– Я не…

– Я знаю, ты не понимаешь, ты никогда не понимаешь. Ричард умер.

Я снова оглянулся на Холл – квадратный силуэт на вершине холма.

– Ну вроде не мы его убили.

– Не будь наивным, Оливер, хоть раз в жизни. Он два дня как умер, а его подружка уже каждую ночь проводит у тебя в постели? – Он покачал головой, его мысли валились бездумной, неумолимой лавиной. – Это никому не понравится. Пойдут разговоры. Сплетни, как водится.

Он приставил к уху ладонь и произнес:

– Откройте слух; кто зажимает уши, / Когда вещает звучная Молва?[50]

Коттон передал буклет Кристл:

Голос застрял у меня в горле; оно было сухим, как мел.

– Почему ты говоришь, будто это мы его убили?

— Этот перевод правильный?

Он сгреб меня за грудки, словно хотел придушить.

Еще в ресторане он попытался сравнить переводы надписи; они были опубликованы почти во всех путеводителях, но не сильно отличались друг от друга.

– Потому, твою мать, что все выглядит так, будто могли. Ты что, считаешь, никто не задумается, не мог ли его кто столкнуть? Спи с Мередит и дальше, и все решат, что это ты.

Я уставился на него в таком изумлении, что не мог пошевелиться. Казалось, нет ничего осязаемого, кроме его руки, средоточия гнева, упершегося мне в грудь в виде кулака.

Кристл прочитала текст, затем посмотрела на мозаику, сравнивая тексты. Труп лежал в нескольких футах от них, его тело изогнулось под странным углом, кровь залила пол. А они, кажется, оба притворились, что ничего этого здесь не было. Малоун беспокоился о том, что шум выстрелов может услышать кто-то посторонний. Но он успокаивал себя тем, что мощные средневековые стены капеллы и завывающий ветер снаружи служили прекрасной шумоизоляцией. В конце концов, до сих пор сюда так никто и не пришел, чтобы поинтересоваться, что тут происходит.

– Джеймс, полиция… Сказали, что это был несчастный случай. Он головой ударился, – сказал я. – Упал.

— Он верен, — сказала Кристл. — Несколько незначительных расхождений, но они ничего не меняют в понимании смысла.

Наверное, Джеймс увидел у меня на лице страх, потому что жесткие складки у его глаз и рта пропали, будто кто-то перерезал нужный провод, чтобы обезвредить его прежде, чем он взорвется.

– Да, конечно.

— Чуть раньше ты сказала мне, что надпись не изменилась со времен Карла Великого. Только теперь это мозаика, а не фрески. Посвящение капеллы — синоним другого слова — «освящение». Пролей свет на эти поиски, применив ангельское совершенство к святости Господа. Число двенадцать — это ангельское совершенство, из Откровения. Этот восьмигранник был символом этого совершенства, — он показал на мозаику. — Это может быть каждая двенадцатая буква, но я предлагаю считать каждое двенадцатое слово.

Он опустил глаза, разжал кулак и провел по моей куртке ладонью, чтобы разгладить.

– Прости, Оливер. Все покатилось кувырком.

Крест обозначал начало и завершение надписи. Теперь Малоун мог лишь наблюдать за Кристл, которая считала слова.

Я мог только неловко пожать плечами, паралич оторопи меня еще не совсем отпустил.

— Claret, — сказала она, дойдя до двенадцатого слова. Затем она нашла еще два, на двадцать четвертом и тридцать шестом месте. — Quorum. Deus — это все. Последнее слово, velit, одиннадцатое по счету.

– Ладно тебе.

— Интересно, согласна? Три слова. Последнее стоит одиннадцатым, поэтому их не может быть больше.

– Простишь?

— Claret Quorum Deus. Великолепие Бога.

– Да, – сказал я на долю секунды позже, чем было нужно. – Всегда.

— Поздравляю, — сказал Малоун. — Ты только что помогла нашим поискам.

Сцена 6

— Ты уже это знал, не так ли?



Коттон пожал плечами.

— Я попробовал сделать это с одним из переводов и нашел те же самые три слова.

Крохотные огоньки тысячи свечей мерцали на берегу. Половина собравшихся держала тонкие свечки в картонных стаканчиках, а по краям каждого ряда парили, как маленькие призрачные привратники, бумажные фонарики. Четверокурсники с вокального тесно сгрудились на песке и тихо пели, их голоса переливались, отражаясь от воды, словно наши капризные русалки погрузились в траур. Рядом с поющими на песке возвышались старый деревянный помост и накрытый покрывалом мольберт. У их подножия цвели белые лилии, чей шелковистый аромат был слишком тонок, чтобы перебить землистый запах озера.

— Мог бы и упомянуть об этом, как и о том, что за нами следят.

Мы с Джеймсом проследовали по центральному проходу сквозь чащу шепотков, неохотно расступавшуюся, чтобы дать нам дорогу. Рен, родители Ричарда, Фредерик и Гвендолин сидели на первой скамье справа, Мередит и Александр – слева. Я сел между ними, Джеймс рядом со мной, а когда пришла Филиппа, мы с Александром передвинулись подальше, чтобы освободить для нее место. Зачем, подумал я, нас посадили впереди, чтобы все могли на нас пялиться? Ряды скамей казались галереей зала суда, сотни глаз жгли мне затылок. (Ощущение это в конце концов станет привычным. Особая пытка для актера: безраздельно завладеть вниманием зрителей и от стыда повернуться к ним спиной.)

— Мог. Но и ты могла бы тоже кое-что рассказать.

Я покосился на скамью по ту сторону прохода. Рен сидела рядом с дядей, который был так люто похож на Ричарда, что я не мог на него не таращиться. Те же черные волосы, черные глаза, тот же жесткий рот. Но это знакомое лицо было старше, с морщинами и прокравшимися в бакенбарды серебряными штришками. Таким, я не сомневался, стал бы Ричард лет через двадцать. Теперь этому не бывать.

Кристл кинула на него озадаченный взгляд, но он, будто ничего не заметив, спросил:

Наверное, он почувствовал, что я на него смотрю, как я чувствовал, что все смотрят на меня, потому что внезапно повернулся в мою сторону. Я отвел глаза, но недостаточно быстро – на мгновение контакт замкнулся, меня тряхнуло электрическим разрядом изнутри. Я судорожно вдохнул, боковым зрением увидев, как заплясали огоньки свечей. «К чему огни? – подумал я. – К чему блуждают духи?»[51]

— Почему ты дурачишь меня?

– Оливер? – прошептала Филиппа. – Ты как?

* * *

– Нормально, – ответил я. – Все хорошо.

Доротея смотрела на мать.

Я сам себе не верил, и она не поверила, но прежде, чем она успела сказать еще что-нибудь, хор смолк и на берегу появился декан Холиншед. Он был в черном, за исключением шарфа (деллакеровский синий, с Ключом и Пером, вышитыми на конце), который тряпкой висел у него на шее. Если не считать этой полоски цвета, Холиншед являл собой мрачную величественную фигуру; его крючковатый нос отбрасывал на лицо уродливую тень.

— Ты знаешь, где сейчас Кристл?

– Добрый вечер. – Голос его прозвучал тускло и устало.

Филиппа переплела пальцы с моими. Я сжал ее руку с благодарностью, что нашлось за что ухватиться.

Изабель кивнула:

– Мы собрались, – начал Холиншед, – чтобы почтить память замечательного молодого человека, которого все вы знали.

— Я наблюдаю за обеими своими дочерьми.

Он прочистил горло, сложил руки за спиной и на мгновение опустил взгляд в землю.

Доротея пыталась оставаться спокойной, но растущий гнев усложнял эту задачу.

– Как лучше всего запомнить Ричарда? – спросил он. – Он не из тех, кто скоро выветривается из памяти. Любые рамки в этой жизни ему были тесны. Не думаю, что будет преувеличением считать, что рамки смерти он тоже преодолеет. Кого он вам напоминает? – Он снова помолчал, покусал губу. – Невозможно не думать о Шекспире, когда подумаешь о Ричарде. Он выходил на нашу сцену много раз, во многих ролях. Но у нас не было возможности увидеть, как он сыграл бы одну роль. Те, кто хорошо его знал, скорее всего, согласятся, что из него вышел бы прекрасный Генрих V. Во всяком случае, я чувствую себя обделенным.

— Твоя сестра и Малоун объединились.

Браслеты Гвендолин зазвенели – она поднесла руку к губам. По ее лицу катились слезы, оставлявшие за собой длинные полосы размазанной туши.

Эти слова причинили ей боль.

– Генрих V – один из самых любимых и самых трудных героев Шекспира, Ричард во многом был для нас таким же. Думаю, о них будут одинаково скорбеть.

Холиншед сунул руку в глубокий карман пальто, что-то ища. И, роясь в кармане, сказал:

— Ты заставила меня отослать его. Сказала, что он мог бы стать проблемой.

– Прежде чем я прочту это, я должен извиниться перед товарищами Ричарда, актерами. Я никогда не делал вид, что обладаю артистическим дарованием, но хочу почтить его память и надеюсь, что с учетом обстоятельств и вы, и он отыщете в сердцах способность простить меня за скверное исполнение.

— Он был и остается ею, но твоя сестра разговаривала с ним после вашей встречи.

По рядам пробежал короткий смешок. Холиншед развернул листок бумаги, который вынул из кармана. Я услышал, как зашелестела ткань, и глянул в сторону. Александр взял Филиппу за другую руку. Он смотрел прямо перед собой, выставив челюсть.

Чувство беспокойства переросло в панику.

Холиншед:

— Ты устроила это?

Пусть облекутся черным небесаИ ночи день уступит! Вы, кометы,Что времена и страны изменяют, —Хрустальными кудрями потрясите,Секите взбунтовавшиеся звезды,Что согласились, чтобы умер Генрих!Достойней короля мы не теряли[52].

Ее мать снова кивнула.

Он нахмурился, скомкал листок и сунул его обратно в карман.

— У тебя был Вилкерсон. Я отдала ей Малоуна.

– Деллакер никогда не терял такого студента, – сказал он. – Давайте хорошо запомним Ричарда, как он того хотел бы. Мне выпала честь открыть для вас его портрет, который отныне будет висеть в фойе Театра Арчибальда Деллекера.

Доротее казалось, что ее тело окоченело, а мозг парализован гневом и паникой.

Он потянулся и сдернул с мольберта обвисшую черную ткань. Из-под нее показалось лицо Ричарда – портрет для «Цезаря», каким он был до того, как его увеличили и изменили цвет, – и сердце забилось у меня в глотке. Я снова почувствовал, как шагаю с мостков, ныряю в ледяную озерную воду. Он яростно вглядывался в нас через пляж – властный, гневный, в каком-то чудовищном смысле живой. Я так крепко сжал руку Филиппы, что у нее побелели костяшки. Холиншед ошибался: Ричард не хотел, чтобы его запомнили хорошо, – он никогда не был так великодушен. Он хотел уничтожить нас, оставшихся.

— Твоя сестра находится в Ахене, в капелле Карла Великого, и делает то, что от нее требуется. А теперь настала твоя очередь.

– Это все, что я могу сказать от имени Ричарда, – продолжал Холиншед, но я его едва слышал. – Я не имел счастья знать его так же хорошо, как многие из вас. Поэтому теперь я отступлю и позволю кому-то более близкому и любимому сказать о нем пару слов.

Лицо Изабель Оберхаузер оставалось бесстрастным. Если отец Доротеи был беззаботным, любящим, теплым, то ее мать оставалась дисциплинированной, холодной и равнодушной. Ее и Кристл вырастили няни, и девочки всегда страстно желали внимания матери, постоянно боролись за те минуты, что она проводила с ними. Эта конкуренция, как всегда думала Доротея, составляла большую часть их вражды — каждая дочь желала быть особенной, и осложнялось все это тем фактом, что они были близнецами.

На этом он без дальнейшего велеречия закончил и сошел с помоста. Я с тоской глянул вдоль берега, но Мередит не шелохнулась. Она сидела с землисто-бледным лицом, крепко ухватив обеими руками руку Александра, лежавшую у нее на коленях. Теперь мы четверо были соединены, как куколки в бумажной гирлянде. Я почувствовал под пальцами пульс Филиппы и ослабил хватку.

Легкий шорох заставил меня посмотреть в другую сторону. Рен поднялась и пошла к помосту. Когда она на него забралась, ее было едва видно: бледное лицо и тонкие светлые волосы, колыхавшиеся как раз на уровне микрофона.

— Это для тебя только игра? — спросила она мать.

– У нас с Ричардом не было родных братьев и сестер, поэтому мы были ближе, чем обычно бывают двоюродные, – сказала она. – Декан Холиншед правильно сказал, ему были тесны любые рамки. Но не всем из вас это в нем нравилось. Вообще-то я знаю, что многим из вас он не нравился. – Она подняла голову, но смотрела не на нас. Ее голос звучал тихо и неровно, но глаза были сухими. – Если совсем начистоту, иногда и мне он не нравится… не нравился. Ричард был не из тех, кто легко нравится. Но любить его было легко.

— Это гораздо большее. Настало время, и мои дочери выросли.

На соседней скамье тихо заплакала миссис Стерлинг, вцепившись одной рукой в ворот пальто. Ее муж сидел, сжав коленями кулаки.

— Я презираю тебя.

– Господи, – пробормотал Александр. – Не могу.

— Наконец-то. Гнев. Если это чувство удержит тебя от совершения глупых поступков, тогда, ради бога, ненавидь меня.

Мередит впилась ногтями в его запястье. Я прикусил язык, потом так крепко сжал зубы, что подумал: они сейчас треснут.

– Мысль о том, что мне придется его… отпустить до того, как мы постареем и начнем разваливаться, никогда не приходила мне в голову, – продолжала Рен, подбирая слова одно за другим, как ребенок, ступающий с камня на камень через ручей. – Но я не чувствую, что потеряла двоюродного брата. Чувствую, что потеряла часть себя.

Доротея достигла своего предела и двинулась к матери. Но между ними тут же возник Ульрих. Ее мать подняла руку и остановила его, как будто он был хорошо дрессированным животным. Хенн отступил назад.

Она издала трагический смешок.

— Что ты собираешься сделать? — спросила ее мать. — Ударить меня?

Джеймс так внезапно схватил меня за руку, что я вздрогнул, но он, казалось, меня не видел. Он смотрел на Рен с каким-то отчаянием, то и дело сглатывая, словно его в любую секунду могло стошнить. По другую сторону от меня дрожала Филиппа.

— Если смогу.

– Прошлой ночью я не могла уснуть, поэтому стала перечитывать «Двенадцатую ночь», – сказала Рен. – Мы все знаем, как она заканчивается – счастливо, конечно, – но и печаль там тоже есть. Оливия потеряла брата. И Виола тоже, но они очень по-разному себя ведут. Виола меняет имя, всю свою личность и почти сразу влюбляется. Оливия затворяется от мира и вообще отказывается пускать к себе любовь. Виола отчаянно пытается забыть брата. Оливия, возможно, слишком о нем вспоминает. Так что же делать? Не обращать внимания на скорбь или предаться ей полностью? – Она подняла глаза и, найдя нас, переводила взгляд с одного лица на другое. Мередит, Александр, Филиппа, я и, наконец, Джеймс. – Вы все знаете, что Ричард не выносит, когда на него не обращают внимания, – произнесла она, обращаясь только к нам, ни к кому больше. – Но, возможно, каждый день, когда мы станем пускать к себе скорбь, у нас получится и отпускать ее, по чуть-чуть, и в конце концов мы снова сможем дышать. По крайней мере, так бы эту историю рассказал Шекспир. Гамлет говорит: «От радости на время уклонись»[53]. Но только на время. Представление не окончено. Вот сердце благородное разбилось. Покойной ночи. А нам, оставшимся, нужно жить дальше.

— И это поможет получить тебе то, чего ты хочешь?

Она умолкла, сошла с помоста. В толпе неуверенно, печально заулыбались, но только не мы. Мы так крепко держались за руки, что уже не чувствовали их. Рен вернулась на свою скамью, ноги плохо ее слушались. Она осела между тетей и дядей, пару мгновений продержалась прямо, потом рухнула дяде на колени. Он склонился, закрывая ее собой, защищая, попытался заслонить руками, и вскоре они оба стали так сотрясаться, что я не мог понять, кто из них рыдает.

Вопрос остановил Доротею. Негативные эмоции ушли, оставляя вместо себя только чувство вины. Как всегда.

Победная улыбка появилась на губах ее матери.

Сцена 7



— Ты должна меня слушаться, Доротея. Я вправду приехала сюда, чтобы помочь.

Импровизированные поминки прошли в «Свинской голове». Нам всем отчаянно нужно было выпить, возвращаться в изоляцию в Холлсуорт-Хаус никому не хотелось. За нашим столом была тоскливая пустота. Всегдашнее место Ричарда осталось незанятым (никто даже смотреть не хотел на прогал там, где должен был сидеть он), Рен уже ехала в аэропорт, а остальные в основном подходили лишь для того, чтобы выразить соболезнования и поднять бокал за Ричарда, а потом снова уйти. Мы почти не говорили. Александр заплатил за целую бутылку черного «Джонни Уокера», и теперь она, распечатанная, стояла посреди стола, содержимое ее постепенно убывало, пока жидкости не осталось лишь на дюйм.

Вернер внимательно наблюдал за ними, выражение настороженности не сходило с его лица. Доротея кивнула в его сторону.

Александр: Когда Камило за нами приедет?

— Ты убила Вилкерсона и сейчас даешь мне в помощь его. А Кристл сохранит своего американца?

Филиппа: Скоро. Кто-нибудь улетает до девяти?

— Это было бы нечестно. Хотя Вернер твой муж, но он все же не бывший американский агент. Я разберусь с этим завтра.

Мы все покачали головами.

— А откуда ты узнаешь, где Коттон будет завтра?

Александр: Джеймс, ты когда доберешься?

Джеймс: В четыре утра.

— В том-то и дело, дитя. Я точно знаю, где он будет, и собираюсь тебе это сказать.

Филиппа: И отец приедет за тобой в такую рань?

* * *

Джеймс: Нет. Возьму такси.

Мередит: Александр, а ты вообще куда?

— Ты защитила две кандидатские по истории и все же завещание Эйнхарда стало для тебя проблемой? — спросил Малоун у Кристл. — Вернись к реальности. Ты уже знала все это.

Александр: К приемному брату в Филли. Хз, где мамка. А ты?

— Этого я не буду отрицать.

Она наклонила бокал, глядя, как водянистые опивки скотча просачиваются между кубиками льда.

– Родители в Монреале с Дэвидом и его женой, – сказала она. – Так что в квартире будем только мы с Калебом, если он когда-нибудь придет с работы.

— Я был просто идиотом, когда позволил вовлечь себя в центр этого бедствия. За прошедшие двадцать четыре часа я убил трех человек, и все из-за вашей семьи.

Я хотел ее как-то утешить, но не смел к ней прикоснуться, не при остальных. Что-то давило мне на грудь, словно ужас и потрясение последних дней надорвали мне сердце.

Кристл села на один из стульев:

Я: У нас самые депрессивные в истории планы на праздники.

Джеймс: Думаю, у Рен еще хуже.

— Я смогла разгадать ребус только до этого места. Ты прав. Это было сравнительно легко. Но для человека Средневековья это было невозможно. Тогда было так мало грамотных людей. Должна признаться, что я просто хотела тебя проверить и убедиться, что ты хорош.

Александр: Господи, да иди ты в жопу за одно то, что сказал это вслух.

— Я прошел твой тест?

— На отлично.

Джеймс: Просто взглянул с другой точки зрения.

— Но только те, которые оценят трон Соломона и грешность Рима, найдут свою дорогу на небеса. Это следующая часть загадки. Итак, где это?

— Хочешь верь — хочешь — нет, но я не знаю ответа. Я остановилась на этом месте три дня назад и вернулась в Баварию.

Мередит: Думаете, она вернется после каникул?

— В ожидании меня?

На стол обрушилась тишина.

— Мама позвонила мне домой и рассказала, что планирует сделать Доротея.

– Что? – громко произнес Александр.

Коттону нужно было кое-что уточнить.

Мередит откинулась назад, взглянула на соседний стол.

— Я нахожусь здесь только из-за своего отца. Я остался, потому что кто-то очень сильно обеспокоен, узнав, что я все-таки достал этот отчет, и о чем сразу же стало известно в Вашингтоне.

– Ну, сами подумайте, – сказала она, раза в четыре тише Александра. – Она поедет домой, похоронит брата, три дня будет горевать, а потом полетит за океан, на экзамены и прослушивания? Такого стресса она может не пережить.

— Я в любом случае не стала фактором, повлиявшим на твое решение?

— Один поцелуй ничего не меняет.

Она пожала плечами.

— А мне показалось, что тебе понравилось…

– Может быть, Рен не вернется. Может, закончит на будущий год или вообще не станет. Не знаю.

– Она тебе что-то сказала? – спросил Джеймс.

Пришло время определить реальное положение вещей. И поэтому Коттон повернулся спиной к Кристл и бросил, не оборачиваясь:

– Нет! Она просто… Я бы на ее месте не захотела сразу возвращаться. А вы?

— Поскольку теперь мы знаем часть отгадки, мы можем решить головоломку отдельно друг от друга.

Малоун направился к дверям, но остановился возле трупа. Скольких людей он убил за эти годы? Слишком много. Но у него всегда была причина. Бог и страна. Долг и честь. А что на этот раз?

– Боже, – Александр провел ладонями по лицу. – Я об этом даже не думал.

Он оглянулся на Кристл Фальк, которая все так же сидела в пустой капелле. И захлопнул за собой дверь.

Никто, кроме Мередит, не думал. Мы смотрели в свои бокалы с красными от стыда щеками.

– Она должна вернуться, – сказал Джеймс, переводя взгляд с меня на Мередит, как будто мы могли его как-то успокоить. – Должна.

– Для нее это может быть не лучший вариант, – отозвалась Мередит. – Ей, может быть, нужно передохнуть. Подальше от Деллакера и… от всех нас.

Глава 47

Джеймс на мгновение замер, потом встал и вышел из-за стола, не произнеся ни слова. Александр мрачно смотрел ему вслед.

Шарлотт

– И стало их четыре, – сказал он.

17.20



Сцена 8



Стефани и Эдвин Дэвис прятались в лесу в пятидесяти ярдах от дома Герберта Роуленда. Хозяин приехал пятнадцать минут назад и тут же зашел в дом. В его руках была коробка с пиццей. Он почти сразу вышел во двор и взял три бревна из поленницы. Теперь из грубо сделанной каменной трубы поднимался сероватый дымок. Да, подумала Стефани, вот бы и ей развести сейчас костер…

Дом в Огайо, где жила моя семья, я навещать не любил. Один из двенадцати почти одинаковых домов (вагонка, выкрашенная в едва отличающийся от соседского оттенок бежевого) на тихой улице в пригороде. К каждому изначально прилагались черный почтовый ящик, серая подъездная дорожка и изумрудно-зеленая лужайка, по которой были разбросаны круглые кустики самшита – некоторые уже в белых рождественских гирляндах.

Они потратили пару часов, покупая дополнительную зимнюю одежду, теплые перчатки и шерстяные шапки. Не забыли и про еду и напитки, а затем вернулись и заняли позицию, с которой можно было безопасно наблюдать за домом. Дэвис сомневался, что киллер вернется раньше наступления ночи. Но они решили, что лучше прийти намного раньше, чтобы не рисковать.

Обед на День благодарения (традиционно мероприятие скучнейшее, которое делало чуть повеселее лишь обилие вина и еды), как правило, проходил напряженно. Мои родители сидели на разных концах стола, одетые, как я всегда про себя это называл, «для церкви»: черные слаксы и удручающе похожие свитера цвета зеленого горошка. Сестры толкались локтями на одной стороне, а я в одиночестве сидел на другой, гадая, когда это Кэролайн так похудела и когда, если на то пошло, Лея двинулась в противоположном направлении и обзавелась формами. Обе эти перемены, похоже, стали в мое отсутствие предметом раздора: отец то и дело говорил Кэролайн, чтобы она «перестала играть с обедом и начала его есть», а мать поглядывала на вырез Леи, словно от его глубины ей делалось основательно не по себе.

— Он ждет темноты, — сказал Дэвис шепотом.

Не обращая внимания на ее пристальный взгляд, Лея засыпала меня вопросами про Деллакер с тех самых пор, как мы откупорили вино. По какой-то причине она исполнилась глубочайшего интереса к моему альтернативному образованию, в то время как Кэролайн не выказывала ровно никакой заинтересованности. (Я и не думал обижаться. Кэролайн редко интересовалась чем-то, не имеющим отношения к изнуряющим тренировкам или своему помешательству на моде 60-х.)

Хотя деревья блокировали ветер, но с наступлением вечера сухой воздух становился все холоднее с каждой минутой. Тьма медленно укрывала их, лишая желания двигаться и говорить. Новую одежду они купили в специальном охотничьем магазине, каждая ее деталь была продумана и высокотехнологична. Стефани ни разу в жизни не охотилась и чувствовала себя немного странно, когда ее примеряла. Магазин располагался около одного из высококлассных шопинг-моллов Шарлотт.

Они разместились у корней мощного вечнозеленого дерева на перине из сосновых иголок. Стефани чавкала батончиком «Твикс». Конфеты были ее слабостью. Один ящик ее стола в Атланте был доверху забит сладкими соблазнами.

– Ты уже знаешь, какую пьесу вы возьмете в весеннем семестре? – спросила Лея. – Мы только что читали «Гамлета» по мировой литературе.

Нелл до сих пор не была уверена, что они поступают правильно.

— Мы должны были позвонить в разведывательное управление, — прошептала она.

– Сомневаюсь, что его, – сказал я. – Он был в прошлом году.

— Ты всегда так неуверена и ко всему так негативно относишься? — спросил ее Дэвис.

– Хотела бы я увидеть вашего «Макбета», – увлеченно продолжала Лея. – Тут Хэллоуин был до изумления никакой.

— Тебе не следовало отказываться от моей идеи так быстро, — возразила Стефани.

— Это моя битва.

– Слишком взрослая, чтобы наряжаться в карнавальный костюм?

— Кажется, и моя тоже.

– Я была на совершенно кошмарной вечеринке, оделась Амелией Эрхарт. По-моему, единственная из девушек пришла не в белье.

— Герберт Роуленд в беде. Он ни в коем случае не поверит нам, если мы постучимся в дверь и выложим ему все, что знаем. Не поверит он и ребятам из разведывательного управления. У нас нет никаких доказательств.

Слово «белье» в ее устах прозвучало немного тревожно. Я не часто бывал дома в последние четыре года и по-прежнему думал о ней как о девочке намного моложе шестнадцати.

— Не считая того парня, побывавшего у него сегодня в доме.

— Какого парня? Кто он? Скажи мне, что мы знаем о нем?

– Ну, – сказал я, – это… ну да.

Этот козырь она не смогла побить.

– Лея, – произнесла мать. – Не за обедом.

— Мы собираемся поймать его в момент совершения преступления.

— Потому что ты думаешь, что он убил Милисент?

– Мама, бога ради.

— Это сделал он, — убежденно заявил Эдвин.

(Когда она начала называть ее «мама», а не «мамочка»? Я взял бокал и торопливо его осушил.)

— Как насчет того, чтобы рассказать мне, что здесь вообще происходит? Милисент не имеет никакого отношения к погибшему адмиралу, Захарии Александру или операции «Высокий прыжок». Это что-то большее, чем просто личная вендетта.

— У них есть один общий знаменатель — адмирал Лэнгфорд Рэмси. И ты это знаешь.

– У тебя есть фотографии с «Макбета»? – наседала на меня Лея. – Я бы очень хотела посмотреть.

— Вообще-то все, что я знаю, так это то, что у меня есть агенты, которых специально тренировали на выполнение подобной работы. И все же я морожу свою задницу с работником Белого дома с чипсами на плечах. — Стефани прикончила свой батончик.

– Не подавай ей идей, пожалуйста, – сказал отец. – Одного актера в семье достаточно.

— Тебе они нравятся? — спросил Дэвис.

— А толку-то…

Про себя я с ним согласился. От мысли о том, что на мою сестру в одной ночной рубашке будут глазеть все мальчишки Деллакера, меня слегка замутило.

— Потому что я думаю, что они ужасны… Вот «Бэби Рут» — это да, это батончик.

– Не волнуйся, – отозвалась Кэролайн, которая сидела, ссутулившись, и тащила из манжеты толстовки длинную нитку. – Лея для этого слишком умная.

Стефани залезла в свой пакет с покупками и достала конфету «Бэби Рут».

Щеки Леи запылали.

— Согласна, — сказала она, пытаясь развернуть обертку.

– Почему ты всегда меня так называешь, как будто это что-то мерзкое?

Дэвис выхватил конфету у нее прямо из рук.

– Девочки, – сказала мать, – не сейчас.

— Не возражаешь, если я ее съем? — спросил он, откусывая солидный кусок.

Кэролайн хмыкнула и замолчала, размазывая вилкой по тарелке картофельное пюре. Лея отхлебнула вина (ей позволили выпить полбокала, и все), румянец у нее еще не сошел. Отец вздохнул, покачал головой и сказал:

Она усмехнулась. Дэвис одновременно и раздражал, и интриговал ее.

– Оливер, передай подливку.

— Почему ты никогда не был женат? — спросила она его.

— Откуда ты знаешь, что я не был женат?

Мучительных полчаса спустя мать отодвинула стул, чтобы собрать тарелки. Лея и Кэролайн принялись уносить посуду из столовой, но, когда я собрался встать, отец велел мне остаться на месте.

— Это очевидно.

– Нам с матерью нужно с тобой поговорить.

Эдвии, кажется, оценил ее дедуктивные способности и коротко ответил, не вдаваясь в подробности:

Я выжидающе выпрямился. Но он больше ничего не сказал, просто вернулся к тарелке, стал собирать с нее оставшиеся крошки пирога. Я неуклюже, нервно налил себе четвертый бокал вина. Они каким-то образом узнали про Ричарда? Я провел у почтового ящика два дня и вытащил письмо из Деллакера, как только оно пришло, надеясь избежать именно этого.

Прошло еще пять минут, пока не вернулась мать. Она села рядом с отцом на стул, на котором за обедом сидела Лея, и улыбнулась; верхняя губа у нее нервно подрагивала. Отец вытер рот, положил салфетку на колени и пристально посмотрел на меня.

— Никогда не задавался такой целью.

– Оливер, – сказал он. – У нас к тебе сложный разговор.

Стефани тем не менее задумалась, почему же так получилось.

— Я работал, — сказал он, жуя конфету. — И я не хотел боли.

– Хорошо, о чем?

Это Нелл могла понять. Ее собственное замужество не принесло ей счастья. Потом — долгие годы отчужденности, а за ними последовало самоубийство мужа, случившееся уже 15 лет назад. Стефани слишком долго была одна. Но, может быть, Эдвин Дэвис окажется одним из тех немногих, кто поймет ее. И тем не менее она опять ему возразила:

Отец повернулся к матери (как всегда, когда нужно было сказать «что-то сложное»):

– Линда?

— Это больше, чем боль. Брак дарует много радости.

Она потянулась через стол и взяла меня за руку, я не успел ее убрать. Мне остро захотелось вывернуться из этой хватки.

— Но боль есть всегда. Вот в чем проблема.

– Легко об этом сказать не получится, – сказала она; в глазах у нее уже стояли слезы. – И, наверное, это будет для тебя неожиданностью, потому что ты так редко бываешь дома.

Стефани поближе придвинулась к дереву, стараясь как можно удобнее устроиться.

Вина поползла у меня по хребту, как паук.

– Твоя сестра… – Она коротко, с усилием, выдохнула. – У твоей сестры дела идут не очень.

— После смерти Милисент, — продолжал Дэвис, — мне пришло назначение в Лондон. Однажды я нашел кошку. Она была очень слаба и к тому же беременна. Я отвез ее к ветеринару, который смог спасти ее, но не котят. После этого я забрал кошку к себе домой. Хорошее животное. Она никогда не царапалась. Добрая, любящая и благодарная. Я очень радовался, что она живет у меня. А затем в один прекрасный день она умерла. Это больно. Мне было по-настоящему плохо. В тот момент я решил, что все, кого я люблю, имеют тенденцию покидать меня. Так или иначе, я решил, что это не должно повториться, это больше не для меня.

– У Кэролайн, – сказал отец, как будто не было ясно, кого она имеет в виду.

– Она в этом семестре не вернется в школу, – продолжала мать. – Она очень старалась сдать экзамены, но врач, похоже, считает, что для здоровья ей лучше сделать перерыв.

— Звучит обреченно.

Я посмотрел на мать, потом на отца и сказал:

— Скорее реалистично.

– Ладно. Но что…

– Пожалуйста, не перебивай, – прервал меня отец.

Мобильный телефон Стефани нетерпеливо завибрировал. Она глянула на экран — звонок был из Атланты — и нажала кнопку. Послушав пару секунд, она произнесла: «Соедините меня с ним».

– Хорошо. Извини.

— Это Коттон, — сказала она Дэвису. — Иногда он знает лучше всех, что происходит на самом деле.

– Понимаешь, милый, Кэролайн не вернется в школу, но и дома она тоже не останется, – объяснила мать. – Врачи думают, что за ней нужен присмотр, которого мы не можем обеспечить, ведь мы целыми днями на работе.

Но Дэвис продолжил жевать конфету, не сводя глаз с дома.

Кэролайн из нас троих была самой бестолковой, но то, что родители говорили о ней, как будто ее нельзя оставлять одну, несколько напрягало.

— Стефани, — голос Малоуна звучал словно из бочки. — Ты нашла то, что меня интересует?

— Все усложнилось… — И, прикрывая рот рукой, она рассказала ему все, что у них произошло. Затем спросила: — Что с отчетом?

– Что это значит? – спросил я.

— Вероятно, он утерян.

– Это значит, что она… она на какое-то время уедет, туда, где ей смогут помочь.

И она слушала, как он рассказывал ей о том, что произошло в Германии.

– Что, в реабилитационную клинику, что ли?

— Что ты сейчас делаешь? — спросил ее Малоун.

– Мы это так не называем, – отрезал отец, словно я произнес нечто непристойное.

— Ты мне не поверишь, если я скажу тебе.

– Ладно, как мы это называем?

— Учитывая, что последние два дня я вел себя как полный тупица, я могу поверить во все, что угодно.

Мать деликатно откашлялась.