– А это точно? – спросил Ари.

– Ну… я не помню, какая там была официальная версия, но сомневаться в ней особо не приходилось. Представьте только, какая там суровая зима – ни тебе электричества, ни телефона. Да и в Сиглуфьордюре жизнь была не сахар. Я вот тоже давно в Рейкьявик переехал – поближе к родным, – сообщил мужчина с ноткой грусти в голосе.

– Так вы говорите, что фото попало к вам от Мариуса? А он разве еще жив?

– Нет, конечно. Уже два года как умер. Все унаследовал его брат, и пока он разобрался со всем имуществом, прошло время. И как-то зимой он позвонил нам в Общество. Вернее, не он, а медсестра из дома престарелых, где он сейчас живет. Она сказала, что после Мариуса осталось две коробки фотографий, а его брат хочет их передать нам. Мы поместили их в наш музей, а часть показали на вечере фотографий. Даже не представляете, сколько людей мы узнаём на снимках, когда устраиваем такие вечера! – воодушевленно заключил мужчина.

– А у вас нет номера телефона брата Мариуса? – поинтересовался Ари.

– Увы, но я знаю, что это за дом престарелых. Думаю, номер вам удастся раздобыть. – Дав Ари более подробные объяснения, он добавил: – Ему уже лет за девяносто, дай бог ему здоровья. А зовут его Никюлаус Кнутссон.

Ари поблагодарил мужчину за помощь и повесил трубку.

13

Психолог старался ему помочь.

– Эмиль, расскажите, как вы себя чувствуете?

Никакой реакции.

– Тогда напишите, Эмиль, если вам так легче, – говорил он отеческим тоном.

И снова тишина.

Эмиля будто выключили, как лампочку. Говорить у него не было ни желания, ни сил – а уж тем более о ней.

Эмилю было двадцать семь лет. Он покинул родительский дом, когда одобрили его заявку на студенческую квартиру. С цифрами он был на «ты», и, чтобы принять решение изучать экономику и управление, много времени ему не потребовалось. Успешно завершив трехгодичный курс обучения, он подумал, что степень бакалавра может подождать, и взял паузу. Ему предложили хорошую должность в одном из крупных банков, где он до сих пор и числился. Однако на данный момент Эмиль находился в отпуске по болезни, конца которому пока не предвиделось.

Некоторые из его товарищей пошли своим путем и, пользуясь полученными знаниями в области управления бизнесом, основали собственные фирмы, но Эмиль для себя такой вариант не рассматривал – ему не хватало энергии и новаторского духа.

По окончании учебы он приобрел небольшую квартиру в городке Вогар, что по соседству с Рейкьявиком. Родители добавили Эмилю денег на предоплату, а банк одобрил ему ипотеку для выплаты оставшейся суммы. Год спустя Эмиль познакомился с Бильгьей, которая работала в том же банке и была на курс младше его в университете. Эмиль обратил на нее внимание уже во время учебы, но лично они не общались. Отношения молодых людей завязались на одном из корпоративов, устроенных банком. Не успела Бильгья и глазом моргнуть, как уже жила в квартире у Эмиля. Они стали не просто любовниками, а закадычными друзьями, которые проводили все время вместе и строили грандиозные планы на будущее.

И вот Бильгьи не стало.

Она будто растворилась в сумерках.

Это случилось в промежутке между наскоро приготовленным ужином и сном, который так и не пришел.

Они еще собирались избавиться от допотопного «икеевского» дивана и приобрести новый.

На полпути между его предложением и несостоявшейся свадьбой.

В тот вечер Эмиль остался на работе сверхурочно. Оглядываясь назад – а возможностей для этого у него было хоть отбавляй, поскольку, видит бог, он размышлял о случившемся день и ночь, – он сознавал, что работа могла и подождать. Ему казалось само собой разумеющимся время от времени работать допоздна и уходить из банка последним – все-таки это важно для продвижения по служебной лестнице. В честолюбии Бильгья Эмилю не уступала, но именно в тот вечер она была дома. Она подумывала о том, чтобы осенью продолжить обучение, и уже начала штудировать учебники – за много месяцев до начала занятий.

Теперь Эмиль снова жил у родителей.

У него пропал всякий интерес выплачивать ипотеку, хотя он знал, что родители возьмут это на себя. Они были полны решимости вернуть сына к жизни, пусть даже он не вернется обратно в свою квартиру. Но ведь ее можно продать, чтобы уберечь Эмиля от полного разорения, – он и без того хлебнул горя с лишком.

К психологу Эмиль решил не ходить – какой в этом толк? Он поставил того в известность, что больше в его помощи не нуждается, хотя это наверняка было излишне самоуверенно.

С другими людьми, включая родителей, он почти не разговаривал.

Когда-то он был гораздо общительнее.

Но теперь все изменилось, и единственное, что заботило Эмиля, была месть.

14

Исрун вместе со своими коллегами смотрела вечернюю сводку новостей на большом экране; она чувствовала себя усталой.

Так повторялось из раза в раз: они смотрели на мелькавшие на экране кадры и отвечали на звонки всех, кому было на что пожаловаться, и таких звонков было не один и не два за вечер. Завершалось все коротким брифингом по итогам дня.

Репортаж Исрун шел первым в выпуске. Согласно ее осведомителю в полиции, наезд на Снорри Этлертссона был совершен намеренно. Оставить имя потерпевшего за скобками не представлялось возможным; Мария посчитала, что его имя само по себе уже новостной повод, поскольку речь, вероятно, шла об убийстве, а жертвой стал сын известного на всю страну политика и друг, пусть уже не ближайший, нынешнего премьер-министра. Кроме того, нельзя исключить, что за этим преступлением стоит какой-нибудь политический оппонент, решивший нанести удар по правительству или даже лично по Этлерту. Исрун, однако, не зашла так далеко, чтобы выдвигать подобную гипотезу в своем репортаже.

С другой стороны, она не получила от своего осведомителя никаких объяснений насчет того, почему полиция не рассматривает это происшествие как несчастный случай. В тот день Исрун ограничилась тем, что связалась с полицией и съездила на место происшествия с телеоператором. Смотреть там было нечего, но для репортажа все-таки требовался видеоряд. Она решила проявить тактичность и не стала звонить ни родителям Снорри, ни его сестре. Также ей пока не хотелось беспокоить и премьер-министра. Исрун была шапочно знакома с Мартейнном, как и большинство корреспондентов страны, и планировала переговорить с ним на следующий день, до или после заседания правительства.

Внезапно она вспомнила, что так и не позвонила полицейскому из Сиглуфьордюра по поводу интервью. Она так закрутилась, что вся эта история с вирусом совершенно вылетела у нее из головы. Возможно, там все оставалось без изменений и новость уже не была настолько актуальной, однако такие события неизменно привлекают немалый интерес, и хороший репортер обязан преподносить их в каком-нибудь неожиданном ракурсе каждый день, забывать о них – верх небрежности.

Метнувшись в комнату для совещаний, она позвонила в полицейский участок Сиглуфьордюра по своему мобильнику, прошедшему огонь и воду, – у отдела новостей не было лишних средств, чтобы обеспечивать репортеров новейшими моделями телефонов.

После нескольких гудков в трубке раздался энергичный голос:

– Полиция.

Исрун этот голос узнала.

– Здравствуйте, Ари. Это Исрун. – После неловкой паузы она добавила: – Из отдела новостей.

– Да, я понял, – резко сказал Ари. – Так что насчет интервью? Мне разрешили его дать.

– Спасибо, рада это слышать. Сегодня… – Она заколебалась, а потом решила (и не впервые), что безобидная ложь лучше правды. – Сегодня не получилось. – «Не получилось» звучало лучше, чем «я забыла».

– Значит, все отменяется? – спросил Ари.

– Нет, я, с вашего позволения, позвоню вам завтра. Моя смена уже, к сожалению, заканчивается.

– Звоните, конечно, – сказал Ари уже более мягко.

– Как у вас там дела? Не заболели? – спросила Исрун, доставая из кармана ручку и беря со стола чистый лист бумаги. Если у Ари есть какие-то новости, она сможет передать их своим коллегам из следующей смены.

– Нет-нет, я веду себя осмотрительно, – ответил он. – В эти дни только со своим начальником и вижусь.

– Отлично. Надеюсь, до завтрашнего утра вы продержитесь.

– А как иначе?

Исрун не теряла надежды, что Ари не будет таким же лаконичным во время интервью, и хотела растянуть беседу, чтобы уже сейчас определить достойные внимания детали. Ей, однако, следовало действовать осторожно – уже не раз бывало, что интервьюируемый заливался соловьем до того, как включалась телекамера, а во время записи начинал через слово запинаться, и интервью получалось скомканным. Порой складывалось впечатление, что люди просто не в состоянии элементарно повторить то, что говорили буквально несколько минут назад, пока камера не работала.

– Кстати, чем приходится заниматься полиции в таком маленьком городке, как ваш? – спросила она.

– Да особо ничем.

– Например, сейчас какие у вас задачи?

Немного помолчав, Ари ответил:

– Сейчас я просто убиваю время, роясь в старых полицейских отчетах.

– Вот как? – сымитировала заинтересованность Исрун. – Что-то увлекательное?

– Пытаюсь расследовать дело пятидесятилетней давности… Смерть молодой женщины в Хьединсфьордюре, – сообщил он, а потом более серьезным тоном добавил: – Это ведь останется между нами? То дело никакого отношения к новостям не имеет.

– Если только вы его не распутаете. – Исрун почувствовала, как ее охватывает любопытство. – Тогда поставьте уж меня в известность раньше других репортеров, а до тех пор я буду молчать как рыба.

– Ага… я, вообще-то, и не надеюсь. Ни на то, что мне удастся его распутать, ни на то, что оно вызовет хоть малейший интерес у прессы, – тихо добавил Ари.

– Такие дела всегда вызывают интерес. Людям нравится, когда справедливость наконец торжествует, если вы понимаете, о чем я.

– Да-да, понимаю, – пробормотал Ари.

– Мы могли бы сделать об этом передачу, если вы раскроете дело. – Исрун попыталась сыграть на честолюбии полицейского, не рассчитывая, впрочем, на то, что выполнит свое обещание.

– А вот это было бы любопытно, – отреагировал Ари.

Ну вот он и заглотил наживку. Теперь нужно только, чтобы рыба не сорвалась.

– О чем вообще идет речь? – спросила Исрун с наигранным безразличием, а для пущего эффекта добавила: – Хотя мне уже пора закругляться – у нас вот-вот вечерний брифинг.

– Это в наших краях произошло. Молодая женщина выпила яд в Хьединсфьордюре в пятьдесят седьмом году – ну, или яд ей подсыпали.

– В Хьединсфьордюре? А там разве кто-то живет?

– Сейчас нет. Та женщина была одной из последних, кто там жил. Их было пятеро – две супружеские пары, у одной из которых был сын. Он там и родился, в Хьединсфьордюре. Единственный, кто еще жив, – остальных уже нет.

– А почему вы снова подняли это дело?

– На днях всплыла одна фотография, которая была сделана там зимой, вероятно незадолго до смерти женщины. Помимо прочих, на снимке есть и какой-то подросток, которого, как оказалось, никто не знает. А это наводит на размышления, учитывая, что там случилось.

– Занимательно, – проговорила Исрун. – И вы считаете, что в этом деле еще можно разобраться? Вряд ли остались те, кто мог бы дать вам какие-то зацепки, – все-таки полвека минуло.

– В том-то и дело… Ну а вдруг? Например, в Рейкьявике есть человек… брат одного из тех, кто жил тогда на ферме. Вот с ним было бы интересно пообщаться. Именно у него оказалась та фотография, да и другие тоже. Но этот разговор придется отложить…

Глядя через стекло, Исрун поняла, что брифинг действительно вот-вот начнется. Обычно эти брифинги длились не дольше нескольких минут – выпускающий редактор просто переходил от одного сотрудника к другому, а те сидели за своими столами или даже стояли на ногах, поэтому лучше не опаздывать, иначе все пропустишь. Но любопытство взяло верх, и Исрун спросила:

– И почему же?

– Тому дедуле сто лет в обед – так плохо слышит, что звонить бесполезно. Однако, как мне говорили, голова у него по-прежнему ясная. Я загляну к нему в следующий раз, когда буду в Рейкьявике. Если, конечно, этот чертов карантин когда-нибудь закончится, – объяснил Ари тоном, в котором смешались решимость и ирония.

Исрун уже собралась попрощаться, когда он вдруг спросил:

– А можно вас попросить с ним встретиться? Это вряд ли займет у вас больше четверти часа. Он живет в доме престарелых в районе Брейдхольт. Сам я, разумеется, сейчас приехать в Рейкьявик не могу, учитывая обстоятельства.

– Ну, у меня, вообще-то… – начала Исрун, но одернула себя. Совсем не повредит, если этот полицейский окажется ей чем-то обязанным. – Я попробую заскочить туда завтра, если будет такая возможность.

Записав на бумажке имя и адрес пожилого мужчины, она попросила Ари продиктовать ей также номер своего мобильного телефона, чтобы она уж точно смогла дозвониться до него по поводу интервью; затем Исрун нажала на отбой. Когда она вышла из комнаты для совещаний, брифинг уже закончился. Она сняла с вешалки пальто, отметила время ухода и, ни с кем не прощаясь, вышла в промозглую тьму.

15

В последние дни беспрерывно шел дождь, а тут на небе не было ни облачка. Исрун выехала из Вестюрбайра[6] в Брейдхольт с утра пораньше, и, на ее удачу, основной поток машин двигался в противоположном направлении.

После телефонного разговора с Ари прошлым вечером она получила от него имейл, в котором подробно описывались обстоятельства происшествия в Хьединсфьордюре. Кроме того, Ари набросал примерные вопросы, которые можно было задать Никюлаусу, и приложил скан фотографии.

Исрун уже успела пообщаться по телефону с директором дома престарелых, в котором жил Никюлаус, и та сообщила ей, что старичок по-прежнему бодр, хотя ему уже исполнилось девяносто три года, – правда, слух стал его подводить. Он согласился встретиться с Исрун, когда ей будет удобно.

Обнаружить дом престарелых оказалось не так просто, как предполагала Исрун, но в конце концов ей это удалось. Времени, чтобы побеседовать с пожилым мужчиной и успеть на утреннюю летучку в редакции, у нее было еще предостаточно. Дом престарелых оказался большим и безликим зданием постройки восьмидесятых годов, окруженным ухоженным парком. Была ранняя весна, и деревья в парке пока выглядели немного сиротливо. Можно только представить, как этот парк преобразится летом.

В ожидании Исрун Никюлаус сидел в вестибюле у большого окна, из которого открывался вид на парк, и потягивал кофе. Широкоплечий, абсолютно лысый, с четкими чертами лица. Для своего возраста Никюлаус выглядел хорошо. На нем был темно-серый костюм, белая рубашка и галстук в полоску.

Исрун объяснила ему суть дела, хотя ей пришлось постараться, чтобы громко и отчетливо артикулировать каждое слово. О том, что Ари является полицейским, она не упомянула, но во всем остальном придерживалась правды, сообщив, что они изучают подробности этого старого дела в связи с возникшей из небытия таинственной фотографией. Никюлаус лишь кивал головой. На просьбу Исрун позволить записать их беседу на диктофон он тоже кивнул.

– Как я говорила, мне хотелось бы расспросить вас об этом снимке и о вашем брате, – сказала Исрун и положила распечатанную копию фотографии на стол перед пожилым мужчиной. – Вы видели этого парня раньше? – Она указала на молодого человека с ребенком на руках в центре снимка.

– Нет, я его никогда не видел. Полагаю, фотографировал мой брат. Простодушный он у меня был, – произнес Никюлаус, а потом немного откашлялся.

– Значит, этот снимок был в коробке вместе с другими фотографиями тех времен? – спросила Исрун.

– Да. Они с Йоурюнн жили в Сиглуфьордюре около года: ее старшая сестра вышла замуж за местного, как вам, должно быть, известно. – Он вздохнул. – Мариус увлекся фотографией, находясь в городе, – было это в пятьдесят четвертом году, если я не ошибаюсь. Большинство снимков в коробке были из Сиглуфьордюра, за исключением этого – его сделали в Хьединсфьордюре. Ну и еще там было несколько пейзажей оттуда же. Я ума не мог приложить, что мне делать со всеми этими фотографиями, – места-то у меня в комнате не очень много. И вот один знакомый посоветовал передать их Обществу уроженцев Сиглуфьордюра: мол, там интересуются подобными вещами. Вот и весь сказ. – Никюлаус отхлебнул кофе и слегка наклонился к сидевшей напротив Исрун. – А я вас видел по телевизору. Вы прекрасно работаете.

– Благодарю, – ответила она, сдержанно принимая комплимент. Исрун старалась не реагировать ни на похвалу, ни на критику. – Значит, вы являетесь наследником брата?

– Да. Других у него не имелось – ну, вы понимаете.

– А он был состоятельным?

– Вряд ли так можно сказать. У него была квартира, не обремененная никакими долгами, что по нынешним временам, как я понимаю, большая редкость, да кое-какая подержанная мебель. Книг не много – читать он был не большой любитель. Ну и эти вот фотографии у него были, царство ему небесное. К сбережениям, что лежали у него на банковском счете, он годами не прикасался, ну а теперь их почти все инфляция съела, – улыбнулся Никюлаус.

– Вы когда-нибудь ездили в гости к брату в Хьединсфьордюр?

– Да какое там, ни разу. Не было у меня ни интереса, ни времени туда ездить. Что там делать, в этой глуши? Этот дрянной переезд моему брату только жизнь разбил, скажу я вам. Он уже никогда не был прежним, с тех пор как Йоурюнн покончила с собой. А все дело в изоляции от внешнего мира, – нахмурился Никюлаус.

– А разве это был не несчастный случай? – спросила Исрун.

– Она лишила себя жизни. Думаю, всем это прекрасно известно, – отрезал он.

– Вы уверены?

– Абсолютно. Да и Мариус не раз на это намекал: мол, это тамошняя мгла так на людей влияет.

Исрун немного удивило это признание – так, может, это все-таки было самоубийство? Однако она как ни в чем не бывало продолжила:

– А поконкретнее?

– Ну, в подробности он не вдавался. Говорил только, что Йоурюнн не следовало идти тем путем. Да и об их пребывании в Хьединсфьордюре ему рассказывать не очень хотелось. Они ведь поехали жить в Сиглуфьордюр, потому что сестра Йоурюнн, Гвюдфинна, там уже поселилась. А Мариус так своего места в жизни и не нашел, бедняга. Сильным характером он не отличался. Простой души человек, как я вам и говорил. Поддавался чужому влиянию. Щупленький такой – серьезный труд был ему не под силу. Гвюдмюндюр, муж Гвюдфинны, пообещал ему работу в Сиглуфьордюре, и некоторое время Мариус занимался промыслом сельди – я был у них в гостях в Сиглуфьордюре летом, после того как они туда переехали. Несладко ему приходилось – слишком тяжелой была для него эта работа. Наверняка впоследствии нагрузку ему снизили. Я подозреваю, что это Гвюдмюндюр их поддерживал, сам-то он на рыбном промысле денег прилично заработал. Он обращался с моим братом по-человечески, тут уж ничего не скажешь, помогал Мариусу найти крышу над головой в Рейкьявике, после того как тот потерял жену. Брата жизнь не баловала – пусть хоть теперь отдохнет.

После небольшой паузы Исрун спросила:

– Вы оба родились в Рейкьявике?

– О да, слава богу. Мы с Мариусом родились здесь. И угораздило же его податься на север! Самому мне отсюда уезжать никогда не хотелось. – Никюлаус удобнее устроился на стуле и выпрямил спину. – Не будете ли вы так любезны и не принесете ли старику еще кофе?

Исрун улыбнулась:

– Ну конечно.

Взяв чашку, она налила в нее кофе из стоявшего на соседнем столе термоса.

Отхлебнув, Никюлаус продолжал как ни в чем не бывало:

– Работать ему всегда было нелегко, как я уже говорил. Сам я молодым парнем начинал в угледобыче и Мариусу там же работу подыскал – в качестве моего помощника, но толку от него было маловато. Какое-то время я делал вид, будто он вносит посильный вклад, но долго так продолжаться не могло, и его попросили на выход. Помню, его это очень задело. А потом я устроился в торговлю – много лет работал в магазине мужской одежды на Лойгавегюр[7]. Вы еще молоды и вряд ли помните тот магазин. Его закрыли в середине восьмидесятых, почти сразу после моего выхода на пенсию. Денег у меня много никогда не водилось – хватало на себя и на семью, так что Мариусу приходилось самому заботиться о себе.

– Значит, он ради заработка отправился в Сиглуфьордюр? – спросила Исрун с любопытством.

– Можно и так сказать. Здесь, в Рейкьявике, у них была не жизнь, а выживание. Они поэтому и отказались… – Пожилой мужчина осекся и перевел взгляд в сторону, будто пытался уйти от неудобной темы.

Исрун почувствовала журналистский азарт и решила спуску Никюлаусу не давать.

– Отказались?.. – переспросила она.

Вопрос повис в воздухе, и тогда Исрун закончила его, озвучив самую первую догадку, которая пришла ей на ум:

– Они отказались от своего ребенка?

Перед ее мысленным взором возник призрачный образ паренька с фотографии.

Некоторое время Никюлаус хранил молчание, а потом, не глядя в глаза Исрун, произнес:

– Ну что ж, почему бы мне вам этого и не сказать? Давно это было, но тот человек, может, еще в живых. Откуда мне знать? – Он снова замолчал, и Исрун понимала, что лучше не прерывать ход его мыслей. – Со смертью Йоурюнн это никак не связано.

– У них родился ребенок? – спросила Исрун мягко.

– Да. Йоурюнн едва двадцать исполнилось, и Мариус был не намного старше. Никакой возможности воспитывать ребенка они не имели и почти сразу решили отдать его на усыновление. Я… я и сам их к этому подталкивал. Я знал Мариуса лучше кого-либо другого и понимал, что это для него непосильная ноша – по крайней мере, тогда. Постоянной работы у него не было, да и не созрел он еще для отцовства. – Никюлаус вздохнул и потер глаза – может, чтобы спрятать слезы, а может, просто от усталости.

Исрун не собиралась заставлять его говорить слишком долго, да и времени у нее было в обрез, но эту историю ей хотелось дослушать до конца.

– Для Йоурюнн это оказалось трудным решением, – продолжил пожилой мужчина, – но менять его она не стала, посчитав, что так будет лучше для малыша.

Нарушив секундную паузу, Исрун нетерпеливо спросила:

– И что же стало с ребенком?

– Ну… его – этого мальчика – усыновили, как я и говорил. Но мне неизвестно, в какую семью он попал. И родители тоже не хотели этого знать. Йоурюнн настояла на том, чтобы младенца усыновили чужие люди, какие-нибудь достойные сельчане, – так, я помню, она говорила. Ей хотелось избежать риска столкнуться с собственным сыном где-нибудь на улицах Рейкьявика. – Никюлаус снова умолк – по его глазам было видно, что он силится воскресить в памяти события давно минувших дней. – Она говорила, что непременно узнает сына, когда бы и где бы они ни встретились.

– И связей с ним… с мальчиком они никогда не поддерживали?

– Насколько мне известно, нет. Его усыновили официально, все было по закону. Думаю, они так больше никогда его и не видели, – проговорил Никюлаус почти шепотом.

Исрун бросила взгляд на часы.

– К сожалению, мне пора идти, а то опоздаю на планерку, – после короткой паузы сообщила она, поднимаясь со стула. – Принести вам еще кофе, пока я здесь?

– Нет, не нужно, – ответил Никюлаус. – Благодарю вас за заботу.

– Я могла бы к вам еще раз обратиться, если потребуется? – спросила Исрун.

– Разумеется, но вам придется снова сюда прийти. Разговаривать со мной по телефону – только время терять. Ничего не слышу, – улыбнулся Никюлаус. – Кое-кому – а тут есть люди и постарше меня – даже… – он сдвинул брови, – Интернет в комнату провели. Они сообщения со своих компьютеров посылают. Вот ведь как! Но я со всей этой техникой не в ладу. Так что и писать мне смысла нет, разве что обычное письмо отправить, которое почтальон приносит.

Улыбнувшись, Исрун снова поблагодарила его за беседу.

Теперь все ее мысли занимал молодой человек с фотографии – большеглазый подросток с младенцем на руках.

Никюлаус рассказал, что Йоурюнн родила сына в двадцатилетнем возрасте, а по информации Ари, снимок был сделан, когда ей было лет двадцать пять. Значит, таинственный подросток никак не мог быть ее сыном.

Исрун села в машину и завела мотор. По дороге в редакцию в ее голове крутился вопрос без ответа: кто же этот парень на фотографии? А кроме того, ее мысли занимало и другое: что стало с сыном Йоурюнн и Мариуса?

16

Опоздав на утреннюю планерку, Исрун попыталась потихоньку пробраться в комнату для совещаний, но, усаживаясь, умудрилась опрокинуть чашку с кофе своего коллеги, чем привлекла к себе всеобщее внимание. Все, кто сидел рядом, подхватили лежавшие перед ними бумаги и блокноты, чтобы спасти их от растекавшейся по столу лужи кофе, вытереть которую, однако, никто не пытался. Извинившись, Исрун сходила за бумажным полотенцем, и пока она удаляла со стола последствия своей оплошности, в комнате висела неловкая тишина, которую в конце концов нарушил Ивар, выполнявший в тот день (как, впрочем, почти всегда) функции выпускающего редактора:

– Рады видеть тебя, Исрун.

Заняв свое место, она ответила:

– Взаимно. Простите за опоздание – я проверяла новую информацию по делу о Снорри.

Стыдно за свою ложь ей не было – Ивар того заслуживал.

– И что же это за информация? – поинтересовался Ивар, сдвинув брови и недовольно сощурив глаза.

– Я обещала пока этого не разглашать, – заявила Исрун с дружелюбной улыбкой. – Но надеюсь, что скоро смогу кое-что сообщить Марии… и тебе. – Сделав паузу, она продолжила: – Посмотрю, как пройдет сегодня брифинг в правительстве, если ты не против, и попробую получить комментарий у Мартейнна по поводу его друга Снорри. – Ивар явно собирался возразить, но Исрун не давала ему и слова вставить. – Также я буду следить за развитием событий в Сиглуфьордюре. Возможно, и там что-то интересное получится.

Ивар что-то промямлил с кислым выражением лица – Исрун все-таки удалось оставить последнее слово за собой.

В конце планерки Ивар из мести поручил ей поехать в центр города на Лойгавегюр, чтобы выяснить у прохожих их мнение о растущих ценах на бензин. Им обоим было хорошо известно, насколько это утомительно и затратно по времени упрашивать людей, которые спешат по своим делам, отвечать на вопросы – да еще и на камеру. Исрун лишь улыбнулась Ивару – она знала, что эти его маленькие победы никак не влияют на общую картину. Недалеки те времена, когда ее станут узнавать лучше, чем Ивара, и у нее появится реальная перспектива повышения, ну или ей начнут поступать заманчивые предложения от компаний-конкурентов.

А потом Исрун снова вспомнила о своей болезни. Вообще-то, она о ней никогда и не забывала, но в повседневной суете болезнь иногда отступала на второй план. Эти мысли приходили в самый неподходящий момент, и Исрун начинала опасаться, что все ее профессиональные амбиции так и не реализуются. А что, если она доживет до своего повышения или до того, как конкурирующие СМИ соизволят пригласить ее на работу, посулив высокий оклад?

В такие минуты Исрун старалась не думать о плохом и сосредоточиться на чем-то другом. Как правило, это помогало решать вопросы, которые ставила перед ней профессия.

Для начала она решила узнать, не появилось ли у ее осведомителя в полиции каких-либо новых подробностей. После нескольких неудачных попыток она наконец до него дозвонилась, и результат ее не разочаровал.

– В день своей смерти Снорри отправил сообщение сестре. Проверь, что там, – сообщил осведомитель, но деталей раскрывать не стал. У него была страсть к недомолвкам – он и помочь Исрун хотел, и осторожничал, чтобы не сболтнуть лишнего. Исрун не сомневалась, что таким образом он внушал себе, будто не нарушает требований конфиденциальности. Но жаловаться ей было не с руки – это все-таки лучше, чем ничего.

Исрун посчитала, что беспокоить сестру Снорри в такой день не стоит, лучше перенести это на завтра. А вообще, можно и подождать. Ей ведь предстояло выходить на смену всю неделю, так что было бы неплохо запастись материалом для работы. Главный риск состоял в том, что какой-нибудь другой репортер возьмет интервью у сестры Снорри первым.

Выполнение редакционного задания на Лойгавегюр оказалось, как и опасалась Исрун, нудным и утомительным, хуже того: когда она прибыла на место в половине одиннадцатого, зарядил дождь. Улица была почти пуста, а те немногие, к которым Исрун обращалась со своим вопросом, были в основном туристами, полными решимости с пользой провести время в столице, несмотря на непогоду. Узнавать их мнение по поводу повышения цен на бензин в Исландии было лишено какого-либо смысла, хотя и в их странах наверняка была та же проблема. Парочка местных жителей, которых Исрун все же удалось остановить, буквально преградив им путь, не располагали временем, чтобы отвечать на вопросы телерепортера под проливным дождем. Исрун мысленно проклинала Ивара. В конце концов ей надоело мокнуть на улице и она выбрала себе несколько невинных жертв в книжном магазине и на почте. Все ответы, разумеется, были в одном ключе. Ну кого может порадовать повышение цен на бензин? Исрун старалась выжать из интервьюируемых более подробные ответы посредством уточнений. Пользуетесь ли вы автомобилем реже, чем раньше? Как лучше всего решать эту проблему? Однако Исрун прекрасно понимала, что подобная тактика никоим образом не пробудит в людях большой интерес к теме.

Когда это мучение наконец завершилось, смысла ехать в отдел новостей уже не было: приближалось время брифинга в правительстве. Исрун с оператором укрылись от ветра и дождя в машине, которая стояла возле здания кабинета министров, перед которым выстроились в ряд сверкающие автомобили высокопоставленных чиновников.

Исрун решила воспользоваться возможностью, чтобы сделать телефонный звонок. После небольшого ожидания ее соединили со специалистом по вопросам усыновления в одной из госструктур. Специалист оказался любезным и, судя по голосу, молодым человеком.

– Добрый день, – начала Исрун, не представляясь. – Мне требуется информация об одном усыновлении, которое произошло много лет назад.

– Да, я понимаю. – Исрун расслышала в голосе на другом конце провода нотки подозрительности. – Это усыновление имеет отношение к вам лично?

– Ну… я так не сказала бы. Но дело это давнее – относится примерно к пятидесятому году. У одной супружеской пары – моих знакомых, которых уже нет на свете, – родился ребенок, и они отдали его на усыновление. Больше они его так и не видели. Мне нужна информация о его дальнейшей судьбе. Не могли бы вы мне как-то с этим помочь?

– Вы серьезно? – со смешком спросил молодой человек.

Неформальность его ответа несколько удивила Исрун. Смутившись, она все-таки решила представиться и сообщила, что работает над репортажем, связанным с тем усыновлением, но тут же осознала, что это лишь все усложнит.

Реакция молодого человека, однако, отошла на второй план, поскольку в тот момент оператор Рурик слегка подтолкнул Исрун локтем, указывая на членов кабинета, которые после брифинга начали один за другим выходить на улицу. Между тем из телефона продолжал доноситься голос специалиста по вопросам усыновления, который несколько оскорбленным тоном советовал ей подать официальный запрос, а также заметил, что ответ на него почти наверняка будет отрицательным. Наскоро с ним попрощавшись, Исрун второпях вышла из машины. За ней по пятам следовал Рурик. Он работал в отделе новостей не один десяток лет, и при этом ничто не могло вывести его из равновесия; казалось, он ничуть не сочувствует репортерам, которые, пребывая в состоянии перенапряжения, вели себя так, словно каждый день был для них последним. С Исрун он отлично сработался, и она давно перестала его подстегивать и подгонять: Рурик работал в своем темпе, всегда бывал в нужное время в нужном месте и выдавал замечательные видеоматериалы. Обычно он снимал на месте происшествия несколько дополнительных кадров, которые Исрун и в голову не пришло бы включить в репортаж, но которые оказывались как нельзя кстати, когда дело доходило до монтажа и требовалось заполнить две минуты экранного времени качественной картинкой.

Поскольку никаких животрепещущих политических вопросов на повестке не стояло и брифинг, судя по всему, прошел без эксцессов, репортеров перед зданием кабинета министров собралось не много. Премьер-министр Мартейнн уже вышел наружу и теперь отвечал на вопросы девушки-корреспондента одной из ежедневных газет. Исрун держалась на почтительном расстоянии, ожидая удобного случая, – ей хотелось переговорить с Мартейнном без того, чтобы их слышали другие журналисты.

Мартейнн излучал самоуверенность, без которой в политике вряд ли можно состояться. Его коротко стриженные волосы были слегка тронуты сединой, хотя он перешагнул сорокалетний рубеж не так давно. Он был красив лицом и подтянут. Роста, правда, был не очень высокого, что удивило Исрун, когда она впервые увидела его воочию, хотя кому как не ей было знать, что телевизионная картинка может быть обманчивой.

Кивнув Исрун, он решительным шагом направился к ней с улыбкой на губах. Она улыбнулась в ответ:

– Здравствуйте, не могли бы вы уделить мне несколько минут?

– Разумеется, Исрун.

Для нее не осталось незамеченным, что он делает особый акцент на том, чтобы называть ее по имени при каждой встрече; и хотя она осознавала, что это лишь профессиональный прием, противостоять шарму Мартейнна было непросто – ничего удивительного в том, что его партия получила на выборах абсолютное большинство голосов.

Исрун перевела взгляд на Рурика, чтобы дать ему знак начинать съемку, но тот, как всегда, оказался на шаг впереди. Тогда она снова повернулась к Мартейнну и задала свой вопрос:

– Я хотела бы узнать, как вы отреагировали на гибель Снорри Этлертссона.

Мартейнн стоял не двигаясь, и от Исрун не укрылось, что вопрос застал его врасплох, но он явно старался сохранить невозмутимость перед телекамерой. Исрун заметила и то, что он собирается с ответом непривычно долго; как правило, даже на самые неожиданные вопросы Мартейнн отвечал быстро и уверенно. Теперь же пауза затянулась, и это явилось достаточным доказательством того, что Исрун своим вопросом выбила его из равновесия.

– Сейчас семья Снорри переживает тяжелый момент, – заговорил наконец Мартейнн. – И я лично выразил глубокое соболезнование Этлерту и Кларе.

Он умолк, сохраняя на лице траурное выражение. Было очевидно, что он ожидает, пока Рурик выключит камеру. Исрун, однако, сдаваться не хотела и предприняла новую попытку вывести Мартейнна на откровенность:

– Полиция считает, что его, возможно, убили. С вами велись какие-либо разговоры о повышении мер безопасности в свете того, что это происшествие может иметь политическую подоплеку?

– Я не хотел бы обсуждать эту тему, – ответил Мартейнн и, судя по всему, тут же понял, что проговорился.

– Благодарю вас, – сказала Исрун и, повернувшись к Рурику, добавила: – Снято.

Потом она снова обратилась к Мартейнну.

– Я совсем не хотела ставить вас в неловкое положение этими вопросами, – на голубом глазу солгала она, дружелюбно улыбаясь.

– Ничего страшного. – Мартейнн тоже излучал дружелюбие, на лице у него играла его самая очаровательная улыбка, предназначенная для избирателей.

– Вы ведь дружили со Снорри? – спросила Исрун.

Мартейнн не терял бдительности: пусть камера и выключена, но он все еще беседует с репортером.

– Раньше мы хорошо знали друг друга, но потом наши пути разошлись. В последние годы никакой связи с ним я не поддерживал, но его смерть все же оказалась тяжелым ударом для меня.

Судя по всему, ему не потребовалось много времени, чтобы дистанцироваться от своего бывшего друга.

Мартейнн взглянул на часы:

– К сожалению, я спешу. Рад был пообщаться с вами, Исрун.

Он одарил ее очередной улыбкой и, не оглядываясь, направился к министерскому автомобилю.

17

– Привет, Ари, – сказала девушка на другом конце провода.

Он узнал ее по голосу.

– Привет. Пришел результат теста на установление отцовства? – спросил он без обиняков.

– Пока нет, – ответила она.

Тогда зачем она ему звонит?

Ари молчал.

– Но… мне просто захотелось узнать, как ты. Ты там не слег еще с этой лихорадкой? Что-то про нее в новостях больше ничего не слышно.

– Да, о ней перестали говорить в СМИ, как только страсти немного улеглись, – ответил Ари, интуитивно чувствуя, что на самом деле девушка звонит по другой причине, но не решается сразу заговорить об этом. – Ты не беспокойся, я соблюдаю осторожность. Новых случаев заболевания не выявлено, так что до конца недели город наверняка выйдет из карантина. – Ари старался говорить уверенно, хотя его страх перед коварной болезнью никуда не делся.

– У вас там какая-то медсестра умерла?

– Увы, да. За людьми, которые с ней общались, наблюдают, чтобы инфекция не распространилась дальше, – произнес Ари и сам удивился, насколько черство прозвучали его слова. – Но ее смерть, конечно, ужасная трагедия.

– Ты сейчас на дежурстве?

– Да, на вечернем. Мы с начальником выходим на работу по очереди.

– Может, встретимся, когда все это кончится? Поговорим? – предложила девушка едва слышно. – Тебе наверняка будет приятно познакомиться с мальчиком.

Ари не сразу нашелся, что на это ответить. Ему-то казалось, что он уже достаточно четко обозначил свою позицию, которая заключалась в том, что он не готов встречаться с ребенком, пока вопрос отцовства висит в воздухе.

– Посмотрим, – произнес он.

Грубить ей, конечно, не стоило, хотя такие разговоры действовали ему на нервы. А вдруг она все-таки мать его ребенка? Ари почувствовал, как его пробил пот, и попытался отогнать от себя мысль, что в Блёндюоусе, возможно, живет его маленький сын.

– Это, вообще-то, непросто, – произнесла она тихо. – Непросто быть одной.

– Я встречаюсь с другой девушкой, – ответил Ари. – Но если ребенок мой, я, безусловно, буду принимать участие в его воспитании. Ты должна понять… – Он старался говорить ровным тоном. – Ты должна понять, что лучше оставить эту тему, пока не получен результат. Мы ведь уже это обсуждали: я не стану встречаться с мальчиком, пока не будет точно установлено, что отец я.

– Да-да, я все понимаю, – отозвалась она.

В этот момент в трубке послышался детский плач, и Ари почувствовал легкий укол совести, – может, это плачет его сын.

– Прости, больше не могу разговаривать – ребенок проснулся. Созвонимся, – сказала она и отключилась.

Некоторое время Ари сидел неподвижно, будто к стулу прирос, представляя себе малыша, которого он так до сих пор и не видел.

Немного раньше ему звонила Исрун и вкратце рассказала о своей беседе с Никюлаусом, братом покойного Мариуса. Потом она послала ему запись их разговора по электронной почте. Новость об усыновлении оказалась для Ари совершенно неожиданной, – значит, у Хьединна где-то есть двоюродный брат, о котором он даже не подозревает, если тот, конечно, еще жив. Ари подумал, что нужно как можно скорее сообщить Хьединну об этом. У него тут же мелькнула мысль, не является ли подросток на фотографии тем самым усыновленным мальчиком, и он не замедлил поделиться этим соображением с Исрун, но почти сразу понял, что это невозможно.

– Я тоже об этом сначала подумала, – сказала Исрун. – Но парень на снимке гораздо старше.

И затем она выдвинула любопытную гипотезу:

– А тот ребенок на фотографии… Может, это и не Хьединн?

– Что вы имеете в виду? – удивился Ари.

– Мы приняли за аксиому, что тот младенец – Хьединн, и, разумеется, это самая правдоподобная версия. Но если в этом усомниться, то окажется, что снимок мог быть сделан и в другое время, даже до рождения Хьединна.

– Но ведь сомнений в том, что снимок сделан в Хьединсфьордюре, нет? – озадаченно проговорил Ари.

– Однако его могли сделать до того, как они туда перебрались. Может, даже несколькими годами раньше.

– Так вы полагаете…

Исрун его перебила:

– Да… я полагаю, что это ребенок Йоурюнн и Мариуса – тот самый, которого усыновили. Он родился примерно в пятидесятом году. Не исключено, что фотография относится как раз к тому времени. Ведь дом в Хьединсфьордюре тогда уже существовал, верно?

– Ну да, разумеется, – ответил Ари. – Однако с трудом верится, что они поехали на север, в Сиглуфьордюр, а оттуда еще и в Хьединсфьордюр, с грудным ребенком. Но это могло бы объяснить, почему подросток с фотографии не жил с ними, когда скончалась Йоурюнн, – может, он и вообще никогда не жил в Хьединсфьордюре и даже не знал о маленьком Хьединне. – Сомнения Ари не покинули, но он был рад тому, что появилась новая версия событий.

Перед тем как положить трубку, Исрун сообщила, что занимается изучением обстоятельств другого дела – убийства, нити которого, возможно, ведут к самым высшим эшелонам власти.

– Но об этом пока молчок, – сказала она шутливо. – Информация неофициальная, однако не пропустите сегодня вечерние новости.

И уже в самом конце разговора Исрун добавила, что им придется перенести интервью еще на один день.

Новости Ари посмотрел по старенькому телевизору в полицейском участке и впервые стал свидетелем того, как премьер-министр пришел в замешательство. Политика Ари особенно не интересовала, но он не раз видел интервью Мартейнна Хельгасона – прирожденного лидера, харизматичного и внушающего доверие, компетентного и всегда готового ответить на любой вопрос. А вот высказываться о гибели Снорри Этлертссона ему почему-то не хотелось, несмотря на то что они были друзьями с юношеских лет.

По окончании выпуска новостей Ари позвонил отцу Эггерту, пастору Сиглуфьордюра. Они немного знали друг друга: в маленьком городке полицейскому и пастору этого не избежать. К моменту их первой встречи Эггерт был наслышан о неудачной попытке Ари стать теологом, в связи с чем тому дали прозвище Преподобного Ари. Эггерт решил, что Ари – набожный человек, имеющий интерес к делам церкви. Однако это было совсем не так – набожностью Ари не отличался. Более того, можно даже сказать, что он питал враждебные чувства к высшим силам – если, конечно, допустить, что они существуют, – потому что в юном возрасте потерял родителей.

Как бы то ни было, разубеждать в чем-либо пастора Ари не собирался. А вот отец Эггерт не раз задавался вопросом, почему Ари не бывает в церкви. Ари появился там лишь однажды – два года тому назад, когда отпевали одного из славных сынов города Хрольвюра Кристьянссона, скоропостижную смерть которого Ари расследовал сразу после того, как перебрался в Сиглуфьордюр.

Отец Эггерт был явно рад звонку Ари, тем более что тот хотел порасспросить его о Хьединсфьордюре.

– Может, заглянете ко мне? – сказал пастор.

– Разумеется. А вы хорошо себя чувствуете?

Пастор добродушно рассмеялся:

– Превосходно. Неужели вы думаете, что какой-то вирус может сразить такого божьего человека, как я?

Ари решил воспользоваться предложением отца Эггерта, и, хотя на парковке перед участком стояла патрульная машина, он отправился к пастору пешком. Погода к тому располагала: было довольно прохладно, но безветренно. Ари шел вдоль моря, любуясь величественным в своей безмятежности фьордом.

Сиглуфьордюр часто бывал погружен в безмолвие, а уж сейчас и подавно. По дороге Ари не встретил ни одного человека – все сидели по домам. Ему казалось, что он, один-одинешенек на всем белом свете, бредет по городу-призраку. Вокруг все будто вымерло. Тишина была настолько всеобъемлющей, что Ари стало даже не по себе.

Пастору было за шестьдесят лет, тридцать пять из которых он прослужил в Сиглуфьордюре, где родился и вырос. Он ни разу не связывал себя узами брака и не имел детей. Его дом, окруженный устремленными к небу елями, располагался на невысоком холме вблизи городской больницы.

Постучавшись в дверь, Ари окинул взглядом погруженный во тьму фьорд, на фоне которого вырисовывался горделивый силуэт церкви в обрамлении небольшой кучки домов. Откуда ни возьмись прямо перед лицом Ари пронеслась стайка птиц, лишь на мгновение нарушив тишину и снова исчезнув в никуда.

Тут дверь открылась, и на пороге появился пастор.

– Входите в дом, мой друг.

Эггерт выглядел моложе своих лет. Черты его лица говорили о силе характера, а седые волосы священника отличались густотой. Высокий и худощавый, он был одет в брюки из фланели и клетчатую рубашку с расстегнутой верхней пуговицей, на шее у Эггерта был шнурочек, на котором висели изящные старомодные очки.

Он провел гостя в свой кабинет и, усевшись за письменный стол, указал Ари на стул.

– Ну что, хватает у вас нынче работы? – спросил Эггерт лукаво.

– Это точно, – ответил Ари, присаживаясь.

– Вроде как эта напасть, к счастью, уже пошла на спад, – заметил пастор. – Розу очень жаль. Вы знали ее?

– Лично не знал, – отозвался Ари. – Она ведь работала здесь медсестрой много лет?

– Да-да, – подтвердил отец Эггерт. – Но с Сандрой-то вы знакомы, верно?

Ари кивнул – в этой маленькой общине на берегу фьорда ничего нельзя было утаить.

– Верно, иногда навещаю ее.

– А я вот сегодня у нее был – слегла с обычным гриппом, правда в тяжелой форме.

«Ну слава богу, – подумал Ари. – Значит, у нее все-таки не эта чертова лихорадка».

– Насколько мне известно, лучше вас о Хьединсфьордюре никто не осведомлен? – попытался сменить тему беседы Ари.

– О Хьединсфьордюре, говорите? А что бы вы хотели узнать? – по-стариковски прищурился Эггерт.

– Я тут изучаю обстоятельства одного старого дела – ну, когда удается выкроить немного времени, – смущенно пояснил Ари.

– А, тот несчастный случай? – спросил священник и прежде, чем Ари успел кивнуть, добавил: – Когда Йоурюнн отравилась?

– Да, – только и сказал Ари: Эггерт был словоохотлив, и заполнять паузы в разговоре не требовалось.

– Я, конечно, помню о том происшествии. Они ведь были последними жителями Хьединсфьордюра – Гвюдмюндюр и Гвюдфинна, я имею в виду. Сначала они жили в Сиглуфьордюре, а потом снова перебрались сюда после того, что там стряслось. Ну и Йоурюнн… – Он немного призадумался. – Йоурюнн и Мариус – если я правильно помню его имя – тоже там жили.

– Они были сестрами – Гвюдфинна и Йоурюнн, – перебил его Ари.

– Вам необязательно мне об этом напоминать, – довольно резко заметил Эггерт, а потом снова улыбнулся. – О Хьединсфьордюре мне многое известно. За все годы там проживало так мало людей, что я за короткое время основательно изучил не только его историю, но и историю его обитателей.

– А вам самому там жить не приходилось?

– Упаси боже! Слишком уж это уединенное место. Вот Сиглуфьордюр как раз по мне – вдали от цивилизации, но не настолько… – Он усмехнулся. – Думаю, там бы я давно уже умер от страха заплутать в темноте или от одиночества. Как Йоурюнн.

Ари решил было расспросить его об этом поподробнее, но пастор его опередил:

– До того, как построили туннель, я несколько раз посещал Хьединсфьордюр – как правило, добирался туда пешком. Серьезный такой поход. Однажды – много лет назад – я плавал туда на корабле, когда было решено провести во фьорде мессу. Будучи местным пастором, иного выбора я не имел. Можете только представить себе, что это была за месса, в такой глуши, но нам казалось правильным вспомнить тех, кто когда-то жил во фьорде, а также священников, что проводили там службы. Так что многие из обитателей Сиглуфьордюра поплыли туда со мной. – Эггерт сделал паузу, чтобы перевести дыхание.

Свисавшая с потолка люстра не горела, но по кабинету разливался мягкий свет настольной лампы, и царивший в комнате уют резко контрастировал с беспросветной тьмой за окном. На письменном столе Эггерта высились стопки книг, и, пока тот говорил, Ари успел пробежать глазами по названиям на их корешках: кое-какие произведения затрагивали религиозные темы, но предмет большинства из них был иным. На полках тоже теснились книги – многие в великолепных обложках. Ари почему-то подумал, что станет с книгами и другими вещами пастора, когда тот покинет этот мир, ведь – по своей воле, а может, и нет – священник был холост и бездетен. В этот момент перед глазами Ари вновь возник образ малыша из Блёндюоуса, у которого в Сиглуфьордюре, возможно, жил отец перекати-поле, и сердце Ари на мгновение замерло.

Эггерт поднялся со своего места, и, судя по тому, как скривилось его лицо, такие движения давались ему нелегко, хотя на вид он был в хорошей физической форме. Заметив это, Ари невольно вздрогнул.

– Молодой человек, – сказал Эггерт с улыбкой, – мы можем, конечно, сидеть здесь в тепле и уюте и рассуждать о Хьединсфьордюре. Но его нужно прочувствовать.

Ари вполне мог представить себе, как пастор в том же тоне обращается к своей пастве во время воскресной службы.

Эггерт подхватил свое пальто с крючка возле входной двери и распахнул ее в темноту:

– Поедем на моем джипе.

Тут он застыл на мгновение, оглядывая Ари с ног до головы.

– Ну да, одеты вы достаточно тепло. Да и не такая сейчас стужа.

Автомобиль у священника был почти новый, и даже впотьмах в глаза бросался его ярко-красный цвет.