А тогда… Помню, как приезжали со всей страны девушки на съемки своих «А ну-ка…». Как они готовились, как репетировали, как сотрудники редакции расставляли камеры и свет. Камер тогда было поменьше, но тогда, как и сейчас, все зависело от режиссера и его команды. Многокамерной съемки не было – снимала последовательно одна камера, вторая, третья. Не успел вовремя переключиться с одной камеры на другую, не поймал эмоцию на лице – все, заново не переснимешь. Ты потерял кадр, который мог бы притянуть к себе внимание миллионов.

Телевидение кипело, бурлило, рождалось на глазах… первый год моей работы в молодежной редакции, который начинался так тяжело, завершался в ощущении бесконечного счастья и полета.

Все-таки телевидение – это энергия. Она решает в жизни все. Есть у тебя энергия – все будет. А у меня энергия была – та самая, что я впитывал в течение всего своего детства в Самарканде, когда рефлекторно переходил на солнечную сторону улицы.


Портрет человека. Нина Зверева
Работая в молодежной редакции, я часто ездил в командировки – как правило, на фестивали молодежных программ. На такие события съезжались телевизионщики со всего СССР: в те годы региональное телевидение существовало практически в каждой области, крае, республике. И на каждом телевидении выпускали молодежные программы.
Фестивали, конечно, проходили очень весело, вино лилось рекой. Но все равно безусловно приоритетным был заинтересованный разговор о молодежном вещании – телевизионщики показывали фрагменты своих программ, мы их разбирали, объясняли, что правильно, что – нет. Спорили о деталях, но были единодушны в главном – мы все были преданы телевидению.
На тех фестивалях я приобрел много единомышленников, которые стали моими друзьями на долгие годы. Одна из них – Нина Зверева. Она работала в молодежной редакции горьковского телевидения и приехала на фестиваль со своими сюжетами.
И мы как-то очень быстро поняли, что говорим с ней на одном языке.
Да, я оперировал терминами Центрального телевидения (если можно так сказать), она – регионального, но в целом наши взгляды поразительно совпали. Помню, мы шли по какому-то парку, обсуждали сюжеты, начался дождь – я рефлекторно снял свой плащ, постелил его на лавочку, мы сели – и продолжили говорить. Кажется, этот разговор приобрел какой-то романтический оттенок.
Нина была прирожденным журналистом. В 90-е годы она уже стала собкором ВГТРК. Она делала интервью с Борисом Немцовым, который тогда был губернатором Нижегородской области, с президентом Ельциным, снимала интересные фильмы… Когда нужно было представить журналистов к правительственной награде, она оказалась единственным репортером не московской, а региональной редакции.
Ее роман с телевидением закончился примерно в то же время, что и мой. Но мы продолжаем тесно общаться до сих пор. И если тогда, во время фестиваля молодежных программ, она училась у меня, как снимать сюжеты, то теперь уже я учусь у нее.
Нина Зверева стала одним из самых авторитетных в России тренеров по ораторскому искусству. Она пишет книги, выступает перед самыми высокопоставленными аудиториями – от топ-менеджеров корпораций до политиков федерального уровня.
Нужно видеть, как легко она говорит и как ловят ее советы те самые «люди, принимающие решения».
Кстати, именно она подала мне идею этой книги. И очень ревностно относилась к тому, как я ее пишу, настаивала, чтобы работа над книгой была завершена. Сама же она сделала фантастическую карьеру не только профессиональную, но и жизненную. У нее большая интернациональная семья, где смешались представители, пожалуй, десятка национальностей и где все очень дружат, – это ли не символ того, как тесно мы связаны на планете?




Мой первый год работы закончился уходом Валерия Александровича Иванова на новую должность. Вместо него главным редактором стал Евгений Широков – человек совсем другой формации, до молодежной редакции он руководил радиостанцией «Юность». Но и с ним мы быстро нашли общий язык. Вместе сделали сериал «Наша биография» – 60 серий о 60-ти годах советской власти. Пропаганда? Нет, мне до сих пор за этот сериал не стыдно. Мы показывали хронику, которую до нас не показывал никто. В нашем фильме были те, кого в 30-е годы вымарывали с фотографий. Даже Троцкий – и он был.

Серию про 37-й год переснимали по двадцать раз – резали, восстанавливали. Снова резали, снова отбивали – по кадру, по секунде, по крупицам.

За этот фильм мы, одиннадцать его авторов, получили Госпремию. Мне было 32 года – и я получал награду, которую одновременно со мной вручали Андрею Вознесенскому, Фрунзику Мкртчяну… «Это со мной? Это происходит со мной?» – спрашивал я себя. И в очередной раз думал: как хорошо, что в тот день, когда я твердо решил уходить из «молодежки», я все-таки не ушел, а начал учиться у коллег.



Потом моя работа в молодежной редакции «перетекла» на радиостанцию «Юность». Если оглянуться в прошлое, пожалуй, это было самое счастливое время – год работы главным редактором «Юности».

К нам в редакцию часто приходил Юрий Визбор – порой не один, а с Адой Якушевой – вы знали, что именно ей он посвятил песню «Милая моя, солнышко лесное»?

Татьяна Бодрова (сейчас она продюсер программы «Время») делала передачу о джазе и рок-музыке. Андрей Вознесенский читал в эфире свои стихи.

Каждый раз, когда выходил очередной «несоветский» выпуск радиостанции «Юность», заместитель председателя Гостелерадио Юрий Николаевич Орлов падал в обморок – партийный бонза, он не понимал: как мы посмели? Как мы могли? Как нам такое вообще в голову пришло?

Вызывал нас на ковер, чихвостил на чем свет стоит, требовал принять меры – мы кивали… и вновь выпускали в эфир что-нибудь джазовое.

Мы ставили телеспектакли, наша выездная редакция путешествовала по всей стране – вплоть до самых отдаленных таежных уголков. Кстати, вместе с редакцией ездила и Алла Пугачева – мы все были такими молодыми и счастливыми, что казалось, так будет всегда.

Но моя «Юность» длилась около двух лет. А потом вновь позвала «молодежка», но уже – на должность главного редактора.



…Нам было по пути – домой мы часто шли вместе, разговаривая обо всем. Нам было нетрудно обсуждать самые неудобные темы, но в этот раз Зинаида Ивановна Васильева явно хотела что-то мне сказать, но так же явно нервничала.

Зинаида Ивановна работала в молодежной редакции дольше меня. Когда я пришел в «молодежку», она уже была заместителем Валерия Иванова, так что мы с ней оказались на равных. Сейчас я уже был ее начальником, она – моим замом.

– Зинаида Ивановна, вы ведь хотите о чем-то важном поговорить. – Я запахнул поплотнее пальто – дул слишком уж свежий ветер.

– Эдуард Михайлович, – произнесла она, будто решившись на откровенность. – Понимаете… вы прорыли канал с холодной водой – между собой и сотрудниками. Вы это сделали! Зачем?

Мое возвращение в молодежную редакцию большинство сотрудников приняли с радостью. Но потом многие стали замечать: Сагалаев-зам и Сагалаев-главред – это два разных Сагалаева. На должности главного редактора я стал жестче, требовательнее и холоднее. Кто-то обиделся. Кто-то разочаровался. Кто-то понял.

Есть очень тонкая грань между замом и первым руководителем.

У зама всегда есть тот, кто его прикроет. Тот, кто заметит его ошибки или устранит их последствия. Поэтому зам может себе позволить дружить с коллективом. Он может разрешать другим говорить себе: «Отстань, ты в этом ничего не понимаешь! Не лезь!» Он может быть милым и приятным в общении.

А первое лицо – не может.

Руководитель – тот, кто примет удар на себя. Тот, кто будет отвечать за все, что происходит, происходило и могло бы произойти в редакции. Тот, кто прикроет своих.

Может ли он дружить с подчиненными? Возможно. Но ему всегда придется помнить, что у него нет той защиты, что есть у всех остальных.

Я был демократичным руководителем. Но установил дистанцию между собой и коллективом. Иначе меня съели бы свои же.

Глава шестая

Владимир Ворошилов

– Природа телевидения – она в чем? Что удерживает миллионы людей? – Владимир Ворошилов, автор тогда еще только появившейся игры «Что? Где? Когда?», смотрел на мелькающую за окном автобуса Москву. – Вот театр. Ты выступаешь – тебя видят одновременно ну двести, ну триста человек. И вот прямой эфир. Тебя смотрят миллионы. И миллионы людей в один и тот же момент чувствуют одно и то же. Почему они не отрываются от экранов?

– Почему?

Я уже понял: сейчас Ворошилов скажет что-то совершенно обычное для него и крайне важное для меня.

– Потому что есть событие. Кстати, что такое событие, ты понимаешь? – Он повернулся ко мне.

– Ну, это когда что-то случается, что-то происходит, – сказал я, пожав плечами.

– Нет. Вот смотри. Катаются фигуристы на льду – прыжки, повороты, спирали – это не событие. Это скучно, там ничего не происходит. Но вот фигуристка прыгает и падает на лед – это уже здорово. Причем заметь: когда она идет на прыжок – это не событие. Когда она уже лежит на льду – это не событие. Когда она падает, а все ахают – вот это событие! Момент, когда зритель: «Ах!» – вот оно.

– Не любите вы фигуристов, – рассмеялся я.

– Я люблю телевидение. Без событий оно мертвое. А вот когда Роднина падает – живое. Мы должны создавать события. Должны, понимаешь?

– Ну мы и едем – создавать, – я кивнул на пульт с сотней кнопок и проводов.

– Вот и едем! – Ворошилов отвернулся к окну.

Его уже начинал забирать в себя прямой эфир. И я уже чувствовал это. Но еще не знал, насколько драматичным окажется наше событие.



Передачу «Спринт для всех» сегодня мало кто вспомнит. А между тем в 70-е годы она была очень популярна. Фактически Ворошилов делал реалити-шоу на основе спортивных соревнований. Он подбирал крепких, атлетичных парней – и в прямом эфире эти ребята скакали на лошадях, переплывали реку, бежали, преодолевая препятствия, – словом, устраивали гладиаторские бои в советской стране.

Нерв бою придавал тот факт, что на каждой передаче в качестве одного из участников выбирали парня из публики – прямо перед соревнованиями. Зрители, конечно, болели за «своего». От экранов было не оторваться.

Камера, мотор, поехали…

– Можно я? – Из числа зрителей вышел молодой симпатичный парень. Ничем не примечательный – обычного роста, обычного телосложения, с дружелюбной улыбкой.

– Да, молодой человек, вставайте! Как вас зовут?

Имя парня я уже не вспомню. А вот фамилия была – Рабинович.

Ну, еврей и еврей. Все равно же не выиграет. А так – что ж, даже интересно.

К евреям в СССР отношение было сложное. Ни в одном законе, ни в одной газете никто бы никогда не написал, что евреи не равны другим национальностям. Но все знали: евреи, конечно, могут участвовать в соревнованиях. Но победить должен русский. В худшем случае – украинец или белорус. В порядке исключения – представитель титульной нации любой братской республики. Но не еврей. Еврей – никогда.

Первое испытание, спринт, Рабинович выиграл с блеском. Второе – плавание – наравне с еще одним участником. Третье…

– Сагалаев! – трубка спецсвязи орала голосом Лапина, председателя Госкомитета по радио и телевещанию. – Что у вас происходит?! У вас что, еврей победит в программе?!

Ворошилов сидел рядом со мной.

Сжал кулаки.

– Это честно, – повторял он. – Это честно.

– Он победит? – Я смотрел на экран: в последнем соревновании еврей Рабинович скакал на лошади, стремительно отрываясь от других всадников – молодых, крепких русских ребят.

– Это честно, – как заговор твердил Ворошилов.

– Не допускать! – орала трубка голосом Лапина.

Лошадь упала.

Под Рабиновичем упала лошадь.

Победил русский парень. А лошадь получила новую кличку – Антисемит.



В 60-е годы в СССР вышла книга «Телевидение – это очень просто». Написал ее Владимир Саппак – он был прикован к постели, и единственным окном в мир для него стал телевизор. Этот человек смотрел все программы и, обладая незаурядным аналитическим умом, смог вывести те тончайшие закономерности, что позволяли (и позволяют) телевидению так мощно влиять на умы зрителей.

Я жалею, что прочитал эту книгу позднее, чем мог бы, – уже после того, как начал работать на ТВ, как познакомился с Ворошиловым… Но я очень рад, что все-таки прочитал ее. И, читая, обнаруживал: очень многое из того, что пишет Владимир Саппак, я уже слышал от Владимира Ворошилова. Или успел прочувствовать сам.

Саппак утверждал: телевидение никогда не лжет. Даже при самом сильном желании человека выглядеть лучше, значительнее, весомее оно покажет его сущность.

То же самое говорил мне Ворошилов. Но добавлял: нужно уметь задавать вопросы.

– Ты в жизни можешь не увидеть неискренность человека, а на экране увидишь!

– Но как?

– В прямом эфире!

Он терпеть не мог работать не в прямом эфире. Мы с ним очень сблизились, хотя были невероятно разными людьми – по происхождению, по образованию, по жизненному опыту и пути. Он работал театральным художником в Театре на Таганке, в Ленкоме. Рассказывал, с каким скандалом ушел из Ленкома, как подрался с главным режиссером из-за декораций. Ворошилов сделал световые декорации, точнее, занавес из света. Поставил прожектора на самом верху сцены – и свет от них падал вниз. Но в процессе работы повредил крышу. Пошел дождь. Крыша потекла. Главный режиссер рассвирепел. Ворошилов за словом в карман не полез…

Да, мы сблизились с ним вопреки. Он был старше, я – статуснее (должность заместителя главного редактора в те годы значила многое: даже если ее занимал полный идиот, перед ним нужно было кланяться).

Ворошилов не кланялся – он учил. Приглашал к себе домой, объяснял телевизионные тонкости, злился, если я не понимал с первого раза… Может, у него по отношению ко мне были какие-то отцовские чувства – не знаю. Но мы с ним были абсолютно на равных. Иногда я даже давил на него и приказывал. Собственно, ни одно из моих приказаний не было выполнено. Мы всегда находили какой-то компромисс. И он мог отстоять свои убеждения, доказать, что это правильно.

Про телевидение много спорили.

– Я докажу, что человек в эфире – это не «говорящая голова», что это интересно! – сказал он однажды.

– Как? Вы же сами – любитель массовых действий, передач с неожиданными поворотами сюжета. А когда человек сидит и говорит…

– Я не просто любитель массовых действий! – вспылил Ворошилов. – Я еще и понимаю телевидение! И докажу вам: человек в кадре – это не обязательно «говорящая голова»!

Противоречить было бесполезно. Во-первых, я понимал: он выиграет. Во-вторых, стало интересно увидеть, что он придумал.

Передачу он назвал «Рассказы о профессиях». Казалось бы: что может быть скучнее слесаря, на протяжении сорока минут рассказывающего, каково это – работать слесарем. Или инженера. Или даже библиотекаря. Говорящая голова – она и есть говорящая голова.

Редкий случай – Ворошилов намеренно изменил любимому прямому эфиру с передачей, которую монтировали в студии. Но как он это делал!

Шла запись его интервью с рабочим-трубоукладчиком. Человек всю жизнь клал трубы – большие, маленькие, в земле, на земле…

– Тебе страшно бывает? – Ворошилов смотрел на рабочего с почти отеческим сочувствием.

– Да нет, – рабочий смущался перед камерой, пытался подбирать слова. – Чего там бояться.

– А когда на высоте работаешь?

– Нет, не страшно.

– А представь: страховки нет, ветер сшибает с ног… – Ворошилов рисовал самую сложную ситуацию, какая только могла возникнуть. И рисовал так точно, что по лицу рабочего становилось понятно: с ним такое было. Он вот именно такое сейчас вспомнил.

– Да, вот тогда было страшно. Мы тогда с мужиками… – рабочий уже не подбирал слова, говорил как есть, перебивая сам себя.

Все, что записывалось до этого, Ворошилов безжалостно вырезал. А слова про «страшно» давал в эфир.

В его передачах на лицах людей читалась такая буря искренних эмоций, что каждый выпуск мы смотрели как документальный фильм. А может быть, даже художественный.

Ворошилов не стеснялся задавать вопросы настолько провокационные, что казалось – еще чуть-чуть, и вместо ответа получит кулаком в лицо. Но вместо этого он получал эмоции героя на их пике.

Он мог спросить: «А ты, наверное, из-за своей профессии… ну вредное же производство, да? Наверное, ты уже импотент». – «Я импотент?! – возмущался рабочий. – Да у меня там была такая любовь!» И вопрос, и начало ответа при монтаже вырезались. А про любовь Ворошилов оставлял.

Его герои плакали в кадре. Смеялись в кадре. Возмущались в кадре. Они жили в кадре. И, наверное, тихо ненавидели Ворошилова.

Он и сам, кстати, к людям относился без особой любви. Нет, пожалуй, я неправильно выразился. Человек был для Ворошилова предметом колоссального интереса. Но это был интерес исследователя, интерес режиссера, интерес того, кто над человеком, а не рядом с ним.

Человеческие страсти и слабости – как их показать? Как вытащить? Как показать изменения? А люди-герои… Что ж, он умел лепить героев – особенно это было хорошо видно в «Что? Где? Когда?». Он видел, на кого можно сделать ставку. Находил тот характер, которому подойдет образ интеллектуального супермена. И делал их – Друзя, Бялко, Двинятина… Режиссер человеческого телевидения.

– Не могу работать с людьми, – признался Ворошилов однажды. – Когда был режиссером в театре, шел на репетиции с актерами, меня рвало в подворотнях, потому что я понимал: сейчас придется общаться с теми, кто меня не понимает, а я не хочу понимать их.

Телевидение создало для него тот счастливый барьер между ним и другими. Он руководил людьми из-за кадра. Из аппаратной. Из ПТС. Из своего мира.



– Заходите. – Ворошилов открыл дверь своей квартиры… и я замер на пороге.

Впереди была чернота. Полная, бесконечная чернота. Черные стены. Черный пол. Черный потолок. Красная лампа на столе.

– Это… – Я постарался найти слово, какое подошло бы, чтобы выразить мое недоумение, смешанное с удивлением, ужасом, шоком и чем-то еще неназванным, чему, кажется, до сих пор не придумали определения.

– Заходите, заходите, – он махнул рукой, словно не заметив моей реакции.

Его квартира была еще более необычной, чем он сам (хотя куда уж больше?).

Кровать отделялась черной бархатной портьерой. На черных стенах – приколотые булавками желтые листочки. Сотни листочков. На каждом – короткая запись: он фиксировал идеи, которые приходили ему в голову. Воплотил далеко не все.

Окна закрыты плотными шторами. Он сидел в этой квартире часами – один. Как ученый в своей лаборатории. Иногда, если возникала потребность в какой-то «бытовухе», звал Веру.

Вера – это его мама, но «мама» он ей не говорил, только Вера. Она обожала его так, как могут обожать только матери… Пожалуй, Вера была практически единственным человеком, с кем он мог серьезно советоваться.

Но даже с ней он советовался невсерьез – как будто шутит. Хотя оба понимали: разговор идет важный.

У Ворошилова было прозвище – Сова. Еще до «Что? Где? Когда?», до филина на заставке – он уже был Сова. Он сидел в своей квартире как филин – один, в окружении собственных мыслей. И у него не было авторитетов на телевидении. Я вообще поначалу казался ему досадным препятствием, чем-то вроде плохой погоды: ее можно не принимать всерьез, но с ней приходится считаться. А потом словно щелкнуло что-то – я вдруг стал ему интересен.

Настолько, что он впустил меня в свою квартиру. Здесь мало кто бывал – Ворошилов тщательно оберегал свое одиночество. И я, пожалуй, понимаю, что это было за чувство – то самое, непонятное, из смеси эмоций, которые охватили меня, когда я впервые переступил порог его квартиры.

Это была гордость – за то, что Ворошилов мне открылся.

Мы говорили обо всем: о жизни, о женщинах… Но чаще всего – о телевидении. Его настоящей страстью было ТВ.



Из-за «Что? Где? Когда?» мы чуть не разругались. Шел 1975 год. Ворошилов снял несколько выпусков семейной викторины. Забавная и необычная, эта викторина так и осталась на уровне обычного ворошиловского эксперимента. Другой режиссер, может, гордился бы ею до выхода на почетную пенсию, но Ворошилов, попробовав с семьями, понял: не то. Ему был нужен азарт, борьба, битва, эмоции на пике.

Он хотел боя равных. А в семьях всегда кто-то был умнее, кто-то – милее…

– Это будет игра. Шесть человек. Вопросы. Минута на обсуждение, – Ворошилов рассказывал идею новой игры, и я уже чувствовал: на моих глазах рождается бомба. – И они будут играть на деньги.

– На… что? Владимир Яковлевич, это же невозможно!

– Только на деньги! – Он словно удивился моей реакции.

– Какие деньги, Владимир Яковлевич? Вы что?

На дворе, повторюсь, стоял 1975 год – игра на деньги в советской стране казалась едва ли не более аморальной, чем игра на раздевание.

– Но мы не можем по-другому! Если не деньги, это будет не то! Не тот ажиотаж, не та страсть, не то, Эдуард Михайлович, поймите! – Ворошилов вскочил со стула. – Ну давайте хотя бы немножко, хотя бы… ну я не знаю, – тысячу рублей. Ну сто рублей хотя бы!

Его убежденность захватила меня. В какой-то момент я и сам подумал: а почему бы не на деньги? Посоветовался с Валерием Александровичем Ивановым, получил ответ: «Ты что, с ума сошел?»

Не помню, чья была идея – не деньги, а книги. Один из главных дефицитов советских времен. Одобряемая обществом роскошь. Символ интеллекта и культуры.

Книги же!

Ворошилов согласился не сразу. Скорее – уступил, понимая бесперспективность своей идеи. Но про деньги он не забыл. В 1991 году, когда страна менялась со скоростью звука, Ворошилов все-таки сделал «Что? Где? Когда?» тем, чем видел изначально, – интеллектуальным казино.

У Владимира Яковлевича была тяга к игре – он чувствовал азарт так, как обычный человек ощущает любую материальную вещь: кирпич, пух, лист металла. Он понимал: природа игры «на интерес» и природа игры «на деньги» – это разные, лишь едва соприкасающиеся между собой «природы».

Жадность, стремление получить что-то «на халяву», заработать – это неистребимо, это одна из черт нашей натуры, и это будит в нас бешеные эмоции. Причем неважно: зарабатываем мы сами или видим, как деньги пытаются заработать другие.

Но, кроме игры на деньги, было еще одно очень важное решение. Гениальное, если уж быть точным.

Ворошилов играл за зрителей.

– Я не буду рефери, – говорил он нам. – Только против знатоков.

Степень его злорадства порой зашкаливала. Иногда даже я сомневался: а он точно играет? Или все-таки его злорадство искреннее? Наверное, и сам Ворошилов не смог бы с точностью до процента разложить свои эмоции на демонстративные и честные. Но как его реакция заводила телезрителей!

Для Ворошилова была важна драматургия человеческого лица. Он не упускал ни одного конфликта в команде. Его гениальный оператор Фукс успевал ловить любое движение мимических мышц игрока. Вообще, Ворошилов и Фукс – это были два профессионала, которые нашли друг друга. Фукс погиб вскоре после смерти Ворошилова. Грустно шутили: «Ворошилов забрал его себе – наверняка даже там занимается телевидением».

Конфликты между игроками Ворошилов часто инициировал сам. Он ссорил знатоков тонко, порой те даже не могли понять, что происходит. Конфликт между капитаном и командой, между капитаном и игроком, которого выбрали для ответа, – он умел их генерировать.

Но и сглаживать тоже умел.

– Эдуард Михайлович, вы бы зашли в студию, – на пороге моего кабинета мялся ассистент режиссера.

– А что там?

Время было крайне неудачное – у меня гора работы, все нужно сделать срочно, а тут…

– Ну вы зайдите, пожалуйста, – ассистент явно подбирал слова. – Вы лучше сами посмотрите.

И я пошел.

В небольшой студии находились две команды знатоков. Шесть человек стояли в круге, еще шесть – за ними. Первые – спиной ко вторым. И по команде первые начинали падать назад – ни за что не хватаясь, словно теряли сознание. А вторые ловили их – и возвращали в вертикальное положение.

Сегодня это упражнение «на чувство локтя» известно, пожалуй, каждому первокурснику психологического факультета. Тогда оно и правда казалось сектантски-невероятным.

– Работаем с психологами, – Ворошилов подошел ко мне, кивнул на незнакомого мужчину «научной наружности». – Воспитываем доверие человека к команде.

– Дайте и я упаду, – сам не понял, как это сказал.

– Пожалуйста. – Ворошилов пожал плечами.

Было страшно. Ровно в тот момент, когда я начал падать, мозг пронзила мысль: я же начальник! У нас же начальство никогда не любят! Кто ж меня ловить-то будет?

Поймали. Это было колоссальное ощущение свежести. Будто я прыгнул с моста на Манхэттене.

Говорят, Моцарт сочинял свои гениальные произведения по наитию. Ворошилов – другой. Он гений, но гений думающий. Его мозг не останавливал свою работу ни на минуту. Он анализировал варианты, искал возможности, просчитывал вероятности. Кому в середине 70-х годов могла прийти в голову идея позвать психологов для того, чтобы сплотить команды знатоков? Игра «Зарница» – вот наш вариант сплочения!

Ворошилову повезло с телевидением. Он нашел ту сферу, где его талант смог раскрыться в полной мере. К счастливому сочетанию таланта, чего-то от Бога, профессионализма, умения сосредоточиться в своем одиночестве и раскрепостить воображение он добавил понимание телевидения – чуда, которое он в то же время мог лепить по собственному воображению…

Однажды мы с Ворошиловым обсуждали теорию ноосферы Владимира Вернадского. По мнению ученого, в ноосфере собираются все эмоции, все энергетические поля, которые существуют в человечестве, всё плохое и всё хорошее – там. Если очень сильно упрощать, вся энергия человеческих душ – в ноосфере. Ворошилов понимал, что она существует, чувствовал ее. И чувствовал, что она каким-то образом связана с телевидением. Что телевидение влияет на ноосферу благодаря своей электронной природе. Сама природа распространения телевидения – пронизывание всего и вся – это не просто так, это какая-то высшая сила. И он чувствовал себя хозяином этого. Он осознавал, что может на это влиять. Конечно, Наташа Стеценко могла ему сшить черную шапочку с буквой «М», и он бы мог очень хорошо в ней смотреться в черной своей комнате. Он был мастер. Настоящий мастер – в воландовском смысле этого слова. Да, в нем была и дьявольщина тоже. Дьявольщина, которая состояла в том, что он мог иногда так вспыхнуть очами, что мало не покажется. Что ты понимаешь: в этот момент лучше с ним не связываться. Или что ты можешь его потерять навсегда. А мне не хотелось его терять.

Уже с первого выпуска «Что? Где? Когда?» я понимал: это бомба. Понимала и вся молодежная редакция. Да вся страна понимала – кажется, выпуски игр не интересовали только грудных младенцев. А вот в руководстве к передаче относились неоднозначно.

Лапин несколько раз при мне хватался за голову:

– Боже мой, они же там ничего не понимают! Они же ничего не знают, ни-че-го! Какой уровень образования у современной молодежи?! Мы что показываем стране? Мы стране показываем убожество нашей студенческой молодежи! Убожество полное!

Но я видел: программу он не закроет. При всем его брюзжании – он тоже любит «Что? Где? Когда?».

Вообще, Лапин – сложная фигура. Он казался чиновником, застегнутым на все пуговицы, закрытым щитом партийных циркуляров. На самом деле человек этот был далеко не прост.

У него дома хранилась коллекция джазовой музыки. Его образованность и эрудиция позволяли ему хвататься за голову при ответах знатоков – потому что он-то зачастую правильные ответы давал сразу после оглашения вопроса. Но при этом он и окружающих зачастую оценивал через призму «эрудит/не эрудит».

Меня он очень долго в упор не замечал. Считал меня «мальчиком из Средней Азии», да еще и из ЦК комсомола. А как из Средней Азии и из ЦК комсомола может появиться что-то достойное его внимания?

Лишь через несколько лет после моего назначения мы с ним вместе поехали в Балаково на встречу с избирателями. В купе было тихо и сумрачно, и он, ни к кому не обращаясь, прочитал строчку из Пастернака: «Пью горечь тубероз, небес осенних горечь…»

– «Пью горечь вечеров, ночей и людных сборищ, рыдающей строфы сырую горечь пью…» – рефлекторно подхватил я… И он вдруг увидел во мне человека.

И что-то прочитал из Ахматовой. А я продолжил.

И что-то прочитал из Цветаевой. А я продолжил…

И он вдруг начал со мной разговаривать – как с человеком, достойным уважения. Еще пять минут назад он меня воспринимал как штафирку какого-то, и вдруг – такая перемена. В умении чувствовать людей Лапину, конечно, было очень далеко до Мамедова. А в умении творить – до Ворошилова.

Когда вышел первый выпуск «Что? Где? Когда?», я понял, что – вот, Ворошилов нашел свою идеальную форму. И он тоже понял, что нашел.

Это колоссальная редкость – чтобы телевизионная программа стала явлением в жизни страны. Причем не одного, а нескольких поколений. Она появилась при социализме, прошла перестройку, распад Союза, «дикий капитализм» 90-х, «гламур» нулевых, «телевизионный негативизм» нашего времени…

Еще Владимир Ильич Ленин говорил: всё, что касается миллионов, становится политикой. Футбол – это политика, «КВН» – это политика, «Что? Где? Когда?» – это политика. Потому что это меняет сознание людей.

И «Что? Где? Когда?» действительно изменила сознание людей. На телевидении появился «живой интеллект». До игры интеллект воплощали Капица, Лев Николаев. То есть ум был прерогативой конкретных людей, профессоров. А тут появились какие-то ребята-студенты, которые не просто проявляли интеллект – они мыслили в кадре, думали в кадре, более того – думали быстро! Это ведь совершенно не советское, не совковое действо… Ведь в Советском Союзе как было принято думать? Вызвали человека, а еще лучше – посадили его и сказали: думай. Как с Королевым. А тут в свободном режиме люди думают и импровизируют. Мозговой штурм, абсолютно не свойственный советской действительности. «С нами тот, кто все за нас решит» – вот что было лозунгом, девизом и частью устоев государства: думать должны начальники, а подчиненные – исполнять.

И вдруг такая история. Конечно, никто, переживая за знатоков, не считал, что на их глазах харизматичные студенты подрывают устои советского строя. Но это как лед, который подтаивает – постепенно, незаметно, плавно, а потом – бах! И нет его.

И я думаю, что в процессе, который потом начался и который назвали горбачевской перестройкой, в подготовке этого процесса, в том, что молодежь активно включилась в него… – есть определенная роль «Что? Где? Когда?». Может быть, перестройка возникла потому, что почва для нее была подготовлена, – и одним из моментов, раскрепощавших умы, была эта игра.

Она разрешала людям не только думать. Ошибаться! Оказалось, ошибаться – можно! Ошибаются – все! И это – не стыдно!

Да, игра стала событием. В стране, где за год могло не произойти ни одного события (если верить официальной хронике), появилась игра.

Внутри нее всегда что-то происходило: знатоки выигрывали, проигрывали, менялись правила – порой по ходу игры. Ворошилов сам говорил: единственное правило, которое будет неизменным, состоит в том, что ведущий игры имеет право в любой момент изменить любое правило.

Жанр «Что? Где? Когда?» он определял как документальный спектакль, хотя мне всегда казалось, что это – телевизионная феерия.

Ведь суть игры – не в вопросах и ответах. Да, вопросы были заковыристые, ответы – неожиданные. Но это лишь каркас, форма.

– Главное – форма! – Ворошилов разбирал письма с вопросами. – На телевидении главное – форма, Эдуард Михайлович, запомните, главное – это форма! Она – как арба, на которую можно грузить все, что хочешь.

Он нашел эту форму. И грузил на нее все, что хотел. Вообще, придумать форму – считалось особым шиком. Еще одной не менее гениальной формой был «КВН». И он, как и «Что? Где? Когда?», породил множество клубов, объединений, движений… Потому что была форма – и ее каждый мог повторить.



Однажды мы сидели с Ворошиловым у него дома. В той самой его черной квартире с красной лампой и стенами, завешанными желтыми стикерами. Настроение Владимира Яковлевича было лирически-приподнятым.

– У меня есть заветный сундучок, в котором лежат неиспользованные телевизионные формы, – сообщил он. – Знаете, сколько всего их существует в природе?

– Сколько? – Я сделал вид, что приготовился записывать.

– У Би-би-си, думаю, штук двадцать. А всего их – пятьдесят. – Ворошилов улыбнулся.

– А у вас сколько? – Я уже понял, к чему он клонит.

– У меня пятьдесят. У Би-би-си двадцать, а у меня – пятьдесят, – он обвел взглядом стену со стикерами. – Иногда я вынимаю их из сундучка, по мере того как они созревают, смотрю… некоторые использую. Пока только некоторые.

Он умер в 2001 году. И я до сих пор жалею, что он, увлекшись «Что? Где? Когда?», не достал все свои формы из этого сундучка. Я не знаю, сколько их у Би-би-си. Но верю, что в природе их – пятьдесят. Ровно столько, сколько было у Ворошилова.

Глава седьмая

«12 этаж»

Амонашвили подскочил со стула, замахал руками на подростка:

– Не говори! Не говори!

Кинулся ко мне:

– Нельзя задавать такой вопрос!

И я вдруг понял, насколько он прав. И резко перебил себя:

– Нет, не отвечай! Шалва Александрович прав, не отвечай!

Секунду назад я спросил парнишку: «Скажи, у вас в классе есть подлецы? Ты можешь их назвать?» И четырнадцатилетний подросток действительно приготовился называть фамилии.

Что было бы с ним, если бы он сказал их в прямом эфире? Что было бы с теми, кого он на всю страну назвал бы подлецами? И мальчишка вдруг сам понял, какая опасность коснулась его – и отступила.

Это был прямой эфир. Вся страна увидела то, что было написано у нас на лицах – и у меня, и у подростка, и у педагога-новатора Шалвы Амонашвили.

Шел обычный выпуск программы «12 этаж» – совершенно необычной по меркам советских времен.



Идея этой программы родилась у Александра Маслякова и Андрея Меньшикова. Масляков придумал ее название. Участвовали в создании программы Анатолий Малкин, молодой режиссер Алексей Гиганов, редактор Иван Кононов, ведущими с площадок были Владислав Флярковский, Оксана Найчук и другие яркие журналисты. Авторы сказали: «Что, если в прямом эфире обсуждать какую-то важную для всех тему – но не только в студии, а еще и на улицах, в подъездах, в заводских цехах…»

Технически это было довольно сложно: мы собирали людей в студии и одновременно – в нескольких «ключевых точках», которые доперестроечному телевидению никакими точками не казались вовсе. Ну, например, подъезд. Как можно снимать людей в подъезде?

А мы выезжали туда передвижной студией и снимали.

Собственно, и в основной студии публика собиралась разношерстная: на прямой эфир приходили деятели науки, культуры, министры, их заместители… и подростки. У нас была лестница – и на эту лестницу мы сажали ребят и девчонок 14–18 лет.

Сажали не статистами: как правило, первое слово давали именно им. Делали это специально. Во-первых, хотелось услышать их собственное мнение, не искаженное обсуждениями взрослых и статусных дядь и теть. А во-вторых, подростковый максимализм и стремление делить мир на черное и белое делали то, что не мог сделать иной профессиональный ведущий. Резкие, безапелляционные высказывания подростков заводили взрослых: те распалялись, кипели эмоциями, и прямой эфир получался таким, что «12 этаж» смотрела не отрываясь вся страна: от Камчатки до Калининграда, от пионеров до пенсионеров.

Первым ведущим «12 этажа» был Александр Масляков. И передача у него получилась хорошая: веселая, динамичная, яркая. Я смотрел эфир… и не мог отделаться от странного чувства. Сначала даже не мог понять, что меня «царапает». А потом сформулировал: формат этой передачи позволяет делать программу «про жизнь». С развлекательными передачами на нашем телевидении дело обстояло хорошо. А вот передачи «про жизнь» в стране, которая менялась со скоростью вдоха, не хватало.

После эфира подошел к Маслякову и сказал ему:

– Саша, только, пожалуйста, не обижайся. Я вдруг понял, что чувствую эту передачу. Мне нужно вести ее самому.

Масляков, надо отдать ему должное, и правда не обиделся: во-первых, у него и помимо «12 этажа» было немало проектов, а во-вторых… может быть, ему самому стало интересно увидеть, каким окажется прямой эфир в исполнении Сагалаева?

До этого момента я никогда не появлялся на экранах телевизоров. Меня не узнавали на улицах и у меня не брали автографов. Более того – последний раз в прямой эфир я выходил 19-летним диктором на самаркандском радио. И вдруг – эфир. Камеры. И невозможность исправить ошибку, если она случится.

Перед первым эфиром я волновался… Потом уже понял: волноваться буду перед каждым. Если человек не волнуется, ему нельзя в эфир. Когда выходишь на камеры, возникает невероятное ощущение – будто душа твоя летит по проводам на Останкинскую башню, оттуда – на спутниковую тарелку – и дальше, по всей стране. И я попадаю в каждый дом и нахожусь вместе с каждым человеком, кто сейчас смотрит телевизор, хотя остаюсь в студии.

Они очень разные – люди, которые меня смотрят. Но я их всех люблю. Каждого. Со всеми его слабостями, сомнениями, болью… люблю и понимаю – потому что я сам такой же. И я разговариваю с каждым. Не со всеми в целом, а с каждым по отдельности.

Я никогда не говорил в пустоту. Только – с человеком.

Мы с Владимиром Ворошиловым обсуждали этот феномен (трудно было найти на ТВ большего любителя прямых эфиров, чем он), и он тоже говорил, что чувствует «поле прямого эфира». Причем мне казалось, чувствует сильнее меня. Намного сильнее.



Мы брали тему – сильную, больную тему. Снимали несколько сюжетов, от которых можно было бы оттолкнуться во время обсуждения. Показывали их. И начинали обсуждать.

– Кажется, понятие «мужчина» стало скорее биологическим, – говорил я и видел, как меняются лица участников в студии, на лестнице. Тема очередного выпуска так и называлась – «Мужчина».

Включили заранее записанное видео – интервью с совсем молодыми девчонками.

– Девушки, кто бы хотел, чтобы вас содержал муж?

Всего пару лет назад на этот вопрос корреспондента все бы ответили «не я». Не потому, что не хотели – потому что на камеру было принято отвечать социально одобряемым образом.

А девчонки подняли руки. Практически все.

Камера тут же переключилась на лестницу – кто-то из мальчишек улыбался, кто-то выглядел встревоженно.

– А вы закрыли бы глаза на то, что ваш муж зарабатывает… ну, например, фарцовкой? – продолжала корреспондент.

Вот здесь большинство девчонок уже отрицательно помотали головами: нет, не закрыли бы.

– А я бы закрыла! – одна из девушек сама взяла микрофон. – Я бы закрыла! Потому что он работает, чтобы его дети ходили не в обносках, чтобы его жена хорошо выглядела!

И понеслось. Короткий сюжет, как спусковой крючок, вызвал всплеск эмоций у мужчин в студии: и взрослых, и подростков. Это была очень больная тема: все уже понимали – страна меняет не только систему хозяйствования, меняются сами устои, и, кажется, даже «что такое хорошо и что такое плохо» придется переписывать. Но вот как переписывать? Куда? И богатство – хорошо это или плохо?

– Из рубля нельзя делать икону! – подростки рубили с плеча.

– Хорошо, – говорит корреспондент и подливает масла в огонь: – Как вы думаете, почему у нас в стране существует проституция?

– Бездуховность! – У мальчишек на все был готов ответ.

– Эти девушки – они хотят побольше нахапать, а работать не хотят!

– Для них это веселый способ заработать на жизнь: она и удовольствие получила, и деньги! Но они не смотрят в свое будущее: что с ними будет, когда им исполнится 30 лет? Проститутки – народ малообразованный, их даже из школ выгоняют. – Мальчишка с совсем еще детским, нетронутым щетиной лицом с легкостью рассуждал о теме, в которой не особо разбирался.

Но эти наивно-искренние мысли мальчишек, подкрепленные сюжетом, пробуждали в находившихся в студии мужчинах мысли, над которыми потом те же самые мальчишки начинали глубоко задумываться.

Мир не черно-белый – открытие, сделанное некоторыми подростками именно на лестнице «12 этажа».

Да и среди взрослых такие «первооткрыватели» были.



Подростки вообще не боялись ничего. Словно не росли всю свою жизнь в стране, где нужно было тщательно следить за тем, что говоришь.

– Почему у нас на изучение Достоевского в школьной программе отведено три часа, а на изучение кольчатого червя – пять часов? Чем Достоевский хуже кольчатого червя?! – кипятился парень-десятиклассник, и заместитель министра образования краснел под его взглядом.

– Это немыслимо! – возмущались одни. – Мальчишки-сопляки будут еще учить жизни заместителя министра!

– Это потрясающе! – восхищались другие. – У нас растет свободная, думающая молодежь!

И все равно министры приходили на наши эфиры. Знали, что идут на тяжелое испытание, но – шли. Может быть, они тоже не понимали, почему на Достоевского отводится три часа, а на червя – пять? Может быть, и им хотелось изменить ход вещей, но они не чувствовали в себе достаточно сил? Может, наши подростки придавали им смелости?

Одним из ярких сюжетов стал телемост с Новосибирском, вел его Иван Кононов, а на месте «зажигал» Геннадий Алференко, основатель клуба «Терпсихора», в который входили любители балета. Но какие! К ним приезжала Майя Плисецкая. Это было настоящее неформальное объединение, одно из первых в Советском Союзе. Гена взывал к свободе, к расцвету социальных инициатив в стране.

…Мы обсуждали судьбу автомобилестроения в СССР. Шел 1987 год: АвтоВАЗ уже вовсю выпускал переднеприводные «восьмерки», которые по сравнению с привычными заднеприводными «Жигулями» и «Волгами» выглядели как иномарки.

«Восьмерка» цвета «мокрый асфальт» была предметом вожделения и синонимом фразы «жизнь удалась». Казалось, впереди у отечественного автопрома – новые победы и свершения…

– А давайте спросим самих работников Волжского автозавода. – Я предложил переключить камеру со студии в Останкине на нашу мобильную студию, развернутую прямо в цехе АвтоВАЗа. – На днях Михаил Сергеевич Горбачев заявил, что через пять лет СССР будет законодателем автомобильной моды в мире. Верите ли вы в это?

В цехе повисла пауза.

– Да, – медленно и веско произнес первый секретарь горкома партии (без первого секретаря горкома, понятное дело, прямой эфир не мог бы состояться). – Задача сложная, но, если генеральный секретарь поставил ее перед нами, мы, конечно же, обязаны ее выполнить. И мы ее выполним.

Он говорил – а я смотрел в глаза молодому парню, стоявшему рядом с первым секретарем горкома. По глазам парня я видел, какие страсти борются в его душе. И не мог эти страсти упустить.

– А вы, молодой человек? – обратился я к нему. – Вы верите, что мы станем лучшими в автомобилестроении?

Парень вздохнул, чуть опустил голову и произнес:

– Не будет этого. Никогда не будет. Мы не то что от немцев – мы от Чехословакии-то отстали! У нас же половина деталей на «восьмерки» – импортные!

– Так… – Я почувствовал, как воздух заискрил. – А вы кто?

– Я инженер АвтоВАЗа, – парень вздохнул еще раз и посмотрел на первого секретаря горкома. – И его сын.

– Та-а-ак… – Искры превратились в грозовые молнии. – Так кто же из вас нас обманывает? Страну! Страну обманывает! Кто? Вы, молодой человек, или ваш отец?

И первый секретарь горкома сказал:

– Я не прав.

Дальше мы переключились на студию, и наши подростки беззастенчиво высказывали свое мнение, а наши деятели науки и культуры так же беззастенчиво критиковали подростков и соглашались с ними… И вся эта полифония выстраивалась в общий хор.

Странно: у нас кипели страсти, но практически никто не перебивал друг друга. Никто не позволял себе прямых оскорблений. Никто, конечно же, не устраивал драку в прямом эфире. Но передачу смотрели – не отрываясь.



А потом ее закрыл Егор Кузьмич Лигачев.

Второй человек в партии решил прийти к нам в молодежную редакцию, поговорить о жизни. Мы, конечно, готовились.

– Давайте чаем его встретим! – предложил кто-то из наших.

Тут же побежали на 10-й этаж: в буфете работала знаменитая Римма – ее пирожки обожало все «Останкино». Заказали у нее пирожков («Римма, постарайся, к нам важный гость придет – пусть сам попробует, как ты вкусно готовишь!»), вскипятили чаю.

Егор Кузьмич пришел не один – с телохранителями.

Сел за общий стол (пирожки, чай, аромат – кажется, собственный локоть съешь).

– Егор Кузьмич, чаю налить вам? – спросил я его.

– Хорошо, – кивнул Лигачев.

В этот момент один из его телохранителей достал из кармана фляжку. Открутил крышку. И налил в пустую чашку Лигачева… наверное, чай. Может быть, кофе. Да хоть виски!

Он боялся, что мы его отравим.

Второй человек в партии опасался, что сотрудники молодежной редакции Центрального ТВ могут его отравить!

Лигачев не прикоснулся к пирожкам Риммы.

А мне стало мерзко находиться рядом с ним в одном помещении.

– Знаете, Эдуард Михайлович, вот в вашей передаче – это же не комсомольцы выступают? – начальственно-отеческим тоном, каким разговаривали с «челядью» все члены Политбюро, произнес он. – Скажите, это ведь у вас артисты?