Губан заметался, пытаясь остановить это необъяснимое движение, но с таким же успехом он мог бы попытаться остановить луну в небе. Вот теперь в воде стал нарастать ужасающий грохот. Губану показалось, что он видит тонкие черные стрелы, впивающиеся в бока его народа. А потом они все исчезли. Все. Сдавленные вместе какой-то злой силой, тянущей их в небо. Губан отчаянно рванулся вперед, все еще не веря, что все эти тысячи, только что радостно плававшие вокруг, все до единого, исчезли без следа. Все, кроме него. Вода оглушительно рычала, но звук становился все слабее. Луна в шоке изумленно посмотрела вниз. Океан успокоился. Губан остался один.



Он не знал, сколько лун провел в поисках, прежде чем оказался здесь. Он был уверен, что смерть лежит в одной из щелей среди черных конусов, но не знал, как до нее добраться. Были дни, когда жар со дна не поднимался совсем, а в иное время накатывал яростными волнами, – но он был слишком далеко. А может, он уже притерпелся к здешним условиям. Ныряя, он больше не терял сознания. Вместо этого возникало ощущение, что его облизывает огромный горячий язык. Больно, но вместе с тем и приятно. Эта боль стала его постыдным удовольствием.

Несомненно, он заслужил смерть, только надо найти к ней другой путь. Можно, конечно, броситься на обломанный черный шип скалы и пронзить себя. Но если не получится убить себя сразу, рана привлечет акулу. И все же он трусливо обрадовался, когда шип втянулся, так что он не смог его найти. Губан смотрел на темные шпили вокруг, но видел только риф, покинутый давным-давно. Он проплыл много миль, от ярких шумных ярмарок на одном конце до унылых и пустынных регионов, где от древних коралловых городов остались лишь белые руины. Риф остался где-то там, в памяти, а он все бродил по просторам океана в поисках своего народа. Не обращая внимания на опасность, он все звал своих красавиц, своих рыцарей и оруженосцев, хоть кого-нибудь, кто бы его услышал. Он даже горестно призывал акул, чтобы пришли и схватили его, но ему суждена была другая мука – оставаться в живых.

И однажды он услышал незнакомый звук, словно лопнула какая-то перепонка между его слуховыми камерами. Далекий шум, грубое жужжание и стрекотание многих сотен тел. Инстинктивно Губан отшатнулся. «Дельфины, хищники», – подумал он. Их грубые голоса звучали почти на пределе его восприятия. Губан не знал, опасаться ему или радоваться.

15

Справедливость

Звук, который услышал губан, действительно издавала стая афалин. Деви категорически запретила упоминать даже имя Яру, но подробности о ее телесных повреждениях постепенно становились известны всем, и теперь каждая самка в стае знала, что Яру несколько раз изнасиловали. Также говорили, что эти четверо молодых отморозков не раз обижали и других членов стаи. Пересуды самок не стихали, возмущенный ропот нарастал, да так, что командиры звеньев временами не слышали собственных команд. Деви пришлось поговорить с господином Ку от имени всех самок стаи. Она не хотела, но отлично понимала, что, если этого не сделать, ее власти придет конец. С другой стороны, она не могла не думать о том, как враждебно воспримет подобный разговор владыка Сплит, чей сын был одним из преступников.

Лорд Ку выслушал ее с тяжелым сердцем. Малозаметные самки и раньше, бывало, подвергались насилию со стороны самцов, не способных содержать гарем. Это можно было считать естественными издержками поддержания власти. Но эти четверо изнасиловали одну из жен Первого клана, поправ священную мужскую иерархию, к которой они надеялись со временем присоединиться. А это уже вызов политической структуре общества. Значит, следовало устроить показательную порку.

Четверку окружили. Противореча друг другу, они всячески отрицали свою причастность к произошедшему. По их словам, они изо всех сил старались удержать вместе тупое стадо отстающих, но безуспешно.

– Почему «безуспешно»? – спросил владыка Ку, подплыв вплотную к ним.

Такие молодые, сильные… Жаль, что придется так поступить… Все молчали. Тишина длилась и длилась. Четверо наконец поняли, что на них сосредоточено внимание всей стаи.

– Я правильно понял, что вы были бы не прочь содержать мой гарем? Собрались захватить власть?

– Нет! – Четверо подростков только сейчас начали понимать, что происходит. Нет, ни в коем случае, они совершенно не это имели в виду, и вообще это все случайно получилось… Они приводили еще множество жалких оправданий, они уже не отрицали своей вины, они готовы покаяться… Они избрали неправильную тактику. Уж лучше бы они стояли на своем и продолжали все отрицать. А теперь… Теперь они видели перед собой молчаливую стену сородичей, причем подавляемая пока ярость самок была страшнее презрительного молчания самцов. В ответ на всеобщее осуждение четверо разозлились и начали жаловаться на несправедливость: дескать, они сильны и молоды, они могут стать владыками, так почему же им отказывают даже в таком невинном удовольствии, как удовлетворение своих сексуальных потребностей?

– Я благородного происхождения! – бушевал сын Сплита. – Я имею право на сексуальные привилегии!

Владыка Ку услышал негодующий гул самок, который Деви тут же подавила резким импульсом. Она-то прекрасно понимала, что справедливость висит на волоске: если жены разозлят владыку, он может и помиловать шалопаев. Некоторые самцы действительно обладали исключительными сексуальными правами, и только уважение к этой иерархии предотвращало насилие. Принадлежность к гарему была слабой защитой.

Деви покорно склонилась перед своим господином. Тут же ее примеру последовали остальные жены гарема, а вслед за ними и все другие самки стаи. Теперь все самцы видели, что они всего лишь смиренно молят о справедливости. Деви оставалась в позе покорности до тех пор, пока не почувствовала, что нервное состояние ее господина пришло в норму. Он знаком дал ей понять, что она может расслабиться. Деви выпрямилась, и все самки вслед за ней вернулись в обычное положение. Они только что подтвердили господство владыки Ку и напомнили ему, что его обязанность – защищать их.

Четверо молодых самцов недовольно загудели от такого неожиданного поведения. Обычно самки дрались, кусались и боролись за самых сильных самцов. Они никогда не действовали сообща. Деви использовала довольно хитрый трюк, который владыка Ку мог бы раскусить, но они хорошо сработали и выглядели вполне невинно. Затем они потеряли контроль над дыханием. Все увидели, как они продувают дыхала и опускают грудные плавники. Эмоции взяли верх – они не могли скрыть того, что готовятся к битве, и это решило их судьбу.

Владыка Ку неторопливо проплыл мимо каждого из нарушителей и сделал зубами глубокие царапины на их мордах. Это был знак безопасности для самок гарема и одновременно позорная метка. Она покажет любому, что ее носитель оскорбил господина. По толпе самок пронесся торжествующий ропот. Четверке отомстили за наглый разврат и хвастовство, за жестокость, с которой эти отморозки лупили совсем зеленую молодежь. Ропот сменился щелчками, прокатившимися сначала по Первому гарему, а потом и по всем остальным. Насильники Яру и убийцы ее детеныша на всю жизнь получили позорную метку. И снова Деви, склонившись, заставила свой гарем замолчать. Вскоре замолкли и другие гаремы.

Владыка Ку еще не закончил.

Дождавшись тишины, он, не торопясь, внятно отщелкал:

– Вы, четверо, ссылаетесь на привилегии, оправдываетесь похотливыми желаниями, забыв о верности и дисциплине. Тем самым вы оскорбили всех воинов, которые не подвергают приказы сомнению, тех, кто отдал жизнь за безопасность перехода стаи. Владыка Сплит, твой отец и мой заместитель, несет на себе знаки своей доблести. А ты позоришь его.

– Нет! – сорвался сын Сплита, прежде чем успел подумать. – Ты никуда не годишься, ты слишком старый! Нам нужны новые пути…

– Вот ты их и отыщешь, – владыка Ку гневно выгнул тело, и вокруг его глаз запульсировала старая рана. – Поищи эти новые пути на просторах океана. – Спинной плавник владыки резко выпрямился и замер неподвижно. – Ведь ты изгнан.



Поначалу четверо преступников насмешливо захихикали. Это что же, их изгоняют только за изнасилование и смерть какого-то недомерка? До них еще не дошло. Они все еще не верили в тяжесть приговора, но стая быстро объяснила им, что шутки кончились. Их принялись толкать и колотить, направляя к обрыву. Толпа торжествующе жужжащих самок следовала за ними, когда четверке пришлось выплыть из лагуны, все еще вызывающе брызгаясь и плескаясь. Они нагло свистели в ответ на оскорбления, словно отправляясь на охотничью вылазку; они грозились вернуться и отомстить за оскорбление. Конечно, они же сильные, вот их и прогоняют! Самки оскорбительно гудели в ответ, но Деви молчала. Владыка Сплит быстро проплыл мимо, всем своим видом демонстрируя ненависть к ней. Она видела, как он дошел до края лагуны и остановился. Она знала, что он слушает последние хвастливые выкрики любимого сына, замирающие в бескрайних просторах.



Все еще кипя от ярости, избытка адреналина и неверия в такой неожиданный исход их шалости, четверка уходила в океан. Им попадались косяки дневных рыб, и они, совершенно не испытывая голода, набрасывались на них. Они словно пытались доказать, какими бы славными охотниками они могли бы стать, если бы им только дали шанс проявить себя. Они подначивали друг друга, издеваясь над полученными шрамами, передразнивали Первую жену, шутливо (пока еще) боролись за господство в их маленькой общине, когда вспомнили вдруг выражение глаз Деви.

Она молча наблюдала за тем, как решается их судьба, а на самом деле именно она ее и определила. Четверка не сомневалась в этом, как не сомневалась и сама Деви, принимая решение, беря на себя ответственность. О, они, конечно, сильны! Но они прекрасно помнили разговоры о том, как эта самая Первая жена удерживает контроль над гаремом и над всей стаей. Все знали, что владыка Ку ничего не предпринимал, не посоветовавшись с ней. А что будет, если она исчезнет? Или будет ранена? Этот владыка без нее – ничто. Просто до сих пор об этом не думали. Самки лицемерны, от них никакого толку. Все же видят, что владыка Ку постарел, что тело его покрыто болезненными язвами, и с каждым днем их становится все больше. Так, выходит, их изгнали только за то, что они сказали правду?!

Но по мере того как они уходили все дальше от лагуны, мятежные мысли сменялись беспокойством. Белый риф остался далеко позади, они уже оказались на самом краю владений афалин. Дальше начинались впадины и подводные горы. Изменение течения подсказывало, что впереди жуткие черные конусы, которые кое-кто звал вершинами. Четверо шли довольно глубоко, не подозревая, что они приближаются к миру океанских демонов. Но прежде чем они осознали эту мысль, выяснилось, что они здесь не одни.

Странное и восхитительное существо двигалось в том же направлении, что и они, и это зрелище привело их в приподнятое настроение. Это была фугу, или иглобрюх; от ее психоактивного яда афалины ловили невероятный кайф. Они вообще любили все, что вызывало кайф, если оно не убивало, конечно. А случаи с передозировкой той же сарпы бывали. Так что рыба фугу считалась редким лакомством. Ее веселящий тетродотоксин пользовался бешеным спросом, так что афалины повывели всех фугу в своем ареале и слишком поздно спохватились, что надо бы сохранить хоть несколько особей на развод.

И вот Океан преподнес им утешительный подарок! Толстая испуганная самка старалась уплыть, но куда там! Четверка разом забыла обо всех своих бедах, быстро догнала фугу и начала дразнить, щелкая челюстями. От испуга рыба выпустила приличную дозу яда, и дельфины закувыркались, отпихивая друг друга, чтобы проплыть через самую середину наркотического облака. При этом они широко разинули рты, чтобы яд проник как можно глубже. Потом стало весело, фугу начали подкидывать и подталкивать к поверхности.

Губан прятался в тени самого большого конуса, лениво поворачивая огромное тело из стороны в сторону, ловя угасающие выдохи жерла вулкана, когда услышал вульгарное кудахтанье – и единственный испуганный крик. Кричала самка. Одна. На его территории. Кудахтанье становилось все громче и резче, дельфины хохотали. Враги хохотали! Судя по акценту, к нему пожаловали самые худшие из них – афалины. Если губаны попадались им на глаза, афалины затевали свои мерзкие игры, делали вид, что позволяют губанам бежать, но кончалось это всегда плохо.

В глубине тела губана родилось угрожающее рычание. Спинной плавник налился силой и поднялся тяжким боевым знаменем. Он пересчитал кудахтающих – четыре самца. Шансы так себе. Зато ярости в нем скопилось в избытке, а тут есть возможность потратить ее с пользой. Тело губана примерно на треть короче дельфиньего, зато здоровенные зубы крепостью не уступают кости или камню. Его громкий рык, бывало, оглушал сразу нескольких рыб. Куда принесло этих головорезов? Это его родная вода, их надо прогнать. Губан подождал, пока вопли фугу не сместились поближе к шипастым поверхностям конусов – там чувствительной шкуре дельфинов достанется, затем, распустив плавники и оскалив зубы, вырвался из тени.

Продолжая подбрасывать раздувшуюся фугу, то и дело подныривая под остатки облачков выпущенного ей токсина, четверо афалин сначала даже не заметили его. А вот фугу углядела его сразу, начала вращать глазами и тем самым предупредила своих мучителей. Они были под кайфом, поэтому сначала подумали, что яркие цвета и огромные размеры Губана – это такая забавная галлюцинация. Потом они отвлеклись, заметив, что их пенисы пришли в возбуждение из-за наркотика, и это привело их в еще больший восторг.

Разъяренный подобным легкомыслием, Губан бросился вперед и протаранил мордой ближайшего из них. Огромный пузырь воздуха вырвался из дыхала дельфина, а троих его приятелей еще больше позабавило то, как он пускает пузырьки. Губан озадаченно посмотрел на противника. Наверное, он вложил в удар маловато силы. Ладно. Следующему достался удар поосновательней, да еще яростный укус в ближайший плавник. Губан ощутил, что его зубы сомкнулись, то есть он прокусил плавник насквозь. В ответ раздался радостный визг. Он бросался на них, раздавая укусы направо и налево. В одурманенном мозгу четверых афалин возникло видение напавшей на них разъяренной стаи, и они бросились на поверхность.

Губан посмотрел им вслед. Длинные темные силуэты дельфинов на фоне поверхности напомнили ему что-то другое. Он вспомнил крики своих сородичей. Губан боролся, Губан устал…

– Сюда, сюда, ко мне, на помощь! – кричала фугу на вульгарном телеостейском[14] языке, понятном большинству рыб.

Губан не понял, как ее занесло в святилище на вершине. Над собой он заметил хвостовые плавники и какие-то рыскающие рывки афалин, а вода приобрела коричневатый оттенок. От ярости губан пришел в себя. Эти твари испражнялись прямо над его домом! При этом они переругивались на своем гортанном диалекте, и он узнал звук, означающий «месть». Он ринулся сквозь отвратительную взвесь, он был готов драться дальше, но четыре дельфина уже уходили.

Глаза Губана вытаращились от гнева, сердце забилось быстрее. Но четыре дурака держали путь куда-то в просторы, подальше от родных вод. Навигационное чутье подсказало Губану, что там нет их стаи. Тогда он послал вслед афалинам проклятие с пожеланием всяческих бед в океане, после чего вернулся в свои владения. Именно их он защищал только что, значит, это его воды! Ах, да, фугу! Надо ее выселить.

Медлить с этим не стоило. Эта дура сдулась, и теперь от ее театральных воплей дрожали окрестные скалы. Губан не испытывал сострадания вообще ни к кому и уж тем более к этой фугу. Ошибочно посчитав ее самкой своего племени, он рисковал всем, а теперь эти хамы-афалины могут привести с собой других. От прежних мыслей о самоубийстве не осталось и следа, губан решительно не настроен был становиться пищей для каких-то дрянных млекопитающих. Он уперся взглядом в существо, по чьей вине только что случилось сражение, и, чтобы подчеркнуть свою враждебность, огрел ее плавниками. При этом у него возникло странное ощущение на коже, как будто он царапал бока о рифовый песок или проплывал сквозь заросли жгучих актиний.

Но здесь не было актиний и уж тем более рифового песка. Да, в бою он всегда ощущал прилив тестостерона под кожей, но тут было что-то другое. Губан почувствовал… сексуальное возбуждение. Он хотел, чтобы фугу убралась как можно скорее, чтобы укрыться и поразмышлять над этим немного. Он не мог расслабиться и думать, пока она здесь. А фугу делала вид, что не видит в нем красавца-самца, наделенного массой других достоинств. Она пыталась спрятаться.

– Убирайся! – проворчал он на телеостейском языке. Наверное, он здесь подходил больше, нежели родной для него изящный рифовый диалект. – Пошла вон! – А его гениталии тем временем определенно оживились. Неужели снова пришло время Нерестовой Луны? Неужели он так долго бродил?

– По-моему, ты растерялся, – сказала она лукавым голосом, принимая нормальные размеры. – Но ты же знаешь, я самая ядовитая рыба в океане. Ты такую пробовал? Неужто тебе не любопытно?

Губан не ответил. Чувство, возникшее в теле, никак не было связано с ее токсином. Он ежился, извивался из стороны в сторону, как будто стараясь стряхнуть с себя морок. Ему не было плохо, скорее наоборот. Выигранный бой с четырьмя самцами-афалинами придал ему энергии.

– Не заморачивайся, – посоветовала она, осматривая, нет ли повреждений на ее плавниках. – Я же вижу, что возбуждаю тебя. Меня все хотят. Это так утомительно… Везде одно и то же.

– Ну и вали отсюда! – рявкнул Губан. – Это мой дом, а не твой.

– Ты все еще не понял, как тебе повезло! – огрызнулась она, словно они принадлежали к одному племени. – Ты уже мой… – Она замолчала и уставилась вверх. Губан знал, что ничего она там не видит. До ближайшего конуса было далеко, а вода здесь не очень-то прозрачная.

– Где твой риф? – спросил он. – Ты не видела кого-нибудь из моих сородичей?

– Да ушла я оттуда, а твоих не видела, – как-то отстраненно сказала она, все еще глядя вверх и пытаясь остаться на месте. – У меня был великолепный риф, не то что эта свалка.

– И у нас был очень хороший риф, – против воли грустно сказал Губан. – Мой народ любил его.

– Ну, мое-то место было покруче всей вашей нелепой иерархии. Я жила на таком рифе, который чистил воду как настоящая водоочистная станция, если ты, конечно, знаешь, что это такое.

– Знаю. Ну и что? – Губана раздражал этот никчемный разговор, в который его вовлекли против воли.

– А потом кораллы заснули, – терпеливо продолжала она, – а все, кто жил на рифе, оказались бездомными. Многие умерли. Пожалуй, я здесь останусь. А то что-то устала…

– С какой стати? – взбеленился Губан. – Это мои владения.

– Ничего. Поделишься. Теперь и мои будут. А хочешь, убей меня. Мне все равно. – Она повернулась, чтобы лучше видеть его. – Там у нас было несколько таких, как ты, только цвета совсем другие. Что у тебя такое с хвостовым плавником?

Только теперь, когда она спросила, Губан понял, что непонятные ощущения действительно исходят от основания его хвоста. Именно оттуда поступали энергетические сигналы, пронизывающие все тело и достигавшие кульминации в голове. Как будто солнце освещало эту часть его тела. Несмотря на свои огромные размеры, он попытался обернулся, чтобы увидеть собственный хвост, и засек вспышку розового цвета.

– Этого раньше не было, – растерянно сказал он.

– Ну-ка, расскажи поподробней, – заинтересовалась фугу. – Знаешь, в последнее время со многими происходят разные странные изменения. Я много повидала на нашем рифе. Меня трудно удивить. Самцы становятся самками, самки – самцами, туда-сюда… Но ведь никто этого не хочет, правда? Полагаю, ты не один такой. Не очень-то удобно. На празднике Нерестовой Ночи с твоей внешностью делать нечего…

Губан рассердился и одновременно огорчился тому, как небрежно она назвала Великую Нерестовую Луну «праздником». Годовщина его катастрофы.

Губан задергался. Ему хотелось избавиться от навязчивых сексуальных мыслей, хотелось перестать думать о своей потере. Фугу говорила что-то еще, но он уже опускался вниз, туда, откуда веяло горячим, враждебным и темным.

Прижавшись кожей к блестящей шероховатости черной вулканической колонны, Губан дал волю фантазиям. Он чувствовал тайную дрожь, затем вспышки жара. Сначала самка, потом доминантный самец… – он был одним, потом другим, потом обоими. Он представлял себя наблюдающим, умирающим, поедающим, съеденным. Он спустился дальше, где жара остановила все мысли.

16

Две миссии

Волны швыряли израненное тело Гугла в открытом океане, уже далеко от грязной маленькой гавани его заточения. Хорошо, что сознание в нем едва теплится, иначе сильнейшие ожоги и многочисленные ушибы приносили бы немалые мучения. Нырять Гугл даже не пытался, все равно его выталкивало на поверхность, а здесь хотя бы можно дышать. Беспорядочный плеск волн и боль рано или поздно достучатся до его сознания.

С девятилетнего возраста Гугл, как и все другие морские животные, включенные в программу военных испытаний, ежедневно получал особый фармацевтический коктейль. Компоненты подбирались индивидуально для каждого. А назначение состояло в том, чтобы повысить выносливость, устойчивость к боли, а специально для Гугла как одного из самых крупных самцов делался акцент на изменение поведения, учитывающего специфику окружающей среды. Другими словами, хотя он и не был физически кастрирован, тестостерон в его теле подавлялся химически, чтобы сделать его послушным в условиях бассейна. Амфетамины и стероиды поддерживали его активность, а бензодиазепины и антидепрессанты – психическую стабильность.

Все афалины, участвовавшие в программе обучения, отличались умом, но на их фоне Гугл выделялся темпераментом. Он быстро научился подниматься из воды, едва заслышав шаги по мосткам. Людям это нравилось, и они давали ему больше рыбы. Но дело было не в еде, хотя и в ней тоже. Гугл давно подсел на наркотики.

Его влекла прежде всего ежедневная доза, едва заметный укол в нижнюю вену правого грудного плавника. Он давно понял: если к нему приходят пораньше, значит, предстоит длинный рабочий день, а если придут поздно, после трудного дня, проведенного на работе в состоянии сильного возбуждения, и часто с головной болью от постоянного шума, то укол приглушит ощущения и поможет восстановиться. Его молодой наставник никогда не жаловался, но Гугл любил его именно за то, что ощущал в нем такую же тоску, которая жила глубоко в нем самом. Но тоска сразу убывала, когда они оказывались вместе. А еще Гугл обладал развитым чувством ответственности и старался не огорчать наставника, выполняя поставленные им задачи с максимальной отдачей.

Они вместе переехали на новое место работы, долго летели, прежде чем оказались в новом океане. Здесь им предстояли новые, куда более серьезные игры. Как и все другие боевые дельфины из спецкоманды морских млекопитающих, он с тревожным визгом вынырнул из забытья, вызванного тяжелыми транквилизаторами, в большом бассейне на авианосце. Всем тут же ввели препараты для стабилизации состояния. Доза оказалась ударной, поскольку предстояла ответственная операция, и самочувствие животных было решающим фактором.

Никому из боевых дельфинов не дали адаптироваться к новым условиям. Ожидая в своем узком отсеке бассейна, Гугл почувствовал растущее вокруг него напряжение. Отовсюду звучали голоса новых людей. К тому времени, когда появился его наставник, Гугл уже едва сдерживал кипящую в нем энергию. С помощью лебедки его достали из бассейна и поместили в шлюзовую камеру. Он понял, что, хотя База и другая, их все равно будут готовить к играм. Пока на нем застегивали тяжелую неопреновую сбрую, Гугл сообразил, что предстоит работа. Наставник хотел, чтобы Гугл отправился на поиски определенного корабля. Гугл понял, что молодой наставник чем-то сильно опечален, и попытался заглянуть ему в глаза, издав серию характерных щелчков, всегда вызывавших у наставника улыбку. Но в тот день его человек не хотел смотреть Гуглу в глаза.

Его тело подбрасывают высокие волны, и мозг почти улавливает ритм океана. Буря стихает. Разум Гугла готов воспринимать реальность, но боль заставляет его нырнуть обратно в глубины памяти.

В тот раз его спустили на воду в обычной стропе, в которую он умел возвращаться. Он не заметил, как стропу подняли, потому что уже нырнул и плыл довольно глубоко, стремясь побыстрее выполнить задание: прижать груз, укрепленный на привязи, к цели. Он делал подобное много раз, но сейчас вода была грязной, а наверху много шума. Гугл достиг борта нужного корабля. Он занял положенную позицию и почувствовал, как магниты прижались к стальному корпусу. Он начал извиваться, чтобы сломать стопор и освободиться, но магниты на этот раз оказались намного сильнее тех, с которыми он упражнялся раньше. Он застрял. Изнутри груза шла небольшая вибрация. Гугл понял: что-то пошло не так. Он рванулся, и тело, накачанное стероидами, вырвалось на свободу. Теперь можно было возвращаться. Он помчался на Базу.

Позади взорвалась морская мина. Море вздыбилось, а потом рухнуло пылающим хаосом. Акустический удар заставил воду грохотать, с визгом пролетали осколки металла. Гугл, уходя от обломков, вынырнул прямо посреди огромного горящего пятна – горело топливо. Его неопреновая сбруя тоже загорелась, пламя лизало кожу, и когда он снова ушел под воду, расплавленный пластик впился в кожу. Гугл продолжал плыть изо всех сил и вышел на Базу, окутанную черным дымом. Наверху кричали. Никто не ждал его возвращения. Стропы лебедки все еще висели над водой, но намного выше, чем обычно. Гугл прыгнул, целясь в ложе подъемника, и закричал от боли, когда его обожженная кожа коснулась металлической рамы.

Позже, когда корабль кое-как выбрался на чистую воду, его нашли и поначалу решили, что он умер от ран. Только собравшись вырезать чип транспондера, люди поняли, что дельфин жив. А дальше началось его путешествие.

Найти Базу. Это было первым правилом, которому учили команду морских млекопитающих, и когда Гугл в очередной раз пришел в себя, он сразу вспомнил об этом. Его нервная система шла вразнос, биологические часы показывали, что очередная доза наркотиков запаздывает. Даже здесь, посреди совсем другого океана, за тысячи миль от людей, знающих его потребности, Гугл почувствовал, как непроизвольно поднимается правый плавник в ожидании укола. Он очень опасался, что укола не будет, жуткий страх парализовал волю; если бы вокруг был привычный бассейн, он принялся бы биться головой о его стенки. Он хочет в свой бассейн! Он хочет укол! Остатки фентанила в крови вот-вот закончатся. Начинается агония.

Гугл на поверхности, но не может контролировать дыхание, его дыхало судорожно открывается и закрывается, внутрь попадает вода, и он погружается. Он кашляет и задыхается, соленая вода хлещет обожженную трахею новой болью. Это приводит его в чувство, и он с натугой осознает, что его окружает пустое рабочее пространство. Здесь не на что смотреть, здесь нет никакой работы, но сразу понимает, что это какое-то другое место. Вода другая. И он другой. Болит все тело, боль потоками омывает его со всех сторон. Спина помнит горящую сбрую, но сейчас-то сбруи нет… От нее остались багровые рубцы, которые теперь уже не успеют превратиться в белые шрамы.



Его несет и покачивает океан. Гугл никогда не ведал таких душевных мук от потери смысла существования, но зато это отвлекает его от боли. Можно нырять в каком угодно направлении – на Базу все равно не вернуться. Сгинул целый мир. Гугл ныряет и попадает как раз в слияние двух морских течений. Это любопытно. Одно течение кажется ему предпочтительнее, и он выбирает направление, которое оно предлагает. Вдруг оно приведет его на Базу? Найти Базу. Вдалеке, на самом пределе слышимости, он улавливает знакомый звук корабельных двигателей. Вот оно! Нашел! Это течение то, что нужно. Но звук удаляется. Должно быть, База движется. Надо ее догнать, пока он слышит звук. Гугл бросает свое тренированное тело вперед, пытаясь не потерять направление. Он как-то отстраненно наблюдает за своим телом, но сейчас главное – скорость. Паники больше нет. Он сможет закончить миссию.

База продолжает двигаться. Чтобы определить ее место, Гугл запускает свой гидролокатор. Больно, очень больно, но зато размытое пятно корабля вырисовывается вдали. Гугл вспоминает лицо своего наставника и плывет еще быстрее. Сердце может не выдержать, ну и пусть…



Полосатик совсем вымотался. Огромный горбатый кит шел традиционным морским путем, шел и пел целых три дня, пока циклон все не испортил. Некому было вслушиваться в детали песни. Когда-то Полосатик очень строго относился к своему исполнению. Он решил, что должен еще раз спеть все целиком. Если не сформулировать точно свои предупреждения, оставить их расплывчатыми из-за собственной лени, какое-то путешествующее семейство китов может столкнуться со смертельной опасностью. Судоходные пути, о которых предупреждал Полосатик, в этой части океана пересекались с двумя древними китовыми тропами. Это опасно. Если задержаться здесь надолго, можно и погибнуть.

Полосатик изрядно проголодался, потому что, начав песню, он уже не делал перерывов на еду. Дважды исполнив всю композицию, он ослабел от голода и отчаянно хотел покинуть этот мрачный край смерти и воспоминаний. В ежегодном плавании по океанскому кругу ему попадалось все больше сетей; соответственно и трупов в них становилось все больше. В сети попадали не только киты. В них оказывались даже мигрирующие акулы, они так и висели в сетях неподвижными бревнами. Шли годы, но Полосатик не мог и не хотел привыкать к боли и страданиям. Они только укрепляли его решимость. Каждая новая смерть причиняла ему боль, каждая потраченная впустую жизнь имела значение, и он пел на последнем дыхании, пытаясь защитить свой народ. Голод напомнил ему, что он все еще жив и напрасно потворствует одиночеству. Вот оно и взяло над ним верх.

У него больше не было сил сдерживать собственное горе. Мир переполняла боль, и он не знал, что еще может сделать. Только петь свою песню. И хоть бы знать, что кто-нибудь ее слышит. Но пока он плывет, одиночество не так сильно одолевает его, а пока он поет, он думает о своих родичах, которым, может быть, поможет его песня-предупреждение. Может, он потому и один, что песня удалась и все разбежались. Он хотел так думать, но иногда, когда уставал, начинал опасаться, что одиночество сведет его с ума. Горбач страстно хотел пообщаться хоть с кем-нибудь из своих, хотел, чтобы его узнавали, хотел путешествовать, петь, играть и есть, а больше всего – спать с кем-то близким. Он очень хотел стать членом семьи, так хотел, что это желание иногда заставляло его умолкать посреди песни. Это желание становилось все неотвязнее, как стук собственного сердца, и в конце концов он вознамерился включить в песню и его.

Подумав, кит решил, что выразит это паузой, моментом тишины, совершенно неожиданным среди криков и гула, зато созвучным любви, силе и боли его огромного духа. Сам океан надоумил его преобразить песню. Мало предупреждать об опасностях – он сам, именно он лично, должен свидетельствовать о них. Поначалу задача показалась ему невыполнимой, но потом он понял, что в тишине есть свои волны, как и в звуке. Молчали сети и молчали погибшие в них. А потом вновь звучала песня, и тогда предостережения становились более весомыми и лучше передавали его ярость. Диапазон звучания становился шире, и хотя никто по-прежнему не отвечал ему, ни один самец, как бы далеко он ни был, ни одна самка, обещающая блаженство одним своим присутствием, кит нашел в своей работе новый смысл. Он решил задержаться возле небольшого архипелага, расположенного посреди певчих троп. Это вовсе не означало отказа от миссии или конца путешествия. Он просто захотел отдохнуть здесь, поскольку в архипелаге обитали две стаи дельфинов, а они все-таки родичи, хотя и отдаленные. Хоть какая-то видимость семьи…

Он уже почти дошел до конца второй полной версии песни, когда ус с одной стороны его морды дрогнул. Приближалось что-то… или кто-то? Не прерывая песни, горбач повернулся. Прямо на него несся один-единственный дельфин-афалина. Полосатик посторонился, иначе странный дельфин мог бы врезаться ему в бок и повредить себе что-нибудь. Но тот притормозил и проплыл вдоль большого китового тела, бешено извиваясь и щелкая, как безумный. Кит много странствовал, но этих звуков не понял.

Что скрывать, Полосатик даже рад был прервать на время свою песнь, чтобы рассмотреть дельфина получше. Самец, один, без стаи, большой и сильный. И тут кит заметил страшные раны на его теле. И сразу стали понятны тревожные вибрации в голосе одинокого скитальца. Он явно пытался что-то сообщить, но кит ощущал только гневные интонации. И в этот момент дельфин рванулся вперед и протаранил его. Полосатик чуть не рассмеялся, но тут же сообразил, что дельфин в беде, и притом в большой. Им владел ужас. Кажется, он потерял рассудок.

А Гугл не мог простить себе ошибки. Пятно на сонаре, которое он преследовал, оказалось вовсе не Базой, а вот этим несуразным существом. Он никогда не видел таких. Оно притворилось Базой, обмануло его и заставило уйти так далеко от того места, где могла быть настоящая База, что теперь ему уже не вернуться туда. Гугла ошеломило это огромное существо, но сильнее он сокрушался из-за своей ошибки. Ведь он думал, что нашел Базу. Никогда раньше ему не приходилось всерьез нападать на кого-нибудь, такое всегда оказывалось либо игрой, либо испытанием, но теперь Гугла переполняли ярость и горе. Он хотел только укол, хотел, чтобы его мучения кончились. Он кричал, как будто кит мог помочь ему. «Работа!» Он выкрикивал это заклинание так, словно оно могло превратить незнакомый океан в привычный, в тот, который он знал. Удар в китовый бок отнял у него последние силы, сердце билось в сумасшедшем предсмертном ритме. Дыхало открылось, вода хлынула внутрь, и Гугл начал тонуть. Он смутно чувствовал, что его поднимали. Оказавшись на поверхности, он отчаянно кашлял и задыхался, бессознательно опираясь на огромный плавник Полосатика, осторожно его поддерживавший. Сил шевелиться не осталось. На миг ему показалось, что он оказался в надежных постромках у себя на Базе. Наверное, он выполнил миссию. Теперь можно отдохнуть…



Полосатик думал, что делать дальше. Он держал Гугла на поверхности, достаточно высоко, чтобы тот свободно дышал, но так, чтобы его обожженное тело оставалось в воде. Дельфин снова и снова выкрикивал один и тот же звук, и его страдания напомнили горбачу о том, как кричали маленькие китята, думая, что потерялись. А потом приходила мать, пела им негромкую колыбельную, и они быстро успокаивались. Кит решил сделать так же. Он вспомнил песню, которую пела ему мать, содрогнулся от утраченной навсегда любви и запел. Через некоторое время маленький дельфин перестал дергаться возле его плавника. Полосатик было подумал, что песня его успокоила, но тут дельфина начали бить конвульсии. Гигант прислушался и понял, что того мучают усталость, боль и голод. Сначала ему нужен сон, без отдыха он умрет, но было что-то еще. Горбач настроился поточнее, чтобы почувствовать мозговые волны маленького сородича. То, что он понял, поразило его. Невозможно было представить то, что мучило это существо. Казалось, дельфин боролся с собственным разумом, и, несмотря на то что животное было маленьким, киту стало больно удерживать контакт, объединивший их сознания. Можно было бы попробовать еще одну вещь… Она либо убьет страдальца, либо вылечит. Кит оставил колыбельную, убедился, что дельфин в безопасности, а затем из самой глубины своего существа выдал определенным образом модулированный вой. Он был долгим и медленным, как волны, плывущие от одного дальнего берега через океан к какой-то далекой цели. Долгая пауза… и он снова взвыл.

Тот же самый звук когда-то слышала Эа. Он разносился по океану болью, любовью и тоской. Он пронизал каждую клетку тела Гугла, особенно сильной оказалась пауза. Дыхание афалины остановилось. Кит ощутил, как напряжение покидает тело дельфина. Так. Он убил его, единственное существо, которому довелось услышать его песню. Но Полосатик еще не успел обрушиться на себя с упреками, как Гугл сделал глубокий вдох, а потом его дыхало мягко закрылось. Очень осторожно горбач опустился под воду, продолжая надежно поддерживать маленького дельфина плавником. Кит терпеливо ждал, вслушиваясь в чужое дыхание, фиксируя даже крошечный момент переключения работы полушарий мозга, одинаковый для всех китообразных, будь то огромный кашалот или маленький дельфин. Он слушал. Дельфин снова дышал. Он самостоятельно поднялся к поверхности. Дыхало снова открылось. Но кит не поверил, что тот в одиночку сможет справиться с тяжелой работой. Он погрузил афалину в глубокий исцеляющий сон. Так киты обычно заботились друг о друге во время болезни или горя. Если имелась надежда на выздоровление, стадо поддерживало родичей на поверхности, пока к ним не возвращались силы. Если же этого не случалось, они позволяли своему возлюбленному собрату кануть в океанские глубины и обрести единство с океаном.

Сердцебиение пациента замедлялось, восстанавливало утраченный ритм. И тут кит понял, в чем ошибался. Его песня не только для его народа, он должен петь для всего океана. И кстати, надо бы поесть.



Конечно, он ворчал, но при этом оставался прилежной нянькой. Обычно после завершения своего песенного цикла он сразу же засыпал, стоя вертикально в воде метрах в десяти под поверхностью. Проснувшись, на этот раз он собрался, как обычно, отправиться на поиски еды. Но как же он уйдет? Его пациент может запросто утонуть. Он ввел Гугла в такой глубокий транс, что дыхание дельфина стало намного реже, чем в обычном состоянии, даже чем в состоянии обычного сна. Но терпение являлось врожденной добродетелью крупных китообразных, и поэтому Полосатик просто ждал на поверхности, а чтобы не терять время даром, решил поразмышлять над своей песней.

Долгая кочевая жизнь обеспечила ему знания о многих обитателях океана, но сейчас он сосредоточился только на себе подобных. Помнится, когда ему попалась компания горбачей-холостяков, их беззаботное настроение удивило Полосатика. Они, в свою очередь, удивлялись и не понимали мрачности гостя. Убедившись, что раненый дельфин безопасно пристроен между его плавником и боком, кит решил повременить с едой и запел. Он не хотел петь о неприятных вещах, но выбора не было, он обязан говорить правду и предупреждать всех, кого сможет. Развеселые холостяки держались за свой крошечный клочок океана, распевая одни и те же отрывки песен о счастливых путешествиях, о которых сами они понятия не имели. Он ушел, потому что считал это бессмысленным, к тому же ему не нравился их фальцет. И лишь теперь ему пришел в голову вопрос: а почему там не было ни малышей, ни стариков, ни самок? В его семье молодых самцов иногда отправляли большой компанией, чтобы они играли в свои буйные игры где-нибудь подальше. Может быть, с их семьей случилось что-то из того, о чем он пел? Ведь жили они недалеко от песенной тропы? Может быть, они были слишком молоды, когда потерялись, и голоса у них так и не успели стать полноценными? Может, потому они и поют детские песенки детскими голосами? Просто не хотят забывать детство?

Стон понимания, который испустил Полосатик, разбудил Гугла. Он проснулся, но пока не двигался, пытаясь понять, почему он лежит, опираясь на чей-то плавник. В глубине тела его спасителя перекатывался глухой рокот, но никакой угрозы Гугл не ощущал. Это было почти как на Базе.

Гугл немножко подумал об этом, без паники, без сопротивления. Тело болело по-прежнему, но теперь физическая боль стала терпимой, а душевная и вовсе ушла. Даже мысль о том, что от Базы его отделяют, возможно, тысячи миль, не погружала его в беспросветную тоску. Сил явно прибавилось. Продолжая спокойно дышать, он нашел то место на правом плавнике, куда обычно делался укол. Он подумал о нем, но не почувствовал неистовой жажды наркотика. От кита шла надежная волна энергии, и она поддерживала его дух так же уверенно, как колоссальный плавник поддерживал его тело на поверхности. Гугл не знал, что с ним обращаются как с детенышем, поскольку не помнил детских ощущений. Он родился в неволе, его мать была родом из океана, но заточена в аквариум, в котором потом сошла с ума. Его вскормила дельфиниха, родившаяся, как и он сам, в неволе. Незадолго перед тем у нее случился выкидыш, и ее оставили, чтобы она кормила других. Ничего этого Гугл не помнил, но в нем проснулась детская жажда любви и близости. Гугл не понял, почему его колотит дрожь. Полосатик тоже не понял, но, как всегда в ответ на сильное чувство, запел.

На этот раз тон песни был более мягким и таким низким, что Гугл понял: кит поет только для него. Вокруг него словно воздвигли защиту, а через песню он прикоснулся к любящему сердцу кита. Теперь Гугл понимал своего спасителя даже лучше, чем людей на Базе или своих собратьев по команде. Этот гигантский почти-дельфин, покрытый морскими ракушками, уверял его, что здесь семья Гугла, здесь его стая, все в порядке…

Гугл слушал и пытался проникнуть в смысл песни. Горбач ощутил, что связь порвалась, и перестал петь. Дельфин соскользнул в воду и смог нырнуть. Полосатик осторожно последовал за ним, наблюдая, как маленький дельфин обследует его тело. Дельфин выглядел намного лучше, чем раньше, и кит почувствовал глубокое удовлетворение.

– Кин… – щелкнул Гугл на старопелагеальском и сам себе удивился.

Полосатик тоже был немного удивлен, но понимал, что целительный сон, в который он погрузил дельфина, обладал разными свойствами.

– Кин, – щелкнул он в ответ. – Где твоя стая?

Стая? Снова это непонятное слово. Гугл не знал, что это значит, но был сильно взволнован самой возможностью общаться с этим грандиозным существом размером с корабль.

– Стая. Твой народ. Те, кого ты любишь. – Кит был рад, что удалось спасти жизнь этому малышу, но теперь надо бы поесть. А еда на глубине…

Гугл внимательно выслушал щелчки кита и обдумал. Не сразу, но он все же понял, о чем тот спрашивал. От волнения он закрутился в воде, как несмышленыш.

– Антропы! – щелкнул он. – Кин, люди, антропы!

Он услышал сам себя и понял, что говорит. Это взволновало его не меньше, чем укол в плавник. Но только это было намного лучше, потому что сейчас он пребывал в полном сознании. Он сделал несколько движений, проверяя работоспособность тела, и убедился, что хотя боль и не ушла совсем, но ее вполне можно выносить. И ему тут же еще сильнее захотелось вернуться к своим антропам, к своей стае, к своему народу.

– Стая! – возбужденно защелкал Гугл. – Стая – это База! Найду Базу – найду стаю! Они меня ждут.

– База? – Полосатик не понял. – Впрочем, если ты поторопишься и пройдешь по старым тропам до того, как придут корабли, наверное, ты найдешь свою стаю. Корабли ты услышишь издалека!

– Корабли? – Гугл почувствовал, как напрягся кит при упоминании кораблей. – Да, да, корабли!

Этот дельфин наверняка слышал звуки кораблей; как бы он оказался посреди океана, ни разу не встретив корабль?

– Корабли! Они очень опасны! И вообще нам надо идти, я должен предупреждать. – В доказательство кит пропел небольшой фрагмент из своей песни – уродливое повторяющееся рычание двигателя, разносившееся на многие мили.

Гугл пришел в восторг.

– Да! Где я могу их найти?

Полосатик не верил своим ушам. Дельфин жив, но, похоже, потерял рассудок.

– Корабли убивают нас. Не надо…

– Корабль – стая! Корабль – База!

– Что ты несешь? – рассердился кит. – Нужно уходить отсюда. Мы умрем, если останемся. Корабли придут, ты их обязательно услышишь. – Чувствительные волоски на морде горбача встали дыбом. Он-то слышал корабли и там, и там… И они приближались. Даже челюсть Полосатика начала предостерегающе подрагивать.

– Антропы! – отчаянно выкрикнул Гугл. – Это моя родня! Моя стая!

Вместо ответа кит звуковым импульсом показал Гуглу направление. Больше он ничего не мог для него сделать.

– Твой дом там. – Он махнул звуковым лучом в сторону оконечности архипелага. Даже полуоглохший дельфин услышит толпу афалин. – Там твоя База, твоя стая.

Оставалось загадкой, что случилось с этим бедолагой, но другой надежды у него не было. До владений афалин отсюда недалеко. Горбач отлично слышал их и узнавал по глупому щебету. Ну и грязь они там у себя развели! Как в таком можно жить? Но, похоже, им нравилось. В челюсти появились болезненные ощущения. Корабли близко! Времени осталось совсем мало.

– Иди, – приказал он Гуглу, набирая большой запас воздуха. – Шевелись! Иначе погибнешь. Имей в виду: антропы нас не любят. Ты сумасшедший!

Наконец и Гугл различил далекий удар по воде. Он узнал шум кораблей, но что-то заставило его сомневаться. Звук отличался от знакомого звука Базы. Внезапно он вспомнил взрыв после того, как прикрепил свою игрушку к мишени. Он много раз тренировался в этой игре с коллегами по ММР[15], но ни разу за выполнением задания не следовал взрыв, ни разу не горела вода. В той игре что-то пошло не так.

– Я хочу пойти с тобой. – Гугл не хотел этого говорить; он никогда не произносил таких слов и не испытывал подобного чувства.

– Я хожу очень глубоко. – Кит постарался передать в разум маленького дельфина свою любовь и убежденность в невозможности исполнения такого решения. – Уходи быстро, пока еще можешь. Туда…

Из необъятной груди горбача вырвался еще один звук. Он пронесся сквозь океанскую толщу, и Гугл ощутил его всем телом. Он повернулся туда, куда ему сказали. Позади океан словно прогнулся, когда кит ушел на глубину. Гугл испытал такое чувство, словно ему сделали укол в самое сердце, а не в плавник. Он испытал боль от того, что его бросили.

А звуки нарастали. Океан словно начал заикаться. Корабли. База. Они звучали все громче, и теперь дельфин понимал, что идет караван. Прямо сюда. Звук гипнотизировал и оглушал. Вода задрожала. Прежде чем Гугл успел придумать, что делать, появился первый корабль – колоссальный монстр, прущий вперед.

17

Первые впечатления

Эа плыла все медленнее. Адреналин, вызванный ее самопожертвованием, постепенно уходил, и теперь она с ужасом осознавала, как далеко заплыла, как пусто у нее внутри и насколько одинока она в океане. Ей казалось, что она плыла только вперед, не сбиваясь с выбранного курса, а надо сказать, что ей уже приходилось оказываться на самом краю охотничьих угодий Лонги, но она ничего не знала о глубоководных океанских течениях, о реках в океане, и теперь они уносили ее все дальше от знакомых вод. Западная часть океана еще не успела успокоиться после недавнего циклона. Эа присматривалась к приметам пути – не для того чтобы суметь вернуться, просто на всякий случай.

– Идиотка! – прилипало орал ей прямо в мозг изо всех сил. – Немедленно ищи дорогу и возвращайся, пока не поздно. Быстрее, дуреха! Ну что за напасть! Ничего-то ты правильно сделать не можешь!

Эа казалось, что она заключила важнейшую сделку с океаном: она заплатила собственной жизнью за то, чтобы стая могла жить спокойно. Да вот беда – океан не спешил соблюдать условия сделки. Вместо того чтобы послать ей быстрый и безболезненный конец, который, как она считала, она заслужила своим самоотверженным поступком, океан заставлял ее страдать, ждать невесть чего, бояться. Обычно, когда ей случалось оказаться расстроенной или испуганной, в ней закипал гнев. Океан больше не казался ей красивым, добрым и мудрым; напротив, грубый и чуждый, он ее игнорировал. Она вынырнула, чтобы подышать, а потом гневно хлопнула по воде тем местом, где сидела ремора.

– Эй, осторожнее! – заверещала та в панике. – Ты же меня потеряешь! Идем домой, ты уже проявила характер, и да, считай, что ты меня уговорила, больше я ни к кому не пойду, так с тобой и останусь навсегда. Ты что, оглохла? – Рыба злобно била хвостом, словно надеялась повернуть Эа к родным водам.

Все, что ей удалось, это рассредоточить гнев Эа между ней и океаном. Это прилипало виновен в том, что случилось! Эта мерзкая тварь…

– Вот, правильно, давай будем меня ненавидеть. От этого кровь разогревается, мне становится теплее, а я это люблю! Разворачивайся! Вези меня домой.

Эа не забыла, что послужило причиной ее ухода. Прилипало был зримым доказательством ее испорченности. Кто-то говорил, что, если его оторвать, можно истечь кровью. Ну, значит, так тому и быть. Она больше не может выносить одиночество и ожидание конца. Ох, как же она ненавидела эту рыбину! Эа сделала глубокий вдох и пошла вниз. Она так работала хвостом, словно пыталась кого-то догнать, а этот кто-то был там, глубоко внизу. Плотность воды росла, росла и соленость. Но она продолжала уходить в глубину, преодолевая сопротивление океана. В голове начали пульсировать вспышки света. Эа понимала, что она уже опустилась ниже безопасной границы, но ей было все равно. Она словно со стороны наблюдала за тем, что делало ее тело. Однако в какой-то момент оно взбунтовалось против нарастающего давления, развернулось, и мощные удары хвоста погнали ее наверх.

Эа вылетела в воздух, изогнувшись над поверхностью воды и закрутив левую спираль. Она не стала считать количество оборотов, она и так знала – много. А потом шлепнулась боком, подняв фонтан брызг. Казалось, она рухнула в огромную полупрозрачную чашу. Искрящееся облако пузырей замедлило ее погружение, но она снова нацелилась на глубину. Мыслей не было. Эа просто позволила своему телу уходить все глубже и глубже, пока давление вновь не развернуло ее.

На этот раз она вылетела на поверхность по высокой извилистой дуге. Темный океан внизу, светлое небо наверху – черная вода, белое небо, – и снова упала в воду, только на этот раз под более острым углом. Пузырьков образовалось меньше, удар о воду слегка оглушил ее, а от вращений закружилась голова. Она осталась на поверхности отдохнуть. Дыхало открывалось и закрывалось быстро-быстро.

Черная вода, белое небо…

Она слышала каждую волну отдельно, а поверх накладывалось эхо катящихся валов. Мышцы горели от усталости и адреналина. Эа тяжело дышала, а ветер в такт дыханию поглаживал ее по спине. Пришло жуткое чувство: словно все внимание океана сосредоточилось на ее маленьком теле. Эа почувствовала, что за ней наблюдают… Четыре больших темных спинных плавника поднялись вокруг нее из воды, свет струился по их блестящей коже. Тела пришельцев вдвое превышали ее собственное, но на головах мерно открывались и закрывались дыхала. Дельфины, но не Лонги. От них исходила сила, о ней можно было судить по тому, как толкали воду сокращавшиеся мышцы. Эа нырнула. Они пошли за ней – четыре здоровенных самца, и каждый со свежей отметиной на морде. Эа попыталась увернуться от пузырьков, полетевших в сторону ее спирали – у Лонги такое позволялось лишь в самых интимных отношениях, – Эа подумала было, что это случайно. Но нет, тут же до нее дошла другая череда пузырьков, так что об ошибке говорить не приходилось. Сильные молодые незнакомые дельфины…

Она снова нырнула, и опять они пошли за ней, перекликаясь на своем грубом наречии. Она поняла щелчок, означающий «спираль», – слово, которым Лонги обозначали священную структуру жизни, но было и другое значение – «женские гениталии». Но она знала, что у дельфинов-варваров это слово относилось еще и к насилию. Наверное, эти буйные незнакомцы не хотели никого оскорбить. Тем не менее именно это они и совершили. Окружив ее, они беззастенчиво разглядывали молодую самку со всех сторон. Эа, равнодушно относившаяся к самцам любого вида, забыла, что дело происходит среди бескрайних просторов, но все же движением хвоста дала понять, что не нуждается в их обществе. А в сознании ее тем временем нарастал сигнал тревоги.

– Идиотка! При чем тут твой мозг? Это я. – Прилипало переместился из-под ее грудного плавника ближе к голове. – Не вздумай их раздражать!

Но Эа уже захлестнула волна возмущения.

– Кто вы такие? – негодующе щелкнула она. – Как вы смеете так со мной обращаться? – Она вертелась в загородке, образованной четырьмя сильными телами. На гневный окрик они и ухом не повели. Наоборот, один из них поднырнул под нее, готовясь нанести удар, но она оказалась быстрее, скользнув между ними и обернувшись к нападавшему. Ее грудные плавники напряглись от негодования, а серия щелчков недвусмысленно и жестко приказала: «Не сметь!» Любой молодой самец Лонги моментально бы все понял, а эти разразились гоготом, как будто услышали отличную шутку. В их гортанной перекличке она снова уловила слово «спираль», и «самка», и еще какие-то слова, которых не поняла. Лонги на своем отдаленном атолле почти не общались с другими дельфинами, но Эа внезапно поняла, с кем имеет дело. Все молодые Лонги знали, что с такими лучше не связываться.

– Вы афалины!

Если сначала Эа испугалась, потом возмущалась, то теперь пребывала в волнении. Всю жизнь ее предупреждали об опасности, исходящей от афалин, она видела, что эти четверо молоды, грубы и невежественны, но все-таки это были дельфины, родичи! Лонги старались не думать, какими сильными были афалины. Сами Лонги, пожалуй, даже несколько перебирали со своей вежливостью. Но эти манеры они усваивали с младенчества. Воспитание заставило Эа церемонно свистнуть, чтобы представиться.

– Я Эа.

Четверо афалин выслушали ее и опять захохотали. А потом начали свистеть в ответ, один за другим, совершенно без пауз, каких требовала элементарная вежливость.

Один, два, три, четыре. Эа поняла, что у них одинаковый свист-кода, это означало, что все они из одной семьи. Только не может ведь быть в одной семье четырех самцов одного возраста и размера… Значит, это что-то другое. Прежде чем она успела спросить, ее окружили снова. В глазах у них мелькало озорное хулиганское выражение. Сердце Эа забилось быстрее.

Щелчками, жужжанием и позой Эа ясно дала понять, что им не следует ее трогать. Да, они были здоровенными неотесанными молодыми самцами, но она-то была самкой, и ее желания были неоспоримы. Обычно она просто отворачивалась, и самый пылкий поклонник Лонги разочарованно плыл прочь. Афалины игнорировали все ее знаки.

Она продышалась и нырнула – они пошли за ней, пересекая ей путь на каждом круге. Эа попыталась бежать, но они неотступно преследовали ее, причем один оказался прямо под ней, когда она всплыла на поверхность. Она попятилась и почувствовала сзади другого. Она продолжала выкрикивать «НЕТ», одинаковое на всех известных ей диалектах китообразных, но они упорно игнорировали ее крики. Четверо сгрудились вокруг, так что побег стал невозможен. Они поворачивали ее – Эа не могла поверить, что ее держат против ее воли, – и тут она почувствовала это. Один из самцов пытался ею овладеть. Она боролась, и тут чьи-то зубы впились в ее грудные плавники с обеих сторон, а затем последовал укус за хвост, это четвертый придерживал ее на месте для своего приятеля. Она знала, что сильно поранит себя, если попытается вырваться. Самцы поддерживали ее на поверхности, чтобы она не задохнулась, и продолжали свое гнусное надругательство. К счастью, Эа довольно быстро провалилась в состояние оцепенения, разум предусмотрительно покинул тело, которое использовали афалины, и канул где-то в океане, оставив Эа без сознания.



Когда она пришла в себя, они куда-то двигались. Ее все еще поддерживали, чтобы она могла дышать, но уже оставили в покое ее хвост, поскольку устали и хотели, чтобы дальше она плыла сама. Небо оставалось светлым, она не знала, сколько прошло времени, зато знала, что все тело у нее воспалено и болит. Четверо афалин синхронно взмахивали хвостами, подталкивая свою пленницу вперед. Эа яростно встряхнулась, чтобы заставить их уйти. Но каждый раз, когда она пыталась вырваться из их ромба, один из них кусал ее, а тот, что плыл впереди, даже остановился и шлепнул ее хвостом по морде, очень больно шлепнул.

Эа подождала, пока они тронутся в путь, и попыталась рвануться вперед, но ни силы, ни скорости для этой попытки не хватило. Зато ее мучители позабавились. Ее снова стукнули по голове, а затем толкнули.

– Единственная причина, по которой я до сих пор остаюсь на тебе, – прямо у нее в голове раздался свистящий шепот прилипалы, – заключается в том, что они настолько отвратительные на вкус, что просто не верится. Кожа у них покрыта чем-то противным, да и остальное не лучше. Плохо, очень-очень плохо. А ты мне совсем не помогаешь. Меня ударили, когда ты так глупо сопротивлялась; счастье еще, что моя присоска так хорошо держит. А иначе ты бы одна осталась.

Эа никогда бы не поверила, что будет рада прилипале. Она отвлеклась, почувствовав ее мелкие зубки под подбородком.

– Конечно, ты наделала глупостей. А все потому, что меня не слушала. Впрочем, еще не поздно. Вот почему ты не повернула назад, пока еще можно было? А потом и вовсе в обморок хлопнулась. А я-то все подмечал, потому что я умный. И у меня есть новости.

Эа расслабила мускулы в том месте, где держалась ремора. Это означало, что она слушает.

– Знаешь, что я тебе скажу? Наша жизнь вот-вот станет намного интереснее, так что, может, я тебя и не зря выбрал. Ты, моя дорогая слабоумная, оказалась в центре внимания. Они в восторге от того, что сняли такую забавную иностранку, только об этом и говорят. И про спираль что-то. Ну и еще кое-что… Но я слишком хорошо воспитана, чтобы обсуждать подобные вещи.

«“Спираль” не значит “насилие”», – сердито подумала Эа.

Она хотела продолжить, но чуть не задохнулась, когда один из ее похитителей прямо на ходу опорожнил желудок. Отвратительно! А еще хуже то, что она почувствовала, как прилипало прижимается сильнее и открывает рот.

– Это чем же они питаются? Ладно. Потом узнаем. Мы же домой идем. Да не к тебе, дура, забудь о своем доме. Мы идем в родную воду этих афалин, к мегастае. И угадай, что с тобой будет, когда мы туда доберемся?

– Откуда я знаю? – Разум Эа оставался затуманен усталостью и болью, но все равно сообщение прилипалы ее удивило. Домашняя вода афалин? Но это же бывшие родные воды Лонги!

– На твоем месте, – тут же встряла ремора, – я бы не стала вспоминать все эти старые истории. Они нам ни к чему. Просто подумай о нашей новой жизни и о тех прекрасных возможностях, которые ты мне дашь! Разнообразие, новые дельфины! Ну не все же они такие безвкусные?

Впервые за долгое время Эа расхохоталась, и четверо похитителей недоуменно обернулись на странный звук. Прилипало тут же отлепился и немножко поплавал взад-вперед, чтобы его заметили. Афалины отпрянули.

– Я – ее личный помощник, – ничуть не смутившись, представилась рыба на диалекте афалин. – Она пользуется моими клининговыми услугами. Мы путешествуем вместе. Я отвечаю за ее состояние, а вы ее бьете! Чтобы этого больше не было. Ударите еще раз – можете повредить, а поврежденный подарок – это уже оскорбление.

Один из четверки угрожающе открыл пасть, и ремора шустро юркнула на место. Теперь она прилепилась к нижней части тела Эа.

– Мой народ очень вас любит, я просто хотела передать вам привет.

Афалины дружно выругались в адрес прилипалы. Эа ощутила это как звуковую пощечину, словно это ее обругали. Они плыли дальше. Оправившись, прилипало зашевелился, привлекая внимание хозяйки.

– Подумаешь! Я и не рассчитывал на благодарность.

– Подожди, – подумала Эа. – Как это я могу быть подарком? Не понимаю.

– Ха, – сказал прилипало. – А кто же ты еще, если не подарок?

– Никакой я не подарок! – громко щелкнула Эа, – Я Лонги!

Первый насильник обернулся. Эа прикусила язык. Она поняла, что он любит насилие, любит доминировать. И всю дорогу, пока они шли к родным водам афалин, она то впадала в ярость, то боялась.

18

Как достичь цели

До того как четверо афалин нашли вулканическую расселину, встретили тамошнего обитателя и надышались ядом фугу, они чувствовали себя довольно подавленно. Виной тому была полная неопределенность впереди. До них стало доходить, какую спокойную жизнь они потеряли. В стае не было никаких угроз, там была еда, хотя и не самая вкусная. Однако опасения, что бескрайние просторы океана кишат злобными акулами, только и думающими о том, как бы их слопать, не оправдались. Конечно, они решили, что их, таких свирепых и сильных, все боятся, а походное построение ромбом – самое лучшее. Вокруг не было никого, кто мог бы их в чем-то обвинить. Свои юношеские имена они поменяли на простые, но героические, как им казалось, номера: Первый, Второй, Третий, Четвертый. Разумеется, сын Сплита стал Первым; остальные немного подискутировали и даже подрались, прежде чем установили новую иерархию.

Во время отдыха они старались сохранить ромбический строй и спали неглубоко. Изгнание повысило их самооценку, и теперь они хотели научиться общаться приватно, находясь в обществе других дельфинов. Это здорово получалось у владык кланов. Мешало то, что хотя Первый превосходил остальных ростом и силой, Третий соображал намного быстрее и вообще был куда более изобретательным. Считалось, что самки умеют так разговаривать, но правда ли это – неизвестно, они ведь врать горазды. И вообще эти коварные самки, готовые жаловаться по любому поводу и даже без него, стали теперь их заклятыми врагами, ведь это именно из-за них четверку подвергли изгнанию. Из бесшабашных юношей они превратились в угрюмых взрослых, готовых на все, лишь бы утвердиться в новой родной воде. А вот когда они этого добьются, уж тогда каждая дельфиниха и пикнуть не посмеет без разрешения самца.

Заслышав непонятный сигнал, слишком тихий для кита, слишком высокий для манты и слишком частый для акулы, они призадумались. Это мог быть только дельфин, но почему один? Тоже изгнанник? Наверное, больной, иначе не стал бы привлекать к себе внимание. Четверо решили посмотреть. Приблизившись к Эа, они поняли, что перед ними самка Лонги, а значит, ее послал сам океан за стойкость и мужество. Коротко переговорив, они окружили ее и начали приводить в исполнение план. Это же надо, как им повезло! Афалины считали, что Лонги не осталось: вымерли или затерялись на океанских просторах. А тут самка, одна! Она, конечно, сопротивлялась, но ведь все самки так делают, чтобы продемонстрировать сексуальную готовность. А эта совершеннолетняя. Каждый из них мгновенно возжелал ее стройного тела с серебряной полоской, жемчужным животом и знаменитой спиралью Лонги, такой маленькой и аккуратненькой.

Очаровательный рострум, странный язык, на котором она говорила, и чудная властная манера, в которой она к ним обращалась, распалили их еще больше. Она говорила ну точно как Деви, как будто считала себя им ровней. Четверку удивила ее длинная, изящная голова, так не похожая на их короткие тупые морды. Черные и белые линии вокруг глаз делали ее еще привлекательнее, даже когда она сердилась. Они нетерпеливо проверили своими локаторами окрестные воды в поисках ее стаи, уверенные, что смогут поколотить любого самца этого слабенького вида, но она действительно была одна. Значит, ничто не мешает с ней позабавиться.

Эа показалась им ошеломительным призом, и это стало первым испытанием для их зарождающейся иерархии, поскольку пришлось поспорить за очередь на спаривание. К тому времени, как они совершили каждый по два подхода, их приз был уже тих и пассивен. Тем проще будет ее тащить. План созрел у них в головах почти одновременно – еще одно доказательство того, что они поступают правильно: какой же владыка не захочет такую в свой гарем? Вместо того чтобы делить ее между собой и использовать по назначению – тем более что она казалась куда более хрупкой, чем те немногие самки афалин, которых им удавалось поймать, – почему бы не купить за нее свое помилование? Ну, типа вот вам самка взамен той, использованной.

Все четверо представили, какой шум поднимется в стае, когда они, изгнанники, вернутся не с позором, а с трофеем. Какими привилегиями осыплет их владыка Ку, жадный до любой сексуальной новинки. Помилование обеспечено. Они торжествующе хлопнули себя хвостами. Только надо с ней поосторожнее. Ни одной самке нельзя доверять, даже сумасшедшей, отбившейся от своего племени и настолько невнимательной к себе, что ухитрилась где-то подцепить прилипалу. Как эта тварь портила вид молодого красивого тела! К их отвращению, ремора присосалась к животу Лонги и теперь болталась возле слегка поврежденной спирали. Даже сын Сплита, который не гнушался иногда иметь дело со старухами, счел это неприятным.



Прилипало с негодованием прислушивался к их мыслям. Эти афалины жрали такую гадость, что при воспоминании об их испражнениях его передергивало. Все эти китообразные невероятно тщеславны. Прилипалы концентрировались на любви, в основном к себе, но здоровый хозяин тоже входил в их понятия о правильном образе жизни. Эа временами уже прислушивалась к его советам, так что придется ее поддерживать, пока не найдется более приличный хозяин. Больше никаких млекопитающих, дал он себе зарок. Прилипало осторожно подвигал хвостом и прислушался. Эти четверо понимали, насколько ценным товаром была его Эа, и теперь они обсуждали, как бы побыстрее попасть домой. А еще в маленьком альянсе намечался раскол. Они спорили, и никто не хотел первым признавать то, что давно понял ремора: дело плохо. Поначалу они не соображали от обиды и просто воспользовались каким-то течением, чтобы побыстрее выбраться на просторы. Оно утащило их довольно далеко, и даже сильным молодым телам на обратный путь понадобится не меньше пары дней. Их познания в географии оказались минимальными. Никаких новых родных вод они не нашли, а теперь еще при них оказалась эта самка Лонги.

– Она же должна была откуда-то прийти, – рыба слышала по их тону, что мысль показалась интересной, – надо организовать экспедицию, чтобы выяснить, откуда она взялась. – Вот так изгнанники возомнили себя исследователями.

– А сейчас скорее домой. Быстро-быстро. – Предложение исходило от прилипалы, но он удачно имитировал щелчки афалин, так что никто не понял, кто это сказал.

Идею активно поддержали, и каждый готов был приписать себе ее авторство. Конечно, надо спешить домой, быстро-быстро. А то подарок еще загнется по пути, так что скорость сейчас очень важна. Дом афалин найти легко: он там, где садилось солнце. Теперь, когда они сосредоточились на возвращении, им стало казаться, что они примерно знают свое местонахождение.

Прилипало всеми силами пытался сохранить жизнь Эа, поэтому не сразу заметил, как четверка недоуменно оглядывалась вокруг. Вода неожиданно приобрела какой-то радужный оттенок. Вокруг появились призрачные остатки не то чьей-то линьки, не то какой-то другой взвеси. Прилипало не мог сообразить, что это – может, остатки разрушенного коралла, может, какой-то рак решил сбросить старый панцирь, но четверка афалин встревоженно озиралась. Прилипалу взвесь не заинтересовала, поскольку никакой гастрономической ценности не представляла. Он посмотрел и наверняка забыл бы, но что-то и его заставило насторожиться. Ремора вспомнила обрывки разговоров мант. Они почему-то опасались этого явления и старались обойти стороной места, откуда несло эту гадость. Что же такое они говорили? Какое-то имя или название места…

– Море Тамаса! – щелкнул прилипало, имитируя грубый говор афалина. Четверо похитителей в изумлении выпучили глаза. Измученная Эа при этих словах угрожающе выгнула свое маленькое тело и направила плавники вниз. Она хлопнула челюстями и взглянула на них с холодным гневом, как мурена.

В ответ четверо разразились свистящим смехом. Вот же она, их удача, залог того, что не все, сказанное на совете стаи, следовало воспринимать всерьез. Какая разница, что эту дрянь принесло из Моря Тамаса, места, куда никто не должен ходить. Может, для Лонги это смертельно опасно, но вот же их молодая самка, вполне себе живая. Кто его знает: может, в этом Море Тамаса фугу кишмя кишат, оттуда и несет эту фигню. Афалины ничего не боятся, а уж тем более какой-то ерунды! Они снова затолкали Эа в середину и щипали ее, заставляя двигаться. Всем четверым нравилось, когда она бросалась на них – раз хочет подраться, значит, с ней все в порядке. Всем хотелось шлепнуть ее хвостом, но Первый считал, что это только его право, и шлепал Эа, пока ему не надоело.



– Что ваш народ знает о Море Тамаса? – тихо-тихо спросил прилипало у Эа, когда та оправилась от последнего удара. Они плыли внутри ромба из афалин. – Лонги серьезно к этому относятся? – Эа не хотела отвечать, но понимала, что переводчик ей еще понадобится, не стоит портить с ним отношений. Море Тамаса… да, она слышала о нем. Это единственная часть Исхода, где не нужно ни брызг, ни вращений. К этой части не готовились. Важно было просто пройти этот этап и вернуться в ритуальный танец. На мгновение Эа забыла о похитителях и боли и вспомнила кое-что еще. Именно в этой части ритуала Лонги иногда теряли рассудок от страха.

19

Море Тамаса

[16]

Четверка выстроилась в форме ловушки, и хотя Эа была очень быстрой, они были крупнее и быстрее. После каждой неудачной попытки побега им нравилось кусать и бить ее, возвращая на место, только потом они спохватывались, напоминая друг другу, что не стоит портить столь ценный подарок. Первый повернул свою огромную голову к ней, чтобы прояснить ситуацию. Он сказал остальным, что достаточно поколотил ее, чтобы выбить дурь из головы, но больше бить не стоит, чтобы она могла плыть сама.

Четверо вообще общались постоянно и громко, грубо жужжали и щелкали. Эа понимала тембр их криков, и хотя диалект афалин звучал неприятно, она достаточно улавливала смысл, чтобы понять – они не боятся этой новой воды. Прилипало помалкивал, а может, это Эа потеряла чувствительность и в какой-то момент поняла, что не ощущает ничего, кроме жжения вокруг глаз. Вода становилась то яркой, то темной, сквозь нее неотчетливо проступали очертания тел афалин. Они перестали шуметь и плыли по поверхности, но вот странно – слабые волны не издавали ни звука.

Движения афалин замедлились. Эа попыталась сосредоточиться на случай возможного бегства, но что-то в воде выпивало из тела всю силу. Нарастало тупое чувство страха. Она больше не хотела вырваться. Волна равнодушия притупила все чувства. Сама вода стала чуждой и враждебной, не похожей ни на течение, ни на прилив, ни на предвестие смены погоды. Эа встряхнулась, просто чтобы проверить, на месте ли ремора. Уловила слабое ответное жужжание, словно нашлепка на коже пыталась говорить с ней, но звуки казались медленными и неважными.

Они все еще двигались вперед. Четверка самцов шла медленнее, но пока все-таки шла под самой поверхностью. Солнце виделось сквозь воду тускло-серым светящимся шаром. Его свет не мог проникнуть в глубину, ставшую густой и зудящей. Мимо проплыли уродливые остатки… наверное, чьей-то линьки; Эа меланхолично увернулась от какого-то противного клочка. Вскоре не осталось ничего, кроме усталости и грубых ударов воздуха, когда они поднимались на поверхность. И тут ее внутреннее ухо поймало новый резкий сигнал: детеныш дельфина плакал о своей потерянной матери. Инстинктивно забыв обо всем, Эа ответила. Она нырнула и включила сонар, чтобы определить местонахождение теленка, звук как будто находился недалеко, но странно – никакой звуковой картины не возникло. Вокруг не было никого, даже захудалой рыбешки. Пустота воды пугала. Только ошметки чьей-то линьки…

Крик раздался снова, на этот раз ближе. Кричала маленькая самка. Она так жалобно звала мать, что Эа тут же свистнула в ответ на языке лонги, один раз, чтобы успокоить малышку, известить, что помощь близка, а затем на афалинском позвала пропавшую мать. В ответ услышала далекий крик, которого не поняла. Несмотря на головную боль от побоев, Эа снова запустила гидролокатор, чтобы попытаться найти пропавшую родительницу. Подняв голову, она увидела четырех самцов-афалин на поверхности. Они совершенно не выглядели встревоженными.

– Да что такое с вами? – прожужжала Эа. – Ведь это ваши родичи!

Но они по-прежнему не реагировали. Эа сосредоточилась на поиске. Вода была жесткой, плохо проницаемой, и гидролокатор снова ничего не показал, кроме медленно дрейфующих остатков невесть чего.

Эа взглянула наверх. Четверка все еще сохраняла охранный строй, но по-прежнему ничего не предпринимала. Трусы, подумала она. На мгновение закружилась голова, а затем в воде что-то неуловимо изменилось. Она уже не казалась густой и враждебной, а наоборот, стала кристально-бирюзовой, как в лагуне Лонги.

Э-э!.. – Услышав отголосок своего имени на языке Лонги, Эа встрепенулась от счастья, резко повернулась и увидела всплывающую с глубины огромную бледную акулу со вздернутым спинным плавником, а далеко позади – мощный хвост, взметающий воду. Хищница прошла достаточно близко, чтобы Эа разглядела шрамы на плавниках, ряды зубов и темно-синий глаз. А потом акула исчезла!



Эа с криком вылетела на поверхность, спеша предупредить четверых самцов.

– Акула! Появилась и исчезла. Акула!

Похоже, крик их взволновал. Но они же ныряли, нет там никакой акулы и никакого детеныша! Они начали допытываться, видела ли она самку рядом с теленком и с какой стати она назвала имя, которое будто бы слышала?!

– Яру? – Внезапно Эа поняла, что имя она взяла из их разума. Она вслушалась внутренним ухом, и вот он, слабый звук плача малышки! – Яру… потеряла дочь, – имя само вырвалось у нее, да еще и на языке афалин.

– Мы не виноваты! Это вообще не мы! – загомонили они.

Эа почувствовала пощечину от прилипалы и не обратила на нее внимания.

– Экие вы жалкие! – вступила ремора. – Призраков боитесь, видений. Послушали бы меня, я бы вам рассказала об этом месте. Просто не обращайте внимания! Игнорируйте все, что видите! А ты у меня умница. Уже можешь говорить на их противном языке! Могла бы меня поблагодарить…

– Что это был за теленок? – Эа повернулась к четверке. – Кто такая Яру?

Они бросились к ней с визгом и щелчками, но напасть не решились. Второй лопотал, что вообще ничего не видел и не слышал, Третий и Четвертый громко кричали, что они ни в чем не виноваты. Первый молчал. И тогда Эа поняла, что они лжецы, трусы и насильники. А еще она осознала, что страх разрушил их слабенький союз, и поверила словам прилипалы. Здесь жили призраки и видения. Они напугали ее похитителей. Ну что же, это ей пригодится.

Эа никогда не проявляла жестокости, разве что на охоте, но и там Лонги соблюдали строгие правила. Но здесь и сейчас было другое. Она ощущала в себе силу охотника, поддержанную всей мощью стаи. В таком состоянии она легко оглушала добычу. Эа собралась и отправила яростный жесткий звуковой импульс в морду каждому из них. Импульсы следовали так быстро, а расстояние было так невелико, что афалины, не ждавшие такой атаки, вскрикнули от боли.

– НИКОГДА БОЛЬШЕ МЕНЯ НЕ ТРОГАЙТЕ.

Она готовилась к ответному нападению, но они словно не замечали ее. Эа ждала. Их было больше, они были сильнее, она бы не удивилась, если бы они опять накинулись на нее, но вместо этого четверка снова выстроилась ромбом и стала уходить.

– Если хочешь выбраться живой, ты, грязная сучка, – прощелкал напоследок Первый, – плыви отсюда побыстрее.

Эа растерялась. Вокруг смыкалась непривычно плотная вода. В ней крылось что-то плохое, Эа слышала странные крики боли. Они доносились откуда-то снизу и тянули ее в глубину.

– Быстро за ними! – прошипел прилипало. – Ты уже высказалась. Хватит медлить!

Однако афалин они догнали не сразу. Ныряли они надолго. Эа с трудом подстраивалась под их ритм. Она чувствовала, как ухмыляется прилипало: когда он был доволен, он имел обыкновение ерзать на коже Эа.

– Ха! Обосрались! Здешней воде от этого хуже не будет, зато я наконец поел.

– Замолчи! Слышать тебя не хочу!

– Вот спасибо. Ты просто скучная, ну, кроме тех случаев, когда тебе чудятся акулы. Эх, если бы и впрямь попалась акула! Тогда бы у меня была захватывающая гламурная жизнь, именно такая, какой я заслуживаю. – Рыба извивалась, зная, как Эа этого не любит, но дельфинихе было не до этого. Кругом попадалось все больше каких-то грязных лоскутьев. Некоторые царапались. На поверхности приходилось то и дело уворачиваться от них, поэтому Эа часто ныряла, на глубине мусора было все-таки поменьше. Цвета были неприятными, кусочки чудных раковин или кожи сталкивались и разваливались, добавляя грязи. Эа никогда не видела ничего подобного. Она хотела спросить афалин, что это такое, и послала запрос прямо им в головы, но они не отвечали. Незачем. Куда она денется, если жить хочет. Вот все четверо нырнули, а Эа стала думать, не столкнулась ли она и впрямь с самой зловещей частью Исхода. Если так, то неприятно, конечно, но вполне терпимо.

Противных лохмотьев становилось все больше. Эа устала. Здесь было очень плохо, и все же она решила немного отдохнуть. Она проголодалась и даже подумывала, не попробовать ли ей поесть этой дряни – все лучше, чем ничего. Но афалины и не думали питаться мусором, а ведь они тоже голодны и устали. Судя по тону их щелчков, они не знали, куда идти, однако продолжали плыть.

Четверка теперь полностью сосредоточилась на собственном выживании и, казалось, забыла о своей пленнице. Эа отставала все больше и в очередной раз, заметив, как в мутной воде впереди исчезают темные тела, испугалась, что потеряет их. Она попробовала ускориться, но так обломки и обрывки стали сильнее царапаться. Теперь встречались очень большие куски. Эа не могла представить существо, которое могло сбросить такой панцирь. Ну и ладно. Главное, чтобы оно не попалось на дороге. Однако никаких признаков жизни не замечалось. Только повизгивание и шорох трущихся друг о друга обломков. Их поля тянулись во все стороны и сильно мешали движению. Никакого смысла в этой груде мусора не было. Здесь просто скопились отжившие шкурки; одни напоминали уродливых медуз, другие и вовсе ни на что не похожие, бледные, как призраки, окрашенные в какие-то невозможные цвета, вызывающие только головную боль. Это было какое-то грандиозное пространство, видимо, предназначенное для линьки всего. Через него приходилось проталкиваться, содрогаясь от противных прикосновений мертвого и ненужного. Афалины уже забыли о своем построении, но пока держались вместе. Эа постепенно становилось все страшнее. Иногда кто-то из больших дельфинов с отвращением отбрасывал особенно крупные останки, они бултыхались, выплескивая в воду какие-то жгучие или маслянистые остатки, и вскоре все перемазались по уши в какой-то гадости, от которой болела и зудела кожа.

Подумать только: эта часть воды отмечена в Исходе – когда она вернется, ей будет что рассказать, правда, без подробностей. Эа больше не испытывала раздражения, его сменил страх. Зачем ждать, пока Исход намекнет народу, на что похож мир? Надо просто рассказать правду, предупредить, чтобы знали! Она волевым усилием отбросила отчаяние и почувствовала, как сил прибавилось. Вспомнилась песня кита. Он пел, чтобы предупредить. Может быть, он хотел предупредить даже об этом. Кем бы он ни был, где бы ни странствовал на просторах океана, Эа почувствовала прилив любви к этому одинокому киту. Неважно, что они не встречались, кит все равно был ее другом, и эта мысль добавляла ей сил.

Когда они в следующий раз остановились на отдых, все пятеро молчали. Насколько хватало глаз, простирались поля этой дряни. Здесь не было волн, единственным звуком оставался глухой шорох сброшенных чешуек кожи или панцирей.

– Очень крупный планктон, – заметил прилипало. – Быстро размножается. Я уже видел такое.

Эа ему не поверила. Не бывает такого планктона. Это какой же должна быть рыба, которая им питается? Настоящий гигант. Нет таких в океане. Кроме того, если бы это был планктон, в нем ощущалась бы какая-то жизнь, а здесь все было мертвое.

У Эа нашлись бы силы, чтобы плыть дальше, а вот духа не хватало. Четверка афалин тоже казалась в тупике, от их бахвальства не осталось и следа. В глубине этой мрачной трясины послышался всплеск. Что-то или кто-то стремился на поверхность. Все пятеро разом сообразили, что вместе они сильнее, и решили отправиться на разведку.

Оказалось, что в куче хлама жила старая черепаха. Ее шею почти перерезала прозрачная петля, затягивавшаяся туже, если она начинала дергаться. Эа видела бледную плоть в том месте, где нить врезалась особенно глубоко. Черепахе оставалось недолго, но она все еще вяло сопротивлялась, стремясь освободиться. А под ней… под ней было еще много кого: целая стая утонувших птиц, гниющая рыба и страшный бесформенный кусок мяса, некогда бывший китовым детенышем.

Мусор тыкался в нее со всех сторон. Вдруг словно включили звук: в сознание Эа ворвались отчаянные крики и вопли агонии – это длилось мгновение, и снова исчезло. Эа осмотрелась. Мусор сбился в отвратительную расползающуюся массу, достаточно плотную, чтобы держаться вместе, и достаточно рыхлую, чтобы ловить множество существ, нашедших здесь свой конец: дельфинов, черепах, акул, мант… Эа и сама задыхалась.

– Вот дерьмо, – с досадой сказал прилипало. – Ты их потеряла.

Эа огляделась. Афалин действительно не видно.

– Идиотка! – рыкнула ремора. – Ты же нас убила.

– Заткнись, – яростно ответила Эа, – а то и в самом деле окажешься права.

Как ни странно, прилипало и вправду заткнулся. Эа обуздала страх и попыталась найти своих похитителей. Теперь они казались ей единственным шансом на выживание. Гидролокатор выдал лишь смазанные изображения мусора, но внутреннее ухо уловило заполошные крики где-то впереди и слева. В них отчетливо слышалась паника. Конечно, это были афалины, больше некому. Она воткнулась головой во что-то белое. Полотнище оказалось покрыто какой-то слизью, и первым побуждением Эа было стряхнуть эту гадость, но, как ни странно, оно помогало плыть, потому что мусор больше не приставал к телу.

Совсем недалеко, почти под поверхностью, суетились Второй, Третий и Четвертый. А посреди в куче отбросов бился Первый. Ему попалась необычная куча: спутанный клубок тонких почти невидимых нитей, тоньше стрекал медузы. Только там, где они перекрещивались, глаз различал утолщения. Первый извивался изо всех сил, уже не думая о драгоценном воздухе, бесконтрольно вылетавшем из дыхала потоком пузырей. Но чем больше он сопротивлялся, тем теснее становилась его ловушка.

Эа от всей души ненавидела Первого, вожака банды, самого жестокого и злобного из всех, но это не помешало ей присоединиться к остальным в попытках освободить его. Однако ничего не помогало. Первый слишком обезумел от страха, чтобы слышать их, а ужас заставлял терять последний воздух. Силясь освободиться, он развернулся брюхом вверх, так что теперь глаза его смотрели в черноту бездны, на мертвецов, пойманных этой же сетью.

Пока остальные визжали и жужжали, призывая Первого освободиться, Эа приблизилась к нему почти вплотную. Одного взгляда в глаза Первого хватило, чтобы понять: он умирает. Этот паразит ее изнасиловал, причинил ей боль, так что какая-то часть сознания Эа торжествовала, видя его мучения. И тут вдруг ей вспомнились манты… Потеря лидера, даже такой маленькой группы, несомненно, означала распад стаи.

Да, Эа отомщена. Выйди за предел, разрушь общность, сними с меня проклятие своей смертью – ей стало стыдно. Ни один дельфин не оставит другого умирать. И она не оставит, пусть даже речь идет о насильнике. Они не могли спасти его, но должны были оставаться с ним, когда он умирал.

Ненависть Эа исчезла. Первый попытался щелкнуть, и последний воздух вырвался на поверхность. Она видела, как его дыхало открылось и в легкие хлынула грязная вода. Первый смотрел на них, пока тонул. Эа поняла, что он умоляет их дождаться конца. Они так и сделали, а затем бросились наверх за воздухом.

Второй, Третий и Четвертый лежали на поверхности, ошеломленные и обессиленные увиденным. Они прерывисто дышали и никак не могли унять дрожь. Эа разозлилась. Нечего расслабляться, иначе – гибель, и не только их, с ними погибнет и она. Эа отогнала их подальше от места смерти Первого, но проклятая сеть все еще оставалась слишком близко. Она примерилась и сильно врезала им хвостом по рылам, чтобы вывести из транса. Этот язык они понимали, поскольку насилие было составной частью их жизни. Эа очень не хотелось прибегать к этому средству, тем больше ее удивило, насколько хорошо оно сработало.

– Собраться! Быстро! – Эа еще разок стукнула их по головам. Теперь Второй автоматически становился лидером их крошечной стаи. Трое самцов пришли в себя. Они посовещались, слишком быстро, чтобы она могла понять, о чем, а затем скользнули мимо нее. Эа набрала скорость, чтобы занять пустующее место в построении ромбом. Так лучше, для всеобщей безопасности. Они плыли в тишине, если не считать шороха мусора на мелких волнах.

Тело Эа скользило в воде, а разум содрогался от мучений. И тело, и душа пребывали в скверне. Но самым отвратительным было воспоминание о мстительном чувстве, испытанном ей при виде предсмертных страданий ее мучителя. Конечно, она спасла бы его, если бы могла, но ведь никуда не деться от удовольствия, когда она увидела близкую смерть в глазах Первого! Оказывается, и она могла быть жестокой. Теперь она понимала суть Исповеди своего народа. Они хотели жить в любви, но в сердце каждого крылось тайное дикое место.

Она не знала, сколько прошло времени, но свет над океаном потускнел, а мускулы одеревенели от усталости. Оцепенение от смерти Первого сменилось простой болью в теле, зато вода стала чище. Самцы тоже сбавили скорость и развернулись так, что Эа оказалась на правом фланге построения. Некоторое время они отдыхали на поверхности. Они давно не ели, не спали, все хотели как можно скорее оставить страшное место позади. Приближалась ночь, но Эа понимала, что в таком состоянии им не до охоты. Уж лучше поголодать. Эа попыталась вспомнить, когда ела в последний раз. Возможно, ей предстоит умереть с голоду, возможно, такова ее судьба в океане.

Внезапно трое афалин издали хриплый радостный звук.

– Афалины! – закричали они.

Эа услышала глухой ритмичный звук. Он доносился издалека, то нарастая, то затихая. Знакомый звук. Уродливое скрежетание, от которого тут же заболел ее сонар, было нестерпимо громким, но каждый раз, когда звук возобновлялся, трое самцов ликовали.

Эа удивленно слушала. Ни один другой Лонги, кроме нее, не мог слышать такие звуки, а настаивая на их реальности, Эа лишний раз показывала себя странной. А вот афалины не только слышали, но и радовались. Как так? Она всеми силами хотела бы уйти от этого шума подальше, а они стремились навстречу звукам, забыв о недавней потере одного из своих. Они даже пробовали петь. Их дух явно укрепился.

– Афалины, афалины! – орали они.

На Эа накатило отвращение. Афалины любили грязь, шум и жестокость – пора было уходить. Она щелкнула своим спутникам, что собирается их оставить, но они в ответ неожиданно сомкнулись, снова заключая ее в охранное кольцо. Больше того: они захихикали и стали подталкивать ее вперед. Эа нырнула и прибавила скорости, но здесь стало еще хуже. В глубине вода передавала звук лучше, и Эа словно ударили по голове, настолько сильной и болезненной ощущалась здесь вибрация. Теперь похитителям даже не нужно было толкаться, они просто продолжали двигаться вперед, навстречу звукам, и Эа пришлось следовать с ними, потому что любое отклонение от акустического коридора усиливало ее боль.

Как только она замедлялась, ее тут же били. В виду дома Второй, Третий и Четвертый чувствовали себя куда уверенней и готовы были поиздеваться над пленницей, забыв и думать о том, что она только что спасла их в Море Тамаса.

– Эй, расслабься, – подал голос прилипало. – Это демоны. Я слышала, как они говорили.

– Какие еще демоны? – Эа сразу подумала о мертвецах, висящих в сетях.

– Ну, те, которые шумят. – Прилипало поерзал. – Я бы на твоем месте заткнулся и разузнал побольше.

Эа не знала, кого она ненавидит больше, своего паразита или афалин, но одно было понятно: надо бежать и отыскать дорогу домой. Прилипало мог подслушивать ее мысли, но не ее молитвы. Что было на сердце Эа, он знать не мог.

– Мать Океан, – молилась Эа, – прости меня. Мать Океан, позволь мне сбежать.

Однако пока они продолжали плыть навстречу скрежещущему шуму, Эа думала о том, что Мать Океан покинула ее за все прегрешения.

20

Соседский патруль

Фугу поселилась как раз посередине между Морем Тамаса и владениями афалин, на вершине вулканического конуса, у Губана. Она игнорировала угрозы и уговоры последнего, потому что знала: он не причинит ей зла, иначе она отравит воду. Как любую беженку, Фугу заботило прежде всего убежище.

Здесь, на вершине, она нашла довольно странного и вспыльчивого стража. Однажды он уже защитил ее. Придя в себя, она огляделась и решила, что этот мрачный пейзаж – как раз то, что нужно. Ее занесло сюда сильным течением, а нападение свирепых дельфинов означало, что здесь должна быть и рыба. По пути ей не попалось ни одной коралловой колонии, которая чистила бы воду так же эффективно, как та, которую она покинула в полуобморочном состоянии.

Фугу жили на древнем славном рифе, дававшем приют множеству интересных персонажей, среди смешения языков и культур. За лучшие норы и расщелины всегда шла ожесточенная борьба, но уступов, растений и зарослей актиний вполне хватало, чтобы все могли уживаться. Большинство, во всяком случае. Фугу наблюдала за повседневной жизнью мелких хищников, наслаждаясь своим особым положением, и воображала себя знаменитостью. Ее любимым занятием было смешаться с толпой глубоководных океанических видов, посещавших риф для гигиенических процедур, которые с удовольствием проводили им маленькие губаны и другие рабочие рыбы. Ей нравилось поторапливать чистильщиков, чтобы симпатичным крупным океанским путешественникам не приходилось слишком долго ждать удаления паразитов. Красота и уход требовали спокойной обстановки, а слишком длинная очередь раздражала. Иногда Фугу даже хотела, чтобы и на ней поселились какие-нибудь паразиты, чтобы ее тоже мягко покусывали, но ее ядовитость делала такое желание невозможным.

Ей нравился статус самозваной хозяйки знаменитой естественной очистной станции, но когда кораллы окрасились в тошнотворные цвета, когда рабочие начали болеть и умирать, когда все стали спрашивать ее, что происходит, она не знала, что ответить. Никто не знал. Клиенты перестали приходить, вода изменилась и теперь жгла очищенную кожу. Коралловый риф выцвел до белого цвета и умер.

Есть нечего. Работы нет. Начались беспорядки, остатков на всех не хватало, заболевали и умирали целые общины, а выжившие уходили. Фугу оставалась, стремясь удержать население рифа, надеясь, что все каким-то образом наладится и клиенты вернутся. Затем пришел мусор, и Фугу окончательно покинула свой любимый дом. Она надеялась, что поблизости найдутся другие рифы, пусть даже поменьше этого. Ее надежды оправдались, да только другие кораллы тоже умирали.

Вулканические конусы стали самым лучшим из всего, что ей попалось по дороге. Правда, это еще ни о чем не говорило. Поначалу здешняя вода показалась ей вредной, а потом она, наверное, притерпелась. Начали появляться мелкие рыбешки, бестолково мечущиеся вокруг. Они напоминали грумеров и уборщиков из прежней жизни. Ну что же, если она нашла сюда дорогу, то и другие найдут со временем. Несмотря на неприступный вид, вершины действительно могут стать хорошей биостанцией. Губан будет большим боссом, а она – здешней хозяйкой. Чисто деловые отношения.

– Ты неправильно охотишься, – как-то раз сказала она ему на родном рифовом диалекте. – Этак ты пожрешь всех моих рабочих. Я же видела: ты убиваешь даже тогда, когда в этом нет никакой необходимости, а потом просто бросаешь еду. Даже акулы так не делают.

Губан знал, что она права. Когда его охватывали ярость, горе или трагические воспоминания, когда его кожа выцветала от глубоких погружений к горячему источнику, он действительно убивал мелкую рыбу просто так, для разрядки. Ему нравилось устраивать засады. Потом, правда, приходило отвращение к себе, он давал жертвам утонуть или его тошнило, если он съедал добычу, не чувствуя голода.