У Густава была очень холодная рука. И она слегка дрожала, когда Густав нащупывал щель кармана, чтобы вернуть зажигалку на место.

Тишина.

– По дороге сюда мы заглянули в твою галерею, – сказала Сесилия. – Там просто прекрасно.

Потом слабеющий стон матери.

Второй раз за вечер на лице Густава вспыхнула улыбка.

А затем просто шепот.

– Вот как. Тогда вам, надо думать, выпало сомнительное удовольствие лично познакомиться с великим Кей Джи Хаммарстеном.

— Никки…



Вскоре после переезда Густаву предложила сотрудничество одна стокгольмская галерея. Он рассказывал об этом как о чисто практической мере, потому что заниматься продажами самому хлопотно, а в ответ на расспросы Мартина о том, как это устроено финансово, только отмахивался. Имя владельца Класса-Йорана, или Кей Джи, как его все называли на английский манер, Густав упоминал с равной степенью недовольства и уважения. Мартин подозревал, что с галереями всё обстоит так же, как и с издательствами, – одни более авторитетные, другие менее, однако о внутреннем устройстве мира искусства Мартин не знал ничего и толком не представлял, какое место Кей Джи занимает в иерархии. Обо всём этом он, в общем, не особо задумывался, пока Сесилия не предложила туда пойти.

Оказалось, что галерея находится совсем рядом с домом её родителей, на цокольном этаже здания девятнадцатого века. За большими арочными окнами просматривались белые стены с картинами, висевшими на почтительном расстоянии друг от друга. Чтобы войти внутрь, требовалось позвонить. Мартин пробормотал, что тут, скорее всего, закрыто, но Сесилия взяла его за руку:

– Перестань, идём.

Внутри было просторно и прохладно. Стояла мёртвая тишина. Блестели мраморные полы. Откуда-то доносились приглушённые голоса. Мартин был абсолютно уверен, что для этого места они слишком молоды и слишком просто одеты, и, когда Сесилия направилась в глубь помещения, Мартин старался держаться поближе к двери. Сначала он объяснил её уверенность в себе тем, что она была дочерью врача. Но потом он увидел одну из картин: Сесилия в белом с книгой на коленях смотрела на них со стены – холст, масло, 150 x 100 см. В следующем зале висел ещё один огромный портрет. При появлении загорелого мужчины средних лет в тёмном костюме Сесилия улыбнулась и своим глубоким голосом произнесла:

– Вы, наверное, Кей Джи, – после чего спокойно подождала, пока он её узнает.

И сейчас она уверяла Густава, что его галерист очень приятный человек, а выставка очень впечатляющая.

– И натюрморты поданы именно так, как надо. Они выигрывают, когда вместе.

– Это старые работы, – сказал Густав. – В действительности довольно незрелые и незаконченные.

Но выглядел он очень довольным.

Глава 4

Во время этого пассажа Долорес нетерпеливо дымила сигаретой. А потом резко потушила её и, извинившись, ушла «в дамскую комнату». Мартин жалел, что они уже рассказали о визите в галерею и, не зная, о чём говорить дальше, откашлялся. Густав моргал, как игуана. Сесилия сменила позу, поморщившись от мышечной боли после физической нагрузки, и в конце концов спросила:

– И как вы познакомились?



– С кем? С Долорес? А, ну, знаешь. Так, как обычно. Она тоже приезжая. Из Эстерсунда, что ли. Два провинциальных изгнанника.

Никки не пошла домой сразу после фильма.

Молчание снова прервала Сесилия:

Она стояла на тротуаре в тепле летней ночи, глядя на свой дом, который она оставила, будучи девушкой и поступив в колледж в Бостоне, а затем по поручению — купить палочки корицы.

– Тебе здесь нравится?

– Конечно. Очень.

Единственное, что было там на верху в двух спальнях — одиночество, спасавшее от внешнего мира.

– Как… как тебе здесь?

Она могла бы вновь стать девятнадцатилетней девушкой, входящей на кухню, где кровь ее матери скапливалась в лужу под холодильником. Или она могла бы, если только удастся отрегулировать изображение, смотреть новости по телеку, рассказывающие об очередных преступлениях — преступлениях связанных с жарой, как любили говорить телеведущие.

– Отлично. Просто отлично.

Преступления связанные с жарой.

Тут вернулась Долорес, тяжело опустилась на стул и заявила, что лучше бы они пошли в «Принсен»:

Было время, когда эта фраза вызывала у Никки Жары улыбку.

– Потому что здесь одни яппи и туристы.

Она взвесила, написать ли смс Дону, узнать, не готов ли ее тренер выпить с ней по пиву, а затем в узком кругу побороться в спальне. Или позволить отвлечь себя какому-нибудь ночному комику в костюме, но не задерживаться с ним до утра.



Сразу после кофе они разошлись. Густав и Долорес собирались на вечеринку и звали их с собой, но Сесилия хотела домой, спать. Мартин, поколебавшись, тоже покачал головой.

Была другая альтернатива.

Они попрощались, Мартин смотрел вслед удаляющимся фигурам. Сигарета в мундштуке у Долорес подрагивала, как светлячок, а Густав ни разу не оглянулся.



Двадцатью минутами позже, в пустом кабинете, детектив повернулась на стуле, разглядывая белую доску.

21

Она уже отшлифовала у себя в голове все факты, имевшиеся на сегодняшний день, наклеенные и быстро написанные на этой доске, которые еще не показывали полную картину: подборки с отпечатками пальцев, данные о Кимберли Старр, перечень ее алиби с пометками, фотографии тела Мэтью Старра, разбившегося о тротуар, фото из отчета судмедэксперта, \"отпечатка на торсе Старра в виде шестигранника, оставленного кольцом\".

Все окна в квартире на Фриггагатан, и выходившие к железнодорожным путям и те, что смотрели на кладбища, были распахнуты. Внутри гулял лёгкий сквозняк. Ракель сидела за письменным столом и пристально смотрела на то, что уже могло сойти за вполне приличный перевод фрагментов романа Ein Jahr der Liebe. Текст, написанный от руки, отличается от набранного на компьютере. Временное рукописное качество – отличная защита от ответственности за работу. А прыгающий маркер ворд-документа заставляет сидеть неподвижно, подперев подбородок рукой; она даже за кофе сходить не могла. На самом деле сейчас Ракель должна сидеть на лекции о социально-когнитивных перспективах личности, что бы это ни означало. Но ей нужно сделать перевод для Элиса. Он хоть и сказал, что её слова звучат «разумно», но поверит ей, только когда прочтёт всё сам. То, что он так слепо на неё полагается, вредит его критическому мышлению, подумала Ракель. Она всегда могла убедить его в чём угодно. На него запросто можно было влиять. Но когда брат прочтёт сам, он хотя бы сможет опровергнуть её домыслы.

Кроме того, она пообещала отзыв и пробный перевод отцу, который три или четыре раза звонил, чтобы ей об этом напомнить.

Она встала и подошла к фотографии с отпечатком кольца.

– Прекрасно, прекрасно, я буду ждать, – сказал он ей.

Изучая размер и форму, детектив еще и вслушивалась во все это, зная, что в любое время какая-нибудь часть доказательств заговорит.

– Не обещаю, что это будет быстро, у меня же… – Но Мартин уже вовсю разглагольствовал о возможностях, которые издательство может предложить вдохновенному переводчику в обозримом будущем, и неделя-другая, в общем, сущий пустяк.

Это фото шептало ей больше других кусочков мозаики на доске.

Так что время в запасе у Ракели было, но рано или поздно ей всё же придётся что-то ему показать.

Шепот звучал весь день в голове, и был песней, приведшей её в отделение, чтобы она могла ясно слышать его.

То, что она слышала, было вопросом:

Перевод в неаккуратно исписанном блокноте делался не для читателя. Там было полно догадок и опущенных недопонятых фраз. Перевод каждого предложения на шведский с сохранением авторской палитры и направления мысли – иная задача. И когда Ракель увидела на экране переписанные набело строчки из блокнота, ей показалось, что они потеряли силу и блеск, как сверкающее на дне реки «кошачье золото» превращается в серный колчедан, едва ты вынимаешь его из воды.

— Зачем убийце, сбросившему человека с балкона, понадобилось еще и наносить ему несмертельные удары?

И тем не менее ничего неверного в переводе не было. Она сверяла слово за словом, нигде ничего не проваливалось. Если что, смысл передан предельно точно.

Эти отпечатки не были ушибами от случайной драки.

Всю жизнь Ракель слышала, что у неё «способности к языкам», отчасти потому что они действительно есть, отчасти потому что они должны быть у всех представителей семейства Берг. Дело было не только в Сесилии. Если проследить генеалогию полиглотов, то она уходила к деду Ракели Аббе. Когда несколько лет назад у него случился удар и Ракель пришла навестить его в больнице, он заговорил с ней по-немецки:

– Ты пошла в свою маму, – сказал он ей, хотя считалось, что она в Бергов. Она решила, что немецкий деда объяснялся тем, что она недавно вернулась из Берлина, но, вероятнее всего, язык стал случайным выигрышем в некоей неврологической лотерее.

Они были точными и шаблонными, некоторые даже накладывались один на другой. Дон, ее тренер по борьбе, назвал это «росписью» ее оппонента.

– До этого он говорил со мной по-голландски, – сообщил ей потом ходивший взад-вперёд по коридору папа. – Я даже позвал медсестру, потому что думал, что это снова инсульт. Ты же знаешь, по мелодике голландский похож на шведский, но слова совсем другие. Нет, он, скорее всего, просто не вполне «ориентируется во времени и пространстве». Что это значит? Что Альберт Берг находится в Антверпене 1965 года?

Первое, что сделала Никки Жара, когда взяла на себя руководство отделом по расследованию убийств, была система быстрого обмена информацией.

Она зашла на сервер и открыла файл ОЧОА только для чтения.

– Он знает голландский?

Просматривая страницы, добралась до допроса швейцара в Гилфорде в качестве свидетеля.

– Если его выпустить в Полинезии, он заговорит и на… на чём там они разговаривают. Ты видела бабушку? Она ушла купить газету, и её уже нет полчаса. А на чём они там говорят, Элис?

Июньским днём вскоре после этого Аббе хоронили на Вэстра Чуркогорден.

— Вот за что люблю Очоа—, подумала она.

– По какой-то причине он не захотел, чтобы его кремировали, – пробормотал отец на поминках. – Хотя мог бы распорядиться, чтобы его прах развеяли над морем со всеми соответствующими церемониями. Бохусленские прибрежные островки, подсвеченные солнцем, и так далее. Но нет, он твёрдо решил гнить в Майорне.

Печатал он конечно отвратительно, но задавал правильные вопросы и делал отличные заметки.

В: Жер покид здн когдниб в теч утр?

Потом Мартин встал, постучал по бокалу, вынул из кармана лист бумаги и произнёс речь перед родственниками и коллегами Аббе из типографии и пароходства. Он говорил о языковом чутье, шахматах и море, причём о последнем говорил так, что никто не смог бы предположить, что последний раз нога Аббе ступала на палубу яхты лет тридцать назад. Это была прекрасная речь, но между строк таилось невысказанное. Что, если Аббе оказался бы не на корабле, а на кафедре романских языков? Если бы он учил латынь и греческий? Если бы ему дали Розеттский камень, а не кроссворд из старого номера «Коррьере делла сера» [164]? И хотя всё это не прозвучало, но образ альтернативного деда Мартин в своей речи нарисовал. Аббе в пиджаке, на велосипеде, по дороге в университет – а не Аббе в футболке с принтом на спине за рулём «вольво» по пути в типографию.

О: Н

То есть заняться языками и не оказаться в тени прочих членов семейства Берг было невозможно. Но даже при наличии способностей Ракель – это следовало признать – не гений. Она вздохнула. Ей захотелось встать из-за стола, но она заставила себя остаться на месте. У стены стояла старая мамина «Оливетти». Ракель заправила бумагу и нажала несколько клавиш. От ударов на листке остались лишь контуры букв, хотя клавиатура была исправна. Для того чтобы печатать на машинке, требовалось намного больше усилий, чем на ноутбуке, каждый удар сопровождался громким звуком. Ракель напечатала строку невидимых букв, после чего раздалось «дзынь», как всегда при переходе на новый ряд. Когда печатала мама, этот звук повторялся через равные промежутки времени, а сразу за ним слышался лязг, с которым в изначальное положение возвращалась каретка.

Никки закрыла файл и посмотрела на часы. Она могла бы написать сообщение боссу, но он мог его и не прочесть. Поскольку мог уже спать.

От постукивания пальцами по телефону становилось только позднее, поэтому она решительно набрала его номер.

Она вспомнила одну из любимых фраз Сесилии: «Что здесь, собственно, сложного?» Она произносила это, наморщив лоб, словно действительно пыталась понять, в чём может быть проблема. Это была не критика – недостатки других она воспринимала совершенно спокойно, – вопрос был по существу. Пробежать марафон, к примеру, не сложно. Марафон – это не то, что по силам только übermensch [165], тут не нужно быть уникальным. Разумеется, это нелегко, если ты не тренировался, но подготовиться может любой слабак с нормальными физическими данными. Ты хочешь бежать, но не бежишь не потому, что это сложно. Причина иная, это может быть лень или страх. Страх, пожалуй, сильнее всего. Страх неудачи – тяжёлые путы, не позволяющие людям действовать. Жизнь человека полна абстрактных порывов и начинаний, которые так и не доводятся до конца. И при этом прерванная попытка позволяет сохранить мечту; а при неудаче ты всегда что-то теряешь. Можно прожить жизнь, планируя пробежать марафон, пока возраст не освободит тебя от необходимости притворяться, и ты действительно уже не сможешь это осуществить.

На четвертом гудке Жара прочистила горло, готовясь оставить голосовое сообщение, но Монро взял трубку.

Поскольку Ракель тогда была слишком мала и слишком буквально воспринимала слова матери о марафоне, она не думала, что всё это может касаться не только марафона. За последнюю неделю она несколько раз выходила на пробежку и начала видеть всё слегка в другом ракурсе. Её тело постоянно находилось на какой-либо болезненной стадии тренировочного процесса. Она бежала медленно, ноги заплетались. Тяжёлое дыхание распирало грудь. В горле собиралась желчь. В этом не было ничего приятного, за исключением разве что финала, когда на последних минутах в мокрой от пота футболке она дрожащими ногами приближалась к дому. Одетые в лайкру бегуны мчались мимо нечеловечески пружинистыми шагами.

Его «Алло» не было сонным, и она услышала звуки телевизионного прогноза погоды.

Можно было спокойно плюнуть на тренировки – и спокойно плюнуть на перевод. Просто взять и бросить. Если она бросит, она освободится и от тяжести в груди, и от стыда за то, что ей приходится мучиться с тем, что другим даётся легко.

— Надеюсь не слишком поздно для звонка, капитан?

— Даже если и слишком, то сожалеть об этом уже поздно. Что случилось?

Зазвонил телефон, Ракель вздрогнула. Прошло несколько сигналов прежде, чем она решилась ответить. Папа сообщил, что для неё пришли книги. «Какие книги?» – чуть было не прошипела Ракель – она не может писать отзывы на все книги подряд, ей нужно заниматься собственным эссе о принуждении к повторению, а кроме того, ходить на лекции – но потом она вспомнила, что просила Мартина заказать другие романы Филипа Франке, объяснив это тем, что хочет получше познакомиться с его языком и стилем, хотя на самом деле ей просто нужно было выиграть время.

– Зайдёшь забрать в издательство или мне взять их домой? – спросил Мартин.

— Я пришла просмотреть видеозапись с камер в Гилфорде, но ее еще нет. Не знаете где она?

Босс прикрыл трубку и что-то сказал приглушенным голосом жене.

Эта услужливость давно стояла у неё поперёк горла.

– Я сама заберу, – ответила Ракель.

Когда он вновь заговорил с Никки, телевизор был выключен.

Он сказал:

* * *

С годами помещения «Берг & Андрен» постепенно увеличивались и благоустраивались – никаких больше проводов под ногами, никаких заклинивающих оконных рам – нынешний офис был светлым и уютным, с видом на реку.

— Мне позвонил сегодня во время обеда поверенный их службы правления. Это здание полно богатых съемщиков квартир, с трепетом относящихся к конфиденциальности их частной жизни.

– Привет, Ракель, – громко сказала Санна. Все бумаги на её столе лежали аккуратными стопками, карандаши были отточены, а скрепки хранились в специальной коробочке. – Твой отец на встрече, но должен вот-вот освободиться.

А они также трепетно относятся к одному из съемщиков, пролетевшему мимо окон вниз?

Через стеклянную дверь Ракель увидела, что отец сидит, подавшись вперёд и поставив локти на колени. Потом он провёл руками по волосам и что-то сказал, сопроводив это усталым жестом. Пер стоял, наклонившись над письменным столом и скрестив на груди руки, кивал, когда Мартин говорил, и продолжил кивать, когда тот закончил.

— Ты пытаешься убедить меня? Они согласятся дать запись только по решению суда. Глядя на часы, думаю, что мы подождем с поиском судьи до утра.

– Я слышала, у тебя там что-то намечается с этим немецким романом? – спросила Санна.

Он услышал ее вздох, потому что она постаралась быть услышанной.

Жара не могла потерять день эффективной работы на ожидание решения суда.

– Ну да… – Возможно, у отца новая стратегия: он сообщил всем, что его дочь вовлечена в работу издательства, и теперь ей не отвертеться, так как в этом случае она будет неудачницей – раз, и всех подведёт – два. Хитроумный крючок, на который пытаются подцепить её чувство долга. Она могла бы отказаться читать Ein Jahr, но по какой-то причине этого не сделала. Ракель вдруг поняла, что вообще очень редко говорит «нет». Всё, что она делает или не делает, похоже, направленно на то, чтобы минимизировать неудобства для других. Это хороший способ вызывать симпатию, но сомнительно как главный жизненный принцип. Что в итоге получится из обязательной и разумной Ракели Берг?

— Никки, отправляйся спать, сказал он обычным мягким голосом.

Отец тяжело поднялся со стула. Пер что-то произнёс, настала очередь Мартина кивать. Они говорили ещё довольно долго, хотя Мартин уже держался за ручку двери. Когда же он вышел из кабинета Пера и попал в поле зрения сотрудников, с ним тут же произошла метаморфоза: спина выпрямилась, плечи откинулись назад, походка стала решительной. Он увидел Ракель, убедил её в том, что она хочет кофе, и безостановочно говорил, пока кофеварка наливала по капле эспрессо в крошечную чашку. Главной темой был предстоящий юбилей издательства, за ним последовали уроки вождения у Элиса и какие-то проблемы с дизайнером, работающим над обложкой. Ракель поплелась следом за ним в кабинет. На стене висела большая парижская картина Густава. Сияющие чистые цвета, фасады, словно запечатлённые сразу после весеннего дождя. На полотнах Густава с мира как будто срывали пелену.

— Мы добудем решение суда тебе утром.

Мартин схватил со стола газету и помахал ею в воздухе:

Конечно капитан был прав.

– Ты видела? – спросил он и показал целый разворот, посвящённый выставке Густава. Иллюстрация та же, что и на городских афишах: серьёзное лицо Сесилии, взгляд, обращённый к Ракели. Внутри у неё что-то сжалось. Она не нашла что ответить.



– По крайней мере, они не скупятся. Я имею в виду Художественный музей, – продолжал Мартин. – Знаешь, сколько стоит разворот? Выставка должна получиться интересной. Грандиозной. Так что оно того стоит. Вот, кстати, где-то здесь у меня твои книги.

Разбудить судью, чтобы получить ордер — это тот капитал, который расходуется только в самых приоритетных делах не терпящих отлагательства.

Разыскивая их среди стопок, он рассказывал о тексте австрийского философа, который, возможно, напечатает, и там, разумеется, есть отсылки к психоанализу, и Ракель может заодно посмотреть и, если понравится и захочет, сделать пробный перевод…

Для большинства судей это было всего лишь очередным убийством, и она хорошо знала, что лучше не пытаться заставлять капитана Монро разбазарить такую монету.

– Это сложно, – перебила его она. – С философией не получится. – Она же только-только научилась ходить, а он предлагает пробежаться по канату, натянутому на большой высоте. В издательстве Мартин имеет дело с профессионалами, и он должен понимать, что она любитель и от неё можно ждать только любительской работы.

Затем она выключила лампу на столе.

– Почему ты так уверена? Ты же не пробовала.

Потом снова включила.

– Предложи Максу Шрайберу, – сказала она.

Рук был приятелем судьи.

– Отличная идея, – щёлкнул пальцами Мартин. – Я не знаю никого, кто был бы так же увлечён немецкой грамматикой, как он.

Хорас Симпсон был приятелем Рука, и еженедельно играл в покер с ним, от приглашения на который она всегда уклонялась.

– А мама?

Когда Рук упоминал Симпсона, это звучало не столь эротично как имя Джаггера, зато, насколько она слышала, никто из Роллинг Стоунс не выписывает ордера.

Мартин замер. А после медленно и осторожно произнёс:

— Но подожди—, подумала она.

– Да, и твоя мама тоже. И она.

Нетерпение, это одно, но быть обязанной за услугу Джеймсу руку, совсем другое.

Он перебирал книги, и Ракель понимала, что у неё в распоряжении всего несколько секунд, после чего он снова соберётся с силами и сменит тему.



– У тебя осталось то её письмо? – спросила она.

А кроме того, она слышала, как он хвастался перед Роча, что получил приглашение на ужин от той поклонницы, в майке на бретельках, прорвавшейся на место преступления.

Мартин посмотрел на неё безумным взглядом:



– Какое письмо?

В такой час, Жара могла прервать написание автографа на более волнующей части тела.

– Письмо, которое она оставила, когда ушла.

Итак, она взяла трубку и набрала номер Рука.

– А-а, это. Да. Не знаю. Где-то, наверное, есть.

— Жара—, ответил он не удивившись.

– Я могу его прочесть?

Это было больше похоже на крик, словно команда поддержки кричала — Так держать! Она прислушалась к шуму, но что такое? Ожидалось услышать Кенни Джи и открывающееся шампанское?

— Я не вовремя?

Он так долго молчал, что она повторила вопрос.

— Судя по определителю номера, ты в участке?

– Ракель, прошло очень много времени, я не знаю, где оно, может, оно вообще не сохранилось, я мог его выбросить… – Он протянул ей три тома. – Вот, твои книги. И пожалуйста, поторопись с этим отзывом.

Съехал с темы.

* * *

Писака-макака не ответил на ее вопрос.

Может стоит пригрозить — обезьянником—.

На улице поднялся ветер. Он развевал её волосы и рубашку, поднимал волны и раскачивал реку. На западе за изгибом Эльвборгсбрун [166] просматривалась гавань, позади моста блестели нефтяные цистерны. Небо над Хисингеном было изрезано силуэтами башенных кранов. Ракель присела на набережной, охваченная внезапным желанием выбросить все три романа Филипа Франке в воду, просто чтобы посмотреть, как они исчезнут под тёмной поверхностью. Но вместо этого она вытащила телефон и, игнорируя сюжет, который продолжал разворачиваться в её воображении – вслед за книгами она бросает в Гёта-Эльв телефон, чей потенциал потопляемости гораздо выше, чем у книг, те, вероятно, будут раздражающе плавать на поверхности, пока не впитают достаточное количество воды, чтобы медленно пойти ко дну. – Ракель вытащила телефон и нашла в сети страницу с контактами издательства. Кликнула на электронный адрес, представила получательницу как немецкую копию Санны и написала, что она журналистка, которая очень хочет взять интервью у Филипа Франке. И простым движением мизинца кликнула на «ОТПРАВИТЬ».

— У полиции работы мало не бывает. Ты пишешь?

22

— Я в Лимузине.

Только что отведал восхитительный ужин в \" Бальтазаре\".

Глупо бояться бессонницы. Надо вести себя так, как будто тебе всё равно. Тогда её можно если не обмануть, то хотя бы лишить возможности отвоёвывать новые территории. Одновременно следует соблюдать правила, которые психолог из газеты называл гигиеной сна. Мартин загуглил всю статью, хоть его и разозлили стереотипные описания лесных полян с ручьями, куда ему советовали «мысленно уноситься». При первом прочтении статья показалась ему интереснее. Что ему делать на этой лесной поляне? Большего стресса, чем оказаться на лесной поляне, он и представить не мог. А кто будет следить за тем, чтобы работа шла без сбоев? Пер? Пер феноменален по части финансов и административных вопросов, но в литературную работу он уже почти не вовлечён. Когда издательство достаточно выросло и им уже не надо было всё делать самим, Пер с облегчением занялся собственно бизнесом. А литература как таковая стала епархией Мартина. Он – последняя инстанция. Без него всё рухнет.

Затем тишина.

В общем, несмотря ни на что, некоторые советы этого крутого сомнолога он всё же попробует применить. Лишённый сна мозг явно менее работоспособен, чем мозг, который погружался во все эти фазы быстрого или глубокого сна или что там ещё у них есть. Мартин ввёл строгий запрет на кофе после трёх часов дня. За час до сна откладывал в сторону все электронные девайсы, даже если ему действительно нужно было послать короткий мейл. Пил рекомендованный чай и читал «Визит в музей» Уоллеса, текст, который знал вдоль и поперёк и который не мог пробудить в нем неожиданную мысль или чувство.

Она позвонила ему, чтоб провернуть дело, как же так вышло, что все смешалось в голове.

А потом лежал и как проклятый пытался уснуть. Горячий мозг лихорадило. Из сознания катапультировались нерассортированные впечатления. Разговор с Пером. Визит Ракели в издательство, и этот её вопрос о письме. Смазанное интервью для профессионального журнала книготорговцев, нужно было лучше к нему подготовиться. А вечером позвонила мама и попросила помочь с интернет-подключением, которое у неё периодически пропадает. Во время разговора у неё начался сильный приступ кашля, и она очень долго не могла остановиться.

— Ты можешь поделится своим Загат-рэйтингом ресторанов позже, это исключительно деловой звонок, сказала она ему, как раз задаваясь вопросом, знала ли его поклонница, что не стоит надевать обрезанные джинсы в бистро в стильном СоХо или где-либо еще.

– Ты ходила к врачу, говорила ему о кашле? – настаивал он.

— Я позвонила тебе, предупредить, чтоб ты не приходил на утреннее совещание. Оно отменяется.

– Ничего страшного, у меня есть таблетки, – ответила Биргитта.

— Отменяется? Это впервые.

– Ты куришь меньше, как тебе велел доктор?

Для нас план был подготовиться к встрече с Кимберли Старр завтра утром.

– Ну… да… – В переводе это означало, что она по-прежнему выкуривает пачку в день.

— Эта встреча сейчас под вопросом.

Нужно сказать Кикки, чтобы поговорила с матерью. Кикки медсестра, она сможет давить на мать своим авторитетом. Но она уже много лет живёт в Норвегии и, скорее всего, постарается держаться на безопасном расстоянии от подступающей к матери старости.

Голос Рука звучал потрясающе встревоженным.

Долгое время он смотрел в потолок.

— Как так? Нам нужна эта встреча.

Она любила настойчивость в его голосе гораздо сильнее, чем чувствовала вину за то, что играет им.

Бессмысленно. Мартин Берг, способный ученик, зажёг свет и ещё немного почитал. Как же мастерски Уоллес описывает злость, которую у юной Джулии вызывает профессор Мэттью! Диалог – чистое удовольствие: каждая вежливая официальная реплика искрится гневом, и всё это в жёстких рамках приличий. Когда у Мартина от усталости расфокусировался взгляд, а действие уже близилось к финалу, он знал, чем закончится роман Джулии и профессора (ничем хорошим) – Мартин погасил свет и задремал.

Вся необходимость этой встречи заключается в том, чтобы получить вчерашние снимки с камеры наблюдения, но я не могу получить доступ к кассете без ордера и везения, которое нужно, чтоб связаться с судьёй сегодня.

В четыре очнулся от неглубокого сна. Развернул к стене будильник. Минут через, как ему показалось, десять, снова уснул. Половина шестого. Перевернулся на живот. В семь проснулся и встал с постели. В одном он с сомнологом был согласен: днём помнить о бессоннице нельзя. Жизнь разрушается, если жить в ожидании ночи. Жить в ожидании ночи невозможно. Строгий диктат, только он работает. День после бессонной ночи превращается в долгий и мучительный путь к кровати, но шансы уснуть существенно возрастают, если не давать себе никаких поблажек. Никакого дневного сна, никаких перенесённых встреч. Можно, как выясняется, выдержать очень многое, проспав всего три часа. Зомби вполне способен внешне производить нормальное впечатление.

Он побрился и почти не порезался. Стоя съел несколько бутербродов. Положил в сумку полотенца и одежду для офиса. Надел спортивные штаны и свитер. И вот перед нами бодрый мужчина средних лет, в семь утра направляющийся на велосипеде в спортзал, чтобы потренироваться перед работой! Порядок и дисциплина.

Жара живо представила себе подводную съемку морского окуня, открывающего рот, чтобы заглотить наживку и попасть на крючок из той рекламы о спортивной рыбалке, которую смотрела неоднократно во время бессонницы.

— Я знаю судью.

Когда он подъехал, они ещё даже не открылись. У входа стояла женщина примерно его лет. У неё была белая сумка с логотипом «Хагабадет», которую люди носят, чтобы продемонстрировать, что они сюда ходят. Припарковавшись, он её узнал: это была одна из сестёр Густава.

– Доброе утро, Шарлотта, – сказал он, надеясь, что это не Хелена. Насколько ему было известно, одна из них живёт в Эргрюте, а вторая вышла замуж за какого-то полукровку из сконской деревни, где они сейчас разводят лошадей.

— Забудь об этом.

— Хорас Симпсон.

– Здравствуй, Мартин, – сказала Шарлотта фон Беккер. – Ты тоже встаёшь с петухами?

– В моём возрасте надо всеми силами предотвращать распад.

Ники поднялась, измеряя шагами кабинет и пытаясь сдержать ухмылку сказала:

– Совершенно верный подход. Я здесь из тех же соображений.

— Слушай, Рук. Не лезь в это.

– Но ты выглядишь так, как будто тебе вчера исполнилось тридцать пять. – Что было почти правдой.

— Я перезвоню тебе.

Шарлотта улыбнулась и сообщила, что тренируется по системе «Классикер» [167].

— Рук, я же говорю тебе, не надо, сказала она своим лучшим командным голосом.

– В марте была Васалоппет [168], а несколько недель назад Вансбрусиммет [169]. В сентябре будет забег Лидингё, но бегать мне почему-то скучно. Обычно я слушаю аудиокниги, но это почти не помогает.

— Я знаю, что он всё ещё не спит.

Девушка в тенниске открыла двери изнутри. Они направились в соответствующие раздевалки.

Возможно смотрит свой полупорнографический канал.

Никки услышала женское хихиканье на заднем плане, когда Рук отключался.

– Передавай привет Густаву! – крикнула на прощание Шарлотта.

* * *

Жара получила, что хотела, но отчего-то не чувствовала победы — такой победы, которую она себе представляла.

Мартин ходил по офису из угла в угол, когда в дверном проёме появилась практикантка Патрисия.

Почему её это беспокоит? — снова спросила она себя.

– Вы послушали группу? – спросила она.

Следующим утром, в 10 часов, во влажной духоте, которую таблоиды называют — Разгар лета—, Никки Жара, Рочо и Рук встретились под навесом на крыльце Гилфорда держа в руках двенадцать стоп-кадров, сделанных камерой наблюдения в холле.

Жара оставила Райли и Очоа демонстрировать множество добытых ими фотографий швейцару, пока она и Рук отправились в задние на встречу с Кимберли Старр.

– Что?

Когда дверь лифта закрылась, он начал:

– Я отправляла ссылку на группу, которую мы можем пригласить на праздник. – На его лице, видимо, появилось выражение непонимания, и она уточнила: – У них джаз и многоголосный вокал.

– Конечно, конечно. Всё наверняка будет хорошо.

— Можешь меня не благодарить.

— С чего мне тебя благодарить? Я тебе прямо сказала не звонить тому судье. Ты как всегда делаешь, что тебе вздумается, в противоположность тому, что я говорю.

– То есть мне их заказывать?

Он жестом показал: да, ты за это отвечаешь.

Он остановился, чтобы осознать всю правду сказанного ею и произнес: Всегда пожалуйста!

– Может быть, вы всё же послушаете?

После чего выказал свое самодовольство. — Это c подтекстом. Оо, сегодня утром воздух просто кишит им, детектив Жара.

– Я знаю, кто имеется в виду, – соврал Мартин. – Хорошая группа. Зовите. – Он же не контрол-фрик, которому нужно проверять всё до последней мелочи, и неважно о чём речь – о празднике, жизни собственных детей или издательском проекте. Он не шлёт бедняге-дизайнеру письма с просьбой сделать оттенок белого на толику теплее. И не всегда сидит до рассвета, продумывая аннотацию. Восьмидесятые, когда никто не смотрел на часы и все торчали на работе до ночи, вместо того чтобы идти домой и жить другой жизнью, закончились.

Смотрит ли он на нее? Нет, он откинул голову назад, любуясь увеличивающимся числом на индикаторе этажа, и все равно она чувствовала себя просвеченной рентгеном, обнаженной и потерявшей дар речи.

Звонок издал спасительный сигнал на шестом этаже.

Он поискал в телефоне номер человека, который занимался помещением для вечеринки. Но передумал и отложил мобильный в сторону. Вместо этого загуглил «дача + Готланд». Баснословные цены за недельное проживание. Вспомнил, что летом Готланд оккупируют жители Стокгольма, и запросил «дача + Костер» [170]. Или, почему бы нет, Дания? Он может взять с собой Густава. Или Франция? На Ривьере было бы отлично. Снять дом. Взять детей. Несколько долгих недель под этим сумасшедшим небом.

Рука снова нашарила телефон и набрала номер Густава. Он прождал минимум двадцать гудков, прежде чем отключиться.

Черт с ним.

Когда открывшим дверь в квартиру Кимберли Старр оказался Ноа Пакстон, Никки сделала себе мысленную пометку узнать, не спала ли вдова с бухгалтером.

В помещении было тепло. Палило солнце. Всё вокруг приобретало чётко очерченные контуры: беспорядок на столе, тонкий слой пыли на экране компьютера, следы кофейных чашек на столике возле дивана и кресел. Цвета парижской картины Густава пылали, казалось, они всасывают свет, а потом снова его излучают.

В расследовании убийства все имеет значение, и что может быть более подозрительным, чем молоденькая вдова жадная до наличных и человек распоряжающийся деньгами, замышляющие заговор лежа в постели? Никки оторвалась от этой мысли и сказала:

Липкими руками Мартин снял с себя пиджак. По спине стекал пот, тело горело. Голова кружилась. Казалось, что в воздухе вообще нет кислорода. Мартин открыл окно. Солнце ударило его наотмашь. Режущий глаза отблеск речной воды. Сердце быстро застучало. Пульс не падал. Озноб и внезапная тревога. Перед глазами потемнело, звон в ушах, он закрыл дверь кабинета и опустился на диван. Трудно дышать, внутри волна тошноты. Он придвинул компьютер, открыл 1177 [171] и набрал в поисковой строке «инфаркт». Распространёнными симптомами инфаркта, возвещалось профессиональным языком, были сильная и продолжительная боль в грудной клетке, которая иногда иррадиирует в конечности, дискомфорт в области грудной клетки, который может также ощущаться в глотке, челюсти и плечах; тошнота, затруднённое дыхание, холодный пот, чувство страха и отчаяния. Мартин закрыл глаза и прислушался к себе. В руки ничего не отдавало, впрочем, эксперты 1177 утверждали, что инфаркт может произойти и без боли в груди.

— Какой сюрприз.

— Кимберли опаздывает с приема у косметолога, — объяснил Пэкстон.

Что будет, если он позвонит 112? Приедет скорая, суматоха на лестнице, посреди издательского офиса санитары-атлеты в зелёной униформе с носилками… Он перешёл в следующий раздел: «Когда следует обращаться за помощью?» Среди обилия слов ему удалось вычленить «четверть часа» – если боль не проходит в течение четверти часа, необходимо позвонить 112.

Я забрасывал некоторые документы ей на подпись, а она позвонила и попросила занять вас до ее возвращения.

Часы показывали без двадцати два. Мартин вернулся на диван, стараясь дышать как можно спокойнее. Подумал, не стоит ли позвонить Ракели, но решил, что сделает это после скорой. Возможно, уже из приёмного отделения. Пересчитал окна на парижской картине, потом дымоходы. О, эти дымоходы, чёрные настилы крыш, туманное небо, частокол антенн! Приглушенная какофония транспорта, просачивающаяся сквозь чердачные окна! А французский у него неплохой. Возможно, он был слишком самонадеянным, когда брался за перевод того романа Маргерит Дюрас, и времени на это у него ушло гораздо больше, чем он думал, но у него действительно получилось. Недавно пролистав книгу, он не заметил там ни малейших следов самого себя – только Дюрас и её язык, который не перепутаешь ни с каким другим. Может, ему снова заняться переводами…

— Приятно видеть, что она сосредоточилась на поисках убийцы ее мужа, сказал Рук.

Через какое-то время пульс упал. Нигде ничего не болело. Тело ощущалось, в общем, как обычно, только казалось, что каждую мышцу выжали, как тряпку. Он посмотрел на часы: семь минут. Скорая, видимо, не потребуется.

— Добро пожаловать в мой мир. Поверьте, Кимберли никогда не сосредотачивается.

В половине третьего у него встреча.

Детектив Жара пыталась прочесть его тон. Это искреннее раздражение или прекрытие?

Мартин пошёл в туалет, где долго простоял, опёршись руками о раковину и прижавшись лбом к прохладной поверхности зеркала.

— Пока мы ждем, я хочу, чтоб вы взглянули на кое-какие снимки.

Жара села на тот же самый обитый стул, что и в свой прошлый визит, и вытащила конверт.

Когда вечером Мартин пришёл домой, в квартире никого не было. Он включил телевизор и послал Элису сообщение «ты где?». В последнее время сын был необычайно молчалив и едва здоровался, а весь вечер накануне стирал и гладил свои рубашки под Жака Бреля и его маниакальный аккордеон. Закончив со своими, он принялся за рубашки Мартина, хотя обычно просто оставлял их на самом дне бельевой корзины. Потом достал средства для обуви и начистил все их туфли. Если его прерывали, к примеру, невинным вопросом, хочет ли он чаю, Элис выплёвывал «что?», как будто ответить на такой вопрос цивилизованно невозможно. Утром, разыскивая в прихожей ключи, Элис буркнул, что собирается на блошиный рынок, и почти сразу же захлопнул дверь. Мартину пришлось убирать за ним, на полу в гостиной он оставил разбросанные фотоальбомы. Видимо, педантизм сына работает избирательно, подумал Мартин и сделал мысленную пометку: провести беседу об Ответственности и Распределении Домашних Обязанностей.

Пакстон сел напротив неё на диван, и она разложила в два ряда снимки 4 X 6 на лакированном красном кофейном столике напротив него.

— Посмотрите внимательно на каждого из этих людей. Скажите, если кто-то покажется знакомым.

В комнате было душно. Мартин открыл окно и задёрнул шторы. По телевизору шёл датский детективный сериал. Двое полицейских сидели в машине, в окна бил дождь. А им, пожалуй, стоит издавать больше детективов. Даже плохие детективы продаются. Что скажут будущие литературоведы о наблюдавшейся в начале двадцать первого века одержимости криминальными романами? Где-то на периферии сознания на миг вспыхнула искра интереса.

Пакстон изучил каждый из 12 снимков.

Ники делала то же что и обычно при фотоопознании, изучала изучающего фото.

«Симптом культурной деградации и общее интеллектуальное увядание». Мартину было достаточно прикрыть глаза, чтобы услышать голос Сесилии и почувствовать рядом её присутствие – увидеть вмятину в диване, там, где она обычно сидела, поджав под себя ноги, услышать шорох её хлопковой рубашки. Когда Сесилия критиковала современность, её гётеборгский акцент почему-то становился заметнее, хотя смешанная мелодика её речи обычно больше тяготела к нормативному шведскому. «Это одна из гипотез. Благожелательные толкователи считают криминальную литературу ареной для общественной критики, что для определённых авторов вполне справедливо. Но в девяноста восьми случаях из ста эта арена превращается в Колизей, в котором народ развлекают демонстрацией разрушения и смерти». Она заводит за ухо прядь волос. Её длинные пальцы всегда чем-то заняты, как у завершившего карьеру пианиста. Она вертит на безымянном обручальное кольцо или теребит подвеску на шее. «С другой стороны, криминальная литература – это симптом нашего времени, сам по себе весьма интересный. Здесь уместно сравнение с так называемыми БДСМ-романами. Почему они настолько популярны? Какую потребность удовлетворяет такого рода литература у тысяч женщин, читающих её со страхом и трепетом?» Издательству, усмехается она, следует полностью перейти на детективы и эротику. Тогда мы сможем купить дачу во Франции и уйти на пенсию. «Смерть и секс – в конечном счёте именно к ним и сводятся все явления культуры, разве нет? Может быть, ещё к Богу. Но Бог, в свою очередь, неразрывно связан и со смертью, и с сексом. Бог – наш последний шанс укрыться от вечной проблемы смерти и секса». Она встаёт, чтобы принести что-нибудь из кухни. Он слышит, как звенит посуда, а Сесилия насвистывает арию Баха. Как-то она цитировала фрагмент «Страстей по Матфею» на немецком.

Он был методичен, двигался с права на лево, верхний ряд, затем нижний, никаких необычных пауз, всё очень равномерно.

Ему всегда нравилось слушать, как она говорит на непонятных ему языках.

Сама не желая этого, Никки заинтересовалась, был ли он таким же в постели, и еще раз подумала о своей возможной, но несостоявшейся жизни в пригороде с более приятными рутинными занятиями.

* * *

Когда Пакстон закончил, он сказал:

— Извините, но я не узнаю никого из этих людей.

Несколько ночей подряд Мартину не удавалось уснуть. На улице как заведённые пели птицы, напоминая, что сейчас ранее лето и начинается жизнь. Он сбросил одеяло и накрыл голову подушкой, надел пижамные штаны, снял пижамные штаны, встал, выпил воды, заглянул в комнату Элиса. Сын храпел с приоткрытым ртом, закинув за голову бледную руку. Было бы разумно продать издательство сейчас. Лучше отойти от дел, когда «Берг & Андрен» на пике. Разумеется, мы высоко ценим вашу компетенцию и будем рады по-прежнему видеть вас в роли издателя. Он мог бы переехать в Стокгольм. Снять дом на какой-нибудь разодетой в камень набережной и дописать книгу об Уоллесе. Мир открыт.

Потом он задал вопрос, который все задают, оказавшись с пустыми руками.

Дни летят. Он поискал ссылку на «Спотифай», которую ему прислала Патрисия. Он купил новый дорогой костюм. Когда раздался звонок с незнакомого номера, начинающегося на 08 [172], у него забилось сердце, но это оказалась всего лишь реклама телефонов.

— Один из них убийца?

– Меня это не интересует, – ответил он и отключился.

А потом взглянув снова, как все они делают, желая узнать, который из них, будто они могут сказать взглядом.

Он сходил в поликлинику, врач осмотрел его, прижимая к спине холодный стальной стетоскоп. Сказал, что никаких проблем с сердцем нет.

— Можно я задам очевидный вопрос? — спросил Рук, пока Жара складывала фотографии в конверт.

23

Как обычно, он не стал ждать разрешения, чтобы начать говорить.

Ответа от издателей Франке не было. И ни слова от Элиса, которому она послала перевод отрывков романа. Даже отец, звонивший кстати и не кстати, не выходил на связь.

— Если Мэттью Старр был так разорён, почему он не продал что-то из своего имущества? Я смотрю на всю эту антикварную мебель, коллекции искусства…

Одна только люстра могла бы обеспечивать развивающуюся нацию в течении года.

По вечерам Ракель переводила и поздно ложилась спать, утром просыпалась задолго до будильника. Поскольку она перестала ходить на лекции, о задании по психологии личности она забыла, а сегодня был последний день его сдачи, о чём Ракель узнала совершенно случайно, листая ежедневник в поисках номера телефона Эммануила Викнера. Странное ощущение, когда приступаешь к заданию в последний момент. Она взяла с собой термос с кофе и нашла самый укромный угол в лабиринтах университетской библиотеки, где проработала несколько часов, ни разу не вспомнив о матери, Филипе Франке и обо всём прочем. Когда текст был более или менее готов, она отправила его руководителю, даже не перечитав. И тут же быстро встала из-за стола и вышла – не могла оставаться там ни секунды. Ранний вечер был туманным и прохладным, и она в растерянности остановилась на холме, не понимая, в какую сторону пойти и чем заняться.



Эммануил жил поблизости. Он, конечно, приглашал её посмотреть старые рисунки Сесилии, но это было несколько недель назад. Наверное, он разнервничается, если она вдруг появится без предупреждения. С другой стороны, дядя сможет притвориться, что его нет дома.