. Как только дверь распахнулась, в зале зажегся мягкий приглушенный свет, заиграла органная музыка. Что ни говори, а Харон был эстетом.
– Прошу вас, Людмила! – Он сделал приглашающий жест и позволил ей первой перешагнуть порог святая святых этого странного места.
На долю секунды Миле стало страшно, что вот прямо сейчас Харон захлопнет дверь за ее спиной. Сначала захлопнет, а потом еще и запрет на ключ. И она останется один на один с его ужасными творениями. Почему-то Миле казалось, что маски Харона непременно будут ужасны. Она соврала, что уже бывала в этом зале. Не бывала, а всего лишь заглянула в щелочку. Толком ничего не увидела, но поняла, что там, за неплотно закрытой дверью скрывается чудо. А потом ее шуганула строгого вида тетка. На тетку не действовало ни Милино обаяние, ни Милина харизма. Тетка была из когорты несгибаемых и неподкупных.
Теперь, чтобы сделать первый шаг, Миле пришлось побороть поднявшийся в душе страх. В конце концов, она сама напросилась! В конце концов, Мирон знает, что сегодня у них с Хароном свидание. И если она завтра утром не выйдет на работу, начнет бить тревогу. Конечно, если Мирон не заодно с этим графом Дракулой.
Ничего непоправимого не случилось, дверь осталась открытой, Харон вошел в зал следом за ней, встал рядом. Смотрел он не на нее, а на стену напротив, и во взгляде его была… нежность. Или что-то очень на нее похожее. Мила тоже посмотрела…
Она смотрела на маски, а маски смотрели на нее. Они не были ни страшными, ни отвратительными. Они казались живыми. Гораздо живее тех людей, с лиц которых были сняты. По крайней мере, Миле так казалось. И эмоции… Она видела живые эмоции в этих гипсовых слепках. Видела скорбь, и улыбку, и боль, и облегчение. Она смотрела на маски и начинала понимать, что Харон не преувеличивал, когда говорил о своей гениальности. Он и был чертовым гением, портретистом и менестрелем смерти.
Мила смотрела на маски, а Харон смотрел на Милу. Она кожей чувствовала его внимательный взгляд. Как будто кто-то провел зажженной свечой у ее щеки, зажигая жаркий румянец восторга и нетерпения. Ей хотелось обернуться и поймать его взгляд, но она понимала, что не успеет, он отвернется раньше, чем она сможет понять про него хоть что-нибудь. Поэтому она просто молча двигалась от маски к маске, а когда закончила осмотр, сказала:
– Я передумала. Мне не нужен мастер-класс.
И обернулась. Сейчас можно было обернуться, не было больше зажженной свечи возле ее щеки, Харон смотрел не на нее, а в сторону.
– Почему? – спросил он своим равнодушно-ровным голосом.
– Потому что это бессмысленная трата моего и вашего времени, господин Харон.
– Вам не понравилось? – Равнодушия поубавилось, а в голосе появились едва заметные трещинки. Харон теперь смотрел только на нее, смотрел одновременно требовательно и даже жадно.
– Наоборот. Вы в самом деле гениальны. – Говорить правду легко и приятно. Не этому ли она сама учила его и Мирона? Себе тоже всегда нужно говорить правду. Этот орешек ей не по зубам. Нет смысла даже пытаться.
– В таком случае я вас не понимаю. – Он и в самом деле не понимал, но пытался понять и оттого всматривался в ее лицо все требовательнее, все настойчивее. Наверное, от этой настойчивости взгляд его сделался по-детски открытым и даже беспомощным. Бывают же чудеса!
– Вы гений – я ремесленник. У вас произведения искусства, у меня забавные поделки. Ремесленнику нет смысла даже пытаться хоть чему-то научиться у гения. – А еще ей нет смысла пытаться удивить, охмурить и завоевать этого мужика. Он ей не по зубам, что бы она там себе не придумала. – Вы исполнили свою часть договора, господин Харон. – Мила улыбнулась. Самой обыкновенной улыбкой улыбнулась, не роковой и не завлекающей. Чего уж теперь?.. – Можете считать себя свободным от обязательств.
Прежде чем ответить, он долго молчал, с какой-то мрачной сосредоточенностью рассматривал ее лицо, как будто готовился снять с него слепок. Интересно, если бы попросил, позволила бы она ему?
– Я исполнил свою часть договора, – наконец сказал он, – но вы не исполнили свою.
– Я обещала вашему другу абонемент на МРТ. – Мила отступила на шаг. – Он получит свой абонемент.
– А что получу я? – спросил Харон, и невидимая свеча снова опалила ее щеку.
– Вам тоже нужен абонемент? – Мила потерла щеку в том месте, где ее лизнуло невидимое пламя.
– Мне не нужен абонемент.
– А что тогда? – Сейчас он скажет, что намерен сделать слепок с ее лица, и погасит все невидимые свечи разом…
– Ради вас я отложил все свои дела.
– И?.. – Мила все еще не понимала, чего он от нее хочет.
– Если вы отказываетесь от мастер-класса, мы должны придумать какое-нибудь иное времяпрепровождение.
У Милы было несколько вариантов иного времяпрепровождения, но приличная женщина не могла о таком даже помышлять, не то что говорить вслух. Беда в том, что сам Харон никогда не додумается даже до самого простенького из ее вариантов. Так уж он устроен.
– Я уже придумала, – сказала Мила решительно. – Мы едем в ресторан!
Он не хотел в ресторан, Мила поняла это сразу. Но так же сразу она поняла, что и расставаться с ней он тоже не хочет. Что было причиной этого нежелания, она не знала. Возможно, определенная ригидность психики, а возможно блажь гения. Романтическую подоплеку она исключила сразу, просто не позволила себе включать нечто подобное в список возможных вариантов. И куда только подевалась вся ее стервозность и вся ее дерзость в присутствии этого человека?!
– Ну что, господин Харон? – спросила она, пытаясь поймать хоть тень эмоции на его лишенном мимики лице.
– Выбирайте ресторан, – сказал он наконец.
Она выбрала. Самый дорогой и самый пафосный, недавно открывшийся, еще неиспробованный. Чай, не разорит господина Харона этакая расточительность!
Расточительность не разорила, но заставила отправиться на второй этаж за кошельком. Мила осталась ждать на первом, но топтаться в ожидании на одном месте она не могла. Никак такое не вязалось с ее деятельной натурой. Слабо освещенные анфилады ее больше не пугали и не смущали. А когда еще представится возможность изучить этот Трансильванский замок?
Под звуки готической сюиты Мила неспешно передвигалась от одного барельефа к другому, от одной картины к другой. Контора все больше напоминала ей музей, а не похоронное агентство. Что ни говори, а у Харона было и чувство вкуса, и чувство меры. Редкое явление в такого рода бизнесе.
Звук Мила услышала уже на подступах к холлу. То ли шорох, то ли короткий смешок. Нет, она не испугалась. Она уже почти смирилась с этим странным местом и была готова принять его со всеми сюитами и со всеми посторонними звуками, которые запросто могли оказаться не посторонними, а просто доселе неведомыми. Стало даже интересно, откуда это все. Может быть, Харон решил еще раз испытать ее на прочность, и звук доносится из какого-нибудь спрятанного в стенах динамика? Наивный! Ее такой ерундой не напугать!
По ногам потянуло сквозняком. Не холодом – откуда же холод в разгар лета?! – а этаким легких дуновением. Еще одна техническая фишка этого места? Какая-нибудь климатическая установка, как в музее? Мила улыбнулась, и сделала шаг в полумрак холла. А из полумрака ей навстречу выплыла маска Коломбины. Она парила в темноте, раскачивалась из стороны в сторону и… хихикала. Несколько мгновений понадобилось Миле, чтобы понять, что маска не парит и не раскачивается сама по себе. Ее надел какой-то идиот. Возможно, запоздалый посетитель. А сквозняк из-за открытой двери, в которую, собственно, идиот и вошел.
– Ничего смешного! – сказала Мила раздраженно. – Вас не учили, что нельзя брать чужие вещи?
А маску теперь она хрен наденет, после того, как ее потаскал какой-то урод! Придется делать другую. Ничего! Сделает новую, краше прежней, назло гениальному Харону.
Урод снова хихикнул, сделал неуверенный шаг навстречу Миле. Он явно был не в себе. Или под мухой. Или под кайфом. Потому что нормальный человек понимает обращенные к нему слова с первого раза.
Этот не понимал. Этот приближался, пританцовывая и слегка подволакивая ногу. Определенно, это был мужчина. Довольно высокий, довольно крепкий, не слишком умный.
– Вы сотрудник Харона? – Мила пока не планировала ни отступление, ни нападение, просто рассматривала наглеца, посмевшего испортить ее маску. – У вас тут принято брать чужое без спроса?
Ответом ей стал еще один идиотский смешок и еще один пьяный шаг в ее сторону. А света в холле явно было маловато. Если бы она знала, как погасить эти дурацкие факелы и врубить нормальное освещение, она бы уже давно это сделала, а так приходилось щуриться, всматриваясь в наглого незнакомца. И злиться. Мила уже была зла не на шутку.
– Я сказала, сними маску, – сказала она тем тоном, которого боялся даже главврач. – И хватит паясничать! Ну, слышишь ты меня?
Он услышал. Замер, перестал раскачиваться из стороны в сторону, потянулся рукой к маске. Рука была странная, неправильная какая-то рука. Миле понадобилось время, чтобы понять, что с ней не так. Ногти. Не ногти даже, а когти. По-птичьи длинные и черные.
– Нормальный у тебя маникюр, дружочек, – сказала она, отступая на шаг.
«Дружочек» издал какой-то странный звук, нечто среднее между воем и стоном. Рука с черными когтями содрала маску с лица, как вторую кожу. Под маской оказалась еще одна маска – белая, черноглазая, синегубая, куда более мертвая и более страшная, чем любая из посмертных масок Харона. Все-таки, это был розыгрыш. Глупый и бессмысленный розыгрыш, проверка ее на прочность. Какая мерзость…
– Да, не ожидала я такого от господина Харона, – сказала она с досадой. – Снимай уже и эту маску, дружочек. Розыгрыш не удался.
А ведь «дружочка» она откуда-то знает. Где-то уже видела. Может быть, минувшей ночью в больнице? Этакий засланный казачок с коготками и в дурацкой маске.
– Харон! – Крикнула Мила. – Где вы там прячетесь? Выходите! Уверяю вас, это совсем не смешно! А ты пошел вон, придурок!
Он не пошел. Он улыбнулся. Прямо этой своей уродливой посмертной маской, обнажая белые десны и частокол из острых зубов, вываливая изо рта черный, распухший язык. И только тогда Мила наконец поняла, что это не маска, а лицо. И вспомнила, где и когда видела этого мужчину. Совсем недавно видела – на ворохе прошлогодних листьев, наполовину обескровленного и безнадежно мертвого… На нее смотрел невидящими глазами, улыбался и хихикал мертвец…
Мила замерла. Здравый смысл убеждал ее в невозможности происходящего, искал логическое объяснение, анализировал, а инстинкт самосохранения криком кричал, что она в беде, в очень большой беде. Мила прислушалась к инстинкту, сделала осторожный шажок назад, проклиная свое решение надеть на это чертово свидание узкое платье и туфли на шпильке. Мертвец сделал шаг за ней, пока еще такой же осторожный и неуверенный, но в его мутных глазах зажегся тусклый огонек. Огонька этого было достаточно, чтобы понять, кто здесь хищник, а кто жертва. И плевать на доводы разума и логику! Эта неживая тварь собиралась не просто напасть, она собиралась поужинать…
– Тихо, тихо… – сказала Мила ласково, как будто кадавра можно остановить лаской. Кадавра можно остановить только серебряной пулей или осиновым колом. Вот такие у нее были познания, все родом из ужастиков и книг. Познания были, а серебряной пули и осинового кола не имелось. – Давай договариваться, дружочек.
У нее были шпильки – двенадцатисантиметровые, острые, как стилеты. Они не помогут ей убежать, но, возможно, сгодятся для другого. Несмотря ни на рост, ни на вес, Мила не была медлительной. Туфли она сбросила в мгновение ока и так же, в мгновение ока, сжала одну из них в руке.
Мертвый «дружочек» не стал договариваться, с голодным урчанием он кинулся вперед. Черный коготь подцепил и порвал бретельку Милиного вечернего платья в тот самый момент, когда двенадцатисантиметровый каблук вонзился в подернутый пеленой смерти глаз. Мила закричала от ужаса, отшатнулась, выпуская из руки туфлю. Та так и осталась торчать в глазнице мертвеца – нелепая и ужасная одновременно. А еще бесполезная, остановившая натиск нежити лишь на пару секунд. Впрочем, секунд этих хватило для отступления. Мила бросилась бежать по длинной и темной анфиладе. Она бежала, не оборачиваясь, не тратя силы на крики. Она следовала какому-то древнему, еще из стародавних времен инстинкту.
Кадавр не отставал. Мила слышала шаркающие звуки его шагов, слышала голодное урчание и причмокивание. Наверное, девочка из экскурсионного автобуса слышала что-то подобное. Но теперь было не до воспоминаний и анализа. Быть бы живу…
Харон появился из темноты так же внезапно, как та тварь, что гналась за Милой. Высокий, чуть сутулый, сосредоточенный. Он не стал спрашивать, что происходит, он просто схватил запыхавшуюся, уже почти поддавшуюся панике Милу за руку и толкнул к себе за спину. Она не возражала. Ей сейчас нужна была хоть какая-то передышка, чтобы перевести дух, чтобы осознать, наконец, что происходит. Ей сейчас нужно было крепкое мужское плечо, но не для того, чтобы опереться на него, а для того, чтобы спрятаться за ним.
– Харон, это наш покойник! – Она должна предупредить. Не все так быстро соображают, как она. И освещение тут еще хуже, чем в холле. Харон просто может не рассмотреть страшную рожу нападающего, может подумать, что все можно решить миром. А миром с кадаврами ничего не решить. Совсем-совсем ничего. – Он мертвец!
– Я знаю, – ответил Харон своим механическим, лишенным всяких эмоций голосом. – Людмила, оставайтесь за мной.
Не собиралась она высовываться! Не рвалась в бой с восставшим мертвецом! Хватит с нее испорченной маски и оскверненной туфли! Но она не хотела, чтобы Харон пострадал. По неосторожности или по недомыслию. Не важно! Ей был дорог этот мужик. И если потребуется, она кинется в бой.
– Как скажете, мой генерал!
Харон ничего ей не ответил. Харон кружил вокруг кадавра в каком-то странном, непонятном Миле танце. Движения его были плавными, почти ленивыми. И казалось невероятным, что такое угловатое тело может так двигаться. И трость Харона тоже претерпела изменения, превратившись из стильного и, на первый взгляд, бесполезного аксессуара, в острую шпагу с серебряным черепом вместо рукояти.
А кадавр метался, огрызался, дергал головой. Голова все время заваливалась на плечо, наверное, из-за разорванного горла. А кадавр не хотел отступать, он хотел жрать.
Поначалу Харон просто уходил от этих дерганых атак, уклонялся легко, будто играючи. Миле подумалось вдруг, что этот безумный танец смерти может длиться до самого утра, а утром их всех заберут санитары. Кого в морг, кого в дурдом. Наверное, Харон тоже понял бессмысленность происходящего, потому что, не глядя на Милу, велел:
– Людмила, поднимитесь наверх, дождитесь меня там. Я скоро.
Она понимала, чего он хочет. Он хочет умертвить умертвие без свидетелей. Может быть, даже переживает за ее хрупкую психику. Впрочем, это вряд ли. Харон не способен на переживания. А еще она вдруг подумала, что может быть произошла какая-то чудовищная ошибка. Что они, все трое, ошиблись с окончательным диагнозом, и этот человек на самом деле был еще жив. А то, что ведет себя так странно, так это от гипоксии мозга. А то, что ногти и зубы… Тут у Милы не было научного объяснения. Но был страх, что вот прямо сейчас, на ее глазах, Харон убьет ни в чем не повинного человека.
– А если он живой? – спросила она шепотом.
– Людмила, он мертв.
И словно бы в доказательство этих слов, существо оскалилось, обнажая острые, ничего общего с человеческими не имеющие зубы. И язык у него был не человеческий. Как он вообще помещался во рту?..
– И что нам теперь делать?
– Тебе – ничего. Уходи наверх, я скоро приду.
Наверное, он все-таки волновался, потому что перешел на «ты».
– Я никуда не уйду, – сказала Мила твердо.
Больше Харон с ней не разговаривал и на нее не смотрел, наверное, понял, что спорить с ней бесполезно. Или просто решился на самый последний шаг.
На острое лезвие превратившейся в шпагу трости кадавр насадился сам, когда с голодным ревом бросился на Харона. Харон просто выбросил вперед руку. Небрежный, но смертельно опасный жест. Он даже не выпустил рукоять. Так и стоял с вытянутой рукой, наблюдая, как мечется нанизанное на шпагу существо, как в последней агонии пытается дотянуться до него черными когтями и черным же языком.
А потом все закончилось. Существо не стало еще более мертвым, оно просто начало медленно оседать на пол. Харон так и не отпустил свою шпагу, и существо соскользнуло с ее острия, с омерзительно громким звуком стукнулось затылком о мраморную плиту. Из раны на его груди не вытекло ни капли крови. О существовании самой раны напоминала лишь дырка на тенниске в районе сердца. Харон хорошо разбирался в анатомии. Впрочем, ничего удивительного, при его-то профессии.
Постояв в раздумьях пару секунд, Харон направился к неподвижному телу.
– Осторожно! – Мила поймала его за рукав пиджака. – Вдруг он еще живой!
– Он мертв уже наверняка. – Харон посмотрел на нее своим странным, каким-то расфокусированным взглядом.
– Откуда ты знаешь? – спросила она шепотом.
В ответ он пожал плечами.
– Просто знаю. Постой здесь, не надо тебе.
Конечно, ей было надо! Она хотела лично убедиться, что они с Хароном не совершили преступление, не убили невинного человека. Да, с себя она тоже вины не снимала, ведь Харон защищал именно ее.
Кадавр был мертвее мертвого. Мила надеялась, что на этот раз навсегда. Он таращился на них единственным мутным глазом, скалил острые зубы в посмертном голодном оскале.
– Как такое вообще может быть? – спросила Мила.
– Я не знаю. – Харон присел перед телом на корточки.
– Только руками его не трогай!
– Не буду. – Он оглянулся, посмотрел на нее снизу вверх, а потом встал, развернулся к ней всем корпусом, сказал: – У тебя кровь.
– Где? – Неожиданно Мила испугалась. До онемевших губ, до мокрых ладоней.
Она уже знала, где. Там, где коготь твари разорвал бретельку платья. Бретельку разорвал и кожу тоже. А она даже не заметила…
– Рану нужно обработать. Пойдем! – Харон взял ее за руку, потянул за собой.
Она шла, механически перебирая босыми ногами, впервые за многие годы по-настоящему напуганная.
– Я теперь помру? – спросила она, то ли у себя, то ли у Харона. – От какой-нибудь инфекции.
– Ты не умрешь, – сказал Харон мрачно.
– Или, если он меня покусал, превращусь… – Она задумалась. – В кого я превращусь? В вампира?
– Он тебя не покусал, а поцарапал.
– Не вижу большой разницы. Мне хана!
Харон вдруг резко остановился, развернул Милу лицом к себе, заглянул в глаза, сказал, чеканя каждое слово:
– Ты не умрешь и не превратишься в вампира. Хватит!
– Почему? – спросила она растерянно.
– Потому что я этого не допущу.
– Какое облегчение. – Ее и в самом деле как-то сразу отпустило. Исчез колючий ком в горле и холод в позвоночнике.
– Я рад. – Харон снова потянул ее за собой, на сей раз вверх по лестнице. – Но рану все равно нужно обработать. Все необходимое есть у меня в кабинете.
У него был классный кабинет: по-мужски аскетичный и одновременно стильный. Мила позволила усадить себя в кресло, зажмурилась, когда раны коснулся тампон с дезсредством.
– Больно? – Голос Харона прозвучал прямо у нее над ухом.
– Терпимо. Рана глубокая? – спросила она, не открывая глаза.
– Поверхностная. Швы накладывать не надо. – А пальцы у него были ласковые, хоть и холодные. Они скользили по Милиной коже, оставляя за собой след из мурашек. И голос больше не казался механическим. – Я наклею пластырь.
Она не хотела пластыря, она думала совсем о другом. Даже умирать передумала от этих сладких мыслей. Но все закончилось, так и не начавшись. Харон ловко приклеил пластырь, чуть повыше ее правой ключицы.
– Вот и все.
– Спасибо. – Мила открыла глаза, улыбнулась. – Платье и туфли жалко, – сказала с досадой.
– Ерунда. – Он отошел на безопасное расстояние, к черному прямоугольнику окна. – Я куплю тебе новые.
Это было обнадеживающее заявление. Очень обнадеживающее. И пусть этот непостижимый мужчина старается держаться в стороне, начало положено. Мила пока еще не знала, начало чему, но под ложечкой уже сладко засосало.
– Ловлю на слове, – сказала она. Сначала хотела сказать игриво, а потом решила не выпендриваться. Все равно Харон не улавливает нюансов. Пока не улавливает. – Что мы будем делать? – Вместо бесполезного флирта она решила перейти к тому, что на самом деле важно.
– Тебе не нужно ничего делать, Людмила. – Харон посмотрел на нее отсутствующим взглядом. Кажется, в этот самый момент он как раз и решал, что им делать. – Я сейчас отвезу тебя домой.
– А сам?
– Тебе лучше не знать.
– Харон, это ведь выходит за рамки нормального, – сказала Мила. – То существо внизу, оно же никак не должно… – Она замолчала, подбирая правильное слово, – существовать. Он был мертв, тот мужчина. Мы все это видели. Ты, я, Мирон. А мы не простые обыватели, мы врачи! Отличать живое от неживого нас учили. Особенно тебя.
– Особенно меня, – он кивнул, тщательно вытер лезвие своей шпаги салфеткой с дезинфицирующим средством, сунул в ножны, маскирующиеся под трость.
– Интересная вещица, – сказала Мила. – Старинная?
– Да. – Он снова кивнул. – Франция семнадцатый век.
– Интересная и рабочая. Из чего сделано ее лезвие? Оно серебряное?
– Почему ты так думаешь? – Во взгляде Харона промелькнуло удивление.
– Потому что больше всего то существо похоже на вампира, – сказала Мила твердо.
– Вампира?
– Знаешь такое выражение? Если что-то ходит, как утка и крякает, как утка, то с большой долей вероятности это утка и есть. То существо похоже на вампира. Не на красавчика из сериалов, а такого… хтонического упыря. Ты видел его зубы?
– Я не видел сериалов про красавчиков-вампиров.
– Ничего не потерял. Так что насчет зубов?
– Строение челюсти у него, определенно, претерпело некоторые изменения с тех пор, как мы видели его в последний раз.
– Да он весь претерпел изменения! Как тебе его когти? – Мила скосила взгляд на пластырь, закрывающий ее рану, вздрогнула.
– Тебе холодно? – спросил Харон.
– Да уж не жарко.
Он молча снял свой пиджак, так же молча набросил ей на плечи. От пиджака вкусно пахло дорогим парфюмом. И вообще, Миле была приятна такая забота. Но благодарить она не стала, мысли ее сейчас занимало совсем другое.
– Что теперь с ним делать?
– В конторе есть крематорий. – Кажется, Харон уже все обдумал.
– Ты что?! Так нельзя! – Мила помотала головой.
– Почему?
– Потому что он человек! То есть, он был человеком. У него есть родные и близкие. Представь, каково им будет, когда выяснится, что тело исчезло.
– Ты считаешь, им будет легче, когда они увидят его вот таким? – спросил Харон без тени иронии.
– Его можно загримировать? Ты можешь сделать так, чтобы он выглядел чуть более… человечным?
– Могу, – ответил Харон, не задумываясь. – А как насчет патологоанатома? Считаешь, у него не возникнет никаких вопросов?
– Я считаю, что исчезнувшее из морга тело – это ЧП, – сказала Мила уверенно. – В бюро будут счастливы его возвращению в любом виде. Ты же ведь знаешь их заведующего?
Харон задумчиво кивнул.
– Спившийся мужик, из последних сил цепляющийся за свою должность. Он уже давно на карандаше у начальства… – продолжила она.
– Я тебя не понимаю.
– Тело нужно вернуть обратно в морг. Подкинуть, говоря простым языком.
– И что дальше? – Харон смотрел на нее с изумлением. Самым настоящим изумлением!
– Они заберут его. По любому заберут и постараются замять случившееся.
– У тела отсутствует левый глаз и колотая рана сердца. Они и это постараются замять?
– Конечно! Они уверены, что смерть была ненасильственной. Я это точно знаю, мне сообщил начальник полиции. В итоге мы имеем акт вандализма, надругательство над телом, который непременно попытаются скрыть.
– Что дальше?
– Дальше они обратятся к лучшему специалисту в городе. Кто у нас лучший специалист?
– Я, – сказал Харон.
– Вот! Значит, к тебе и обратятся! А ты им поможешь.
– Это неправильно. – Он все еще колебался.
– Неправильно оставлять родственников в неведении! Вот, что неправильно. Все остальное допустимо.
– У тебя странное представление о морали.
– Уж какое есть. – Она пожала плечами, ощущая на них приятную тяжесть его пиджака. – Мне больше волнует другой вопрос.
– Какой?
– Что случилось с тем человеком? Почему он стал таким? Какой-нибудь чудовищный штамм какой-нибудь чудовищной инфекции мы ведь исключаем? – спросила Мила с надеждой.
– Исключаем, – ответил Харон вполне уверенно.
– Клыки и когти наводят на мысли… Мистического плана мысли. Ты со мной согласен?
– Согласен.
Теперь пришла очередь Милы смотреть на него с изумлением. Такой рациональный человек взял и согласился с существованием упырей? Да она сама до конца не верит, а у нее в анамнезе хотя бы есть сериалы про вампиров, ее психика подготовлена к невероятному.
– В здешних местах однажды уже случалось нечто подобное, – сказал Харон, глядя в темноту за окном. Профиль у него был красивый, аристократический. Да и сам он был красив какой-то особенной, не всем понятной красотой.
– Нечто подобное – это вспышка вампиризма? – на всякий случай уточнила Мила.
– Да, что-то вроде того.
– Расскажи! – не попросила, а потребовала она.
– В другой раз. – Харон покачал головой, вызывая в Миле одновременно раздражение и надежду. «В другой раз» звучало обнадеживающе, намекало на саму возможность продолжения их общения. – Мне нужно разобраться с телом, пока не рассвело.
– Нам нужно разобраться, – сказала Мила с вызовом.
– Нет. – Он снова покачал головой. – Тебе это ни к чему. Я справлюсь сам.
В чем-то он был прав. Не хватало ей, врачу высшей категории, заведующей отделением, Femme fatale, заниматься подобными вещами. А он ведь в самом деле справится. Он и не с таким, судя по всему, мог справиться.
– Хорошо, – согласилась она и тут же продолжила: – Только провожать меня не надо, я доеду сама. Не теряй время.
– Я провожу тебя до машины. – Харон кивнул, принимая ее условия. Иногда он становился удивительно покладистым.
– До машины – пожалуйста!
На самом деле Мила боялась. Чертовски боялась, что та тварь, которую они оставили на первом этаже, может снова восстать из мертвых. А еще она боялась, что вокруг конторы может бродить еще парочка подобных тварей. Наверное, Харон подумал о том же, потому что, когда они спускались по лестнице, крепко взял Милу за руку.
Кадавр никуда не делся и не восстал, он смирно лежал на спине, вперив невидящий взгляд в лепной потолок. Они обошли тело по дуге, перед приоткрытой дверью Харон остановился, прислушался, а потом с досадой сказал:
– Это моя вина. Обычно я всегда закрываю дверь, но твой визит выбил меня из колеи. – Это было приятное заявление, почти комплимент. – Держись поблизости. – Харон еще крепче сжал ее руку, почти до боли, и первым шагнул на крыльцо.
Снаружи все было спокойно. Никого постороннего. Персефона на своем боевом посту. Харон довел Милу до ее машины, первым сунулся в салон, словно там тоже могла спрятаться парочка упырей, а потом сказал:
– Все хорошо. Ты можешь уезжать.
Ей не хотелось уезжать. Даже в свете случившегося ей было хорошо рядом с этим странным мужчиной. Но и мешать его планам она не хотела, она была слишком умна для этого.
– Спасибо за чудесный вечер, – сказала она, снимая его пиджак.
– Я так и не сводил тебя в ресторан. – Он смотрел куда-то поверх ее головы.
– Еще сводишь. Если я не перекинусь в упырицу. – Она улыбнулась. – А если перекинусь, тебе придется меня убить.
– Ты говоришь глупости, Людмила, – сказал Харон строго, но в голосе его Миле почудилась тревога пополам с чем-то еще не до конца идентифицируемым. – Я не стану тебя убивать.
– Даже если я приду по твою душу? – Ей нравилась эта игра, щекотала нервы.
– Ни при каких обстоятельствах. Тебе нужно ехать. – Он забрал свой пиджак, зачем-то на мгновение поднес его к лицу. – И ты не станешь вампиром.
– Ты должен мне завтра позвонить, – Мила решила брать быка за рога. Уже в который раз за эту сумасшедшую ночь.
– Я тебе позвоню. – Он отступил на шаг и растворился в темноте, словно это он был упырем, а она лишь играла в игры, в которых ничего не смыслила.
Глава 17
…Было холодно. Мирон медленно брел по этому странному, незнакомому месту, оставляя следы босых ног на заметенных снежной крошкой каменных плитах. До него здесь уже кто-то прошел. Вот человеческие следы: маленькие ступни, то ли детские, то ли женские. Вот крупные звериные: то ли собачьи, то ли волчьи. И еще один одиночный по-змеиному извивающийся след. Он не был первопроходцем в этом гулком, подернутом патиной времени, давным-давно выстывшем замке. Он шел по следу, и отчего-то происходящее казалось ему очень важным.
– Эй! – позвал Мирон, и замок отозвался гулким эхом. – Эй, есть кто живой?!
Глупо спрашивать у мертвого замка, осталось ли в его стенах хоть что-нибудь живое. Живое не выжило бы в этом чудовищном холоде, который даже слова превращал сначала в облачка пара, а потом в льдинки. Спрашивать глупо, а вернуться в исходную точку разумно. Вот только Мирон не знал, ни как попал в это чертово место, ни где исходная точка. Путеводной нитью для него оставались лишь вот эти цепочки следов на заснеженных плитах. Но даже их рассмотреть было все труднее и труднее из-за сгущающегося вокруг мрака. Очень скоро он не сможет доверять своим глазам. Очень скоро придется ориентироваться только на звуки. На вот этот металлический лязгающий звук, от которого закладывает уши и стынет в жилах кровь. Или кровь стынет от холода?
– Эй! – снова позвал он, не надеясь получить ответ.
Но замок отозвался – завыл по-собачьи, зазвенел металлом, качнулся из стороны в сторону с такой силой, что не получилось устоять на ногах.
Мирон упал на холодные плиты, больно ударившись об них коленями, чертыхнулся, набрал пригоршню снега и утер им лицо. Словно бы он был мертвецки пьян, а снег мог вернуть ему ускользающее сознание. В этом странном мире все менялось и все ускользало, в этом мире постоянным оставался лишь холод. И это бесило!
– Прости… – Голос прозвучал совсем близко. Незнакомый женский голос. – Прости, я пока не разобралась, как настраивать температуру. – И брякнуло что-то тоже совсем близко. Металлом об камень.
– Ну, хоть кто-то живой! Счастье-то какое! – Мирон встал сначала на четвереньки, по-собачьи, а потом и на ноги, по-человечьи, осмотрелся. – Эй, ты где? – Вокруг все еще было темно – никакого просвета. – Не вижу тебя!
– И с освещением пока тоже не разобралась, – донеслось из темноты.
– Так разберись уже наконец! Давай, выкрути уже свет и тепло на максимум, пока мы тут не околели. – Мирона начинало злить происходящее. И холод, и тьма, и прячущаяся в темноте женщина.
– Мне не холодно, – отозвалась темнота. – Я вообще ничего не чувствую, но подожди секунду, я попробую.
И она попробовала. Кажется, даже успешно, потому что прямо перед лицом Мирона вспыхнул оранжевый огонек. От огонька этого шло реально ощутимое тепло, и Мирон протянул к нему озябшие ладони.
– Это максимум? – спросил он ворчливо.
– Сейчас.
Огонек стал увеличиваться, наливаться цветом и жаром, превращаясь из пламени свечи в полноценный костер. И в свете этого костра Мирон начал различать сначала тени, потом силуэты, а потом он увидел все, что было скрыто от его глаз до этой минуты.
Девчонка сидела по-турецки возле тронутой инеем каменной стены. На ней был застиранный больничный халат в мелкую клетку, в руке она держала массивную железную цепь, уходящую куда-то в темноту. Голова девчонки была обрита наголо, на коротком ежике чуть отросших волос тоже поблескивал иней.
– Какая встреча! – сказал Мирон и сделал шаг к ней навстречу. Снег под его ногами таял, а каменные плиты нагревались. – Очнулась, спящая красавица?
– Мы знакомы? – она посмотрела на него удивленно. Глаза у нее были синими-синими, со снежными искрами на дне зрачков.
– Я с тобой точно знаком.
– Не помню. – Она пожала плечами, а потом потрогала кончиками пальцев свой бритый затылок. – Кажется, я перебрала с коктейлями. – В голосе ее была растерянность.
– Кажется, не только с коктейлями. – Мирон встал напротив, посмотрел на девчонку сверху вниз. – Как тебя зовут?
Это был важный вопрос, потому что надо же ему ее как-то называть.
– Я Лера, – ответила она сразу же, без запинки. Это хорошо, значит, ретроградной амнезии у нее нет. – А ты кто такой?
– Я? – Мирон усмехнулся. – Я Мирон, твой лечащий врач.
Заявление это должно было произвести на нее впечатление, но отнюдь не то, которое произвело. Она вдруг хихикнула.
– А что такое? – спросил он, уже чувствуя, но еще не до конца понимая, в чем подвох.
– С каких пор лечащие врачи приходят к пациентам в трусах?
Мирон окинул себя быстрым взглядом и чертыхнулся. Так и есть – в трусах! Но пасовать перед какой-то девчонкой, перебравшей коктейлей, он не собирался, поэтому сказал:
– Ты, знаешь ли, тоже не в бальном платье, Лерочка. Посмотри, если не веришь.
Лерочка посмотрела, провела ладонью по обтянутой вытертой фланелью коленке, нахмурилась.
– Ничего не понимаю.
– Я тоже, – признался Мирон.
– Что за хрень?! – Она убрала руку с коленок, потеребила вытянутый ворот халата, потом скользнула ладонью по бритой макушке. – Что со мной? – спросила испуганно. – Почему на мне эта хламида? Где мои волосы?
Все ясно: пациентка очнулась, но еще не осознала случившееся. Так бывает.
– Ты попала в аварию, Лера. – Мирону нравилось, как звучит ее имя. Куда лучше, чем Джейн Доу. – Провела в коме почти две недели. Тебе сделали две операции, поэтому голову пришлось обрить.
– Бред! – Она мотнула бритой головой, раздраженно взмахнула руками. Загремела уходящая в темноту цепь, а возмущенный крик подхватило эхо. – Ты говоришь ерунду, доктор в трусах!
– Я-то хоть в трусах, а ты вообще без трусов, – огрызнулся он. – В реанимации, знаешь ли, не положено. Даже халатики вот эти убогие не положены!
И вот тут к Мирону пришло осознание, яркое и жаркое, как июльский полдень. Все это ненастоящее! Нет ни замка, ни холода, ни девчонки Леры. А в трусах он потому, что спит в своей кроватке и видит сон. Такое вот осознанное сновидение на зависть адептам Карлоса Кастанеды!
– Ок, расслабились, – сказал он и уселся напротив девчонки. – Все в порядке, ты мне снишься!
– А ты мне? – тут же спросила она.
– А вот этого я не знаю.
– Я такой сон не заказывала. – Лера покачала бритой головой. Версию со сновидениями она приняла как-то сразу и безропотно. Или это мозг Мирона ее принял.
– Уж, какой есть. – Он пожал плечами, а потом спросил: – Чем ты там все время гремишь?
– Я?! – Она растерянно посмотрела на цепь в своей руке. – Что это?
– А мне откуда знать? – Сон был забавный. Мирону он даже начинал нравиться. Вот бы еще с девицы снять это казенное барахлишко. А то как-то нечестно получается: он в исподнем, а она в халатике.
– Это же твой сон. – Она вперила в него взгляд своих синих глаз, а потом сказала: – Или все-таки мой?
И в этот самый момент сон изменился. Казенное Лерино барахлишко трансформировалось в черную маечку и синие джинсы.
– Значит, все-таки мой? – Она сощурилась.
Заподозрив недоброе, Мирон сказал:
– Мне, пожалуйста, тоже джинсы. Рубашку можешь не изобретать, любуйся моим голым торсом.
Лера хмыкнула, а Мирону вдруг сделалось щекотно. Он скосил взгляд вниз и застонал, обнаружив набедренную повязку из перьев.
– Вертай все взад! – Сказал он строго.
– А то что? – спросил Лера. – Что ты мне здесь сделаешь?
– Здесь – ничего, – ответил он честно, – но есть физический мир, и там ты на правах овоща.
– Как это – овоща?.. – Она враз словно бы поблекла. Маечка и джинсы снова превратились в больничную хламиду.
– А так, – сказал Мирон. – Ты в коме, детка! Вот это все, – он снова скосил взгляд на свою набедренную повязку, – не по-настоящему!
– Нет. – Она замотала головой. – Этого не может быть! Я настоящая!
– Тогда почему ты тут? – спросил он. – Посмотри, какая у тебя реальность! Ты сидишь в какой-то выстывшей дыре на цепи!
– Я не сижу на цепи! Это не моя!
– А чья? – снова спросил он. В обычной жизни ему стало бы ее жаль уже в самом начала разговора, но это всего лишь сон, в котором она еще и издевается над самым дорогим – над его мужественностью.