Burnt in the USSR[1]

Главные герои

Одноклассники 1970 года рождения:



Саша – рассказчик

Семён – научный работник

Гриша/Заяц – «авторитетный» предприниматель с уголовным прошлым

Артур – владелец эскорт-агентства

Федя – крупный бизнесмен

Костя Крынкин – десантник

Зоя – жена Феди, бывшая девушка Семёна

Второстепенные герои

Янина Сергеевна – директор 917-й школы г. Ленинграда

Скульптор

Лариса – управляющая борделем

Москвич 1 и Москвич 2 – гости борделя

Бабка – живет на этаж выше квартиры, в которой расположен бордель

Мент – куратор и одновременно клиент борделя

Мария Александровна – консультант, бывший вице-президент банка

Анна – помощница Марии Александровны

Официант ресторана

I. Пролог. 2020 год

На сцене Саша, Семён, Артур и Гриша.



Саша: Итак, сейчас 2020 год, и мы – четыре школьных друга – идем на день рождения к пятому, к Феде.

Семён: Ты хотел представиться.

Саша: Точно, итак мы все одноклассники, все 1970-го года рождения. Я Саша, этот красавчик – Артур. Девушки, увидите такого – сразу бегите: он разобьет вам сердце.

Семён: Саша, не отвлекайся.

Гриша: И не завидуй.

Саша: Это Сёма.

Семён: Это Заяц.

Гриша: Слышь?

Саша: Простите! Григорий Алексеевич, Гриша, человек авторитетный, но мы знакомы с детства, поэтому у меня особые права.

Гриша: Ага, и обязанности.

Саша: Как я уже сказал, мы все дружим со школы, многое пережили вместе, но не рассорились.

Семён: Хотя были причины.

Артур: Сёма, мы всех за все простили.

Саша: Итак, еще раз, я Саша, это Сёма, Артур и Гриша. Нам за сорок.

Гриша: Сань, нам пятьдесят.

Саша: Я и говорю: нам за сорок. Нам пятьдесят, и самое время наконец понять – удалась ли жизнь.

Артур: Да жизнь после сорока только начинается!

Саша: Ты кино насмотрелся, но я согласен: просто понять, удалась эта начинающаяся жизнь или нет – уже можно.

Артур: Ну что, твоя удалась?

Саша: Не знаю, вот мы пока идем к Феде, расскажем о нашей жизни, а вы уж решите сами – удалась или нет.

Семён: Мне только не говорите.

Гриша: А ты что, правды боишься? Ну, скажут тебе, что не удалась – что, топиться пойдешь?

Семён: Нет, просто для меня это лишняя информация.

Артур: А для меня нет. Девочки, я, кстати, готов после спектакля с кем-то это обсудить.

Семён: Девочки, не ведитесь, я вам потом расскажу, чем Артур занимается.

Артур: А что такого, я кадрами занимаюсь.

Саша: Так вот, мы идем к Феде на день рождения.

Гриша: О, Федя!



Появляется Федя.



Федя: Здоро́во, мужики!

Артур (в зал): Федин день рождения мы никогда не пропускаем, это закон. Хотя дружить с Федей было непросто.

Семён (в зал): Он резко взлетел.

Гриша (в зал): Ну чего, реально один из нас – настоящий космонавт по баблу.

Семён (в зал): Сложно найти общие темы, когда один покупает самолет настоящий, а другой – игрушечный, ребенку, да и тот может позволить себе только после зарплаты.

Федя (в зал): И тем и другим отчего-то стыдно смотреть друг другу в глаза. Но Федя, кстати, высокомерным не стал, даже после какой-то разборки на юбилее школы.

Артур: Помнишь, Сёма?

Семён: Ну чего вы. Ну перебрал я.

Саша: Ага, обвинил Федю в разграблении страны, хотя он был обычным предпринимателем.

Федя: На трубе не сидел.

Семён: Но чист перед законом, конечно, не был.

Гриша: Сём, да если ты дышишь, ты уже не чист. Страна такая.

Саша: Так и я о том, но перед совестью обычной человеческой, говорят, долгов неоплатных не имел. Разве что слыл излишне бережливым. На праздники всегда дарил то, чем торговал.

Семён: Ага, у меня до сих пор его стиральная машина на даче стоит.

Гриша: А у меня часы эти напольные.

Саша: Помните, мы смеялись, что все ждут, когда Федя купит кладбище и у всех будет закрыт достаточно дорогостоящий вопрос.

Артур: Как говорится, «место на кладбище купил, но похороны завтра».

Саша: Да он еще в школе таким был. Честным, но прижимистым таким, что нет слов.

Артур: В школе сразу видно, кто есть кто. Да, Гриш?

Гриша: Да ладно вам.



Все уходят. Остается Саша.

II. 1984 год

Саша: 1984 год, 917-я школа города Ленина. Наша школа.

Янина: В 917-й школе города на Неве завелся музей революции!

Саша: Будем честны – музейчик!

Янина: Так! Фокин! В 917-й школе завелся музейчик… Тьфу ты, у меня теперь из-за тебя «музейчик»! Завелся музей революции. Директор школы Янина Сергеевна Сухарева решила организовать на третьем этаже подотчетного учреждения место для коммунистической…

Саша: Молитвы!

Янина: Так! Я кому сказала?! Под названием… Под названием… Красный…

Саша: Красный угол!

Янина: Ну вот хорошо. Так, что за красный угол?! Это вообще из другой оперы! Угол – хорошо, а у нас будет – уголок. Уголок… Уголок Ленина.

Саша: Уголок Леннона!

Янина: Так! Уголок коммунизма.

Саша (себе под нос): Уголок сионизма. А назовите – уголок Октября.

Янина: Я тебе сейчас дам уголок Октября! Уголок Октября… а это хорошо. Основой экспозиции стала метровая гипсовая копия товарища Ленина…

Саша: …полученная Яниной Сергеевной в качестве взятки.

Янина: …полученная Яниной Сергеевной в качестве взят… Так, это что ты сказал?!

Саша: В качестве мзды.

Янина: В качестве чего?!

Саша: Мзды… С которой последователи симбирского студента тщательно боролись!

Янина: Я тебе сейчас…



Саша убегает.



Янина (в зал): Цель у мзды была тривиальной.



Появляется Скульптор.



Скульптор (в зал): Скульптор средней руки очень хотел, чтобы его сын учился в этой школе, нашел дверь к директрисе и чуть ли не сам предложил такой оригинальный ход, как установка памятника Ленину.

Янина (в зал): Янина Сергеевна, женщина практичная и с фантазией, подумала, что такое идолопоклонничество выделит ее среди других директоров и точно приведет к ремонту школы или по крайней мере того этажа, где будет находиться статуя.

Скульптор (в зал): Кстати, вопрос расположения вождя неожиданно стал камнем преткновения. Творец предложил стандартный памятник: Ленин куда-то показывает рукой.

Янина: И в какую сторону должен показывать Владимир Ильич?

Скульптор: В смысле, в какую?

Янина: Ну, на север, на юг или, не знаю, на восток может быть? Надеюсь, не на запад.

Скульптор: А это имеет значение?

Янина: А это я ва́с спрашиваю, Иван Дмитриевич. Вы же их много уже сделали. Должна же быть какая-то логика. Вот я слышала: мечеть и церковь строят в зависимости от сторон света. Может, с Лениным так же? Может, он должен всегда показывать на Зимний дворец. Знаете, не хотелось бы ошибиться. Могут же понимающие люди заглянуть.

Скульптор: Тучи над будущим сына скульптора начали сгущаться, но выход был найден! Я знаю, что делать! Можно его поставить на крутящуюся подставку и…

Янина: Вы предлагаете из Ленина сделать флюгер или все-таки карусель?

Скульптор: Нет, я просто подумал… а давайте…

Янина: Давайте – без давайте. Вы можете сделать Ленина без указующей руки?

Скульптор: Как без руки? Совсем?

Янина: Нет, разумеется. С руками, но пусть он их держит в карманах. Так избежим любых вопросов. Смотреть он, я надеюсь, может куда угодно. Сможете?

Скульптор: Да конечно!

Янина (в зал): Памятник В. И. Ленину занял свое место в просторной школьной рекреации.



Уходят Янина и Скульптор.

Появляется Саша.



Саша (в зал): Для чего нужны в школе рекреации? Правильно. Чтобы детишкам было где играть в футбол любым предметом, кроме кирпича.



Вбегают Артур, Семён, Костя. Играют в футбол и попадают мячом в статую, она качается, и от нее отваливается голова.



Саша (в зал): Пока голова летела вниз, за эти бесконечные доли секунды, футболисты стали верующими. Бог услышал детские молитвы, и голова Ленина упала в горшок с землей.

Артур (в зал): Вождь рос из почвы весьма органично.

Семён: Ну всё. Нам конец. За голову Ленина нам наши оторвут. Чего делать будем?

Артур: Повезло, что в горшок упал, хоть не разбился.

Семён: Офигенно повезло! Может, пойдем прямо сейчас к Янине, сдадим целую голову, пятерку получим. Артур, какое «повезло»!

Артур: Семён, ты тупой? Ее приклеить можно. Скол идеальный.

Саша: Нужен клей.

Семён: Побежали к трудовику!

Костя: Дебилы, какой трудовик?! Он спросит: зачем клей, или с нами пойдет, да и вообще не факт, что он у себя. Жева нужна. Есть у кого?

Семён: Крынкин, ты нормальный? Ты хочешь голову Ленина на жвачку приклеить?

Костя: Есть идеи лучше? Нет? Тогда слушай. До перемены десять минут. Здесь хоть уроков и нет, но народ будет. Пока ты там клей найдешь. На жвачке она день точно простоит, а я из дома клей завтра притащу. Вечером приклеим. У кого жева есть?

Все хором (кроме Сёмы): У меня нет.

Семён: У меня нет.

Артур: Сём, а ты чего в пол смотришь? Ты чего, жеву закрысить решил?

Семён: Это не простая жева – это «Дональд».

Саша (в зал): Надо отметить, что жевательная резинка «Дональд» в советское время приравнивалась к спортивной машине сегодня. За нее продавали душу, тело и прочие человеческие активы.

Костя: «Дональд»? Откуда?

Семён: Купил.

Артур: У кого, у этого козла Зайцева?



Появляется Зайцев.



Гриша: Э!

Саша (в зал): Гриша Зайцев был настоящим enfant terrible всей школы. Хулиган, драчун и, наконец, бессовестный и беспощадный спекулянт.

Гриша (в зал): Папа у Гриши был моряком и привозил Грише всякий зарубежный яркий хлам, который от бедности в СССР ценили дороже золота. Много чего продал Зайцев школьникам, но ничего не было притягательнее жевательной резинки «Дональд».

Саша: Заяц, дай жеву.

Заяц: Бабки есть?

Саша: Бабки у подъезда…

Заяц (уходя): Пока, неудачники.

Костя: Мы же договорились у этого барыги ничего не покупать.

Семён: Договорились. Я слово держу. Я не себе.

Артур: А кому?

Семён: Я Зое. Я хотел ее гулять позвать, она без «Дональда» не пойдет.

Артур: Вот ведь зараза продажная, люблю таких…

Костя: Сём, я все понимаю, но, блин, если нас с этой головой за жопу возьмут, тебе не до Зои будет, сам понимаешь.

Семён: Понимаю. Но я неделю копил, чтобы ее купить.

Костя: Я поговорю с Зайцем – даст скидку.

Семён: Ага, даст…



Появляется Федя.



Все (наперебой): Федя! Мы играли в футбол, голова откололась…

Федя: Так, стоп! Ты говори! (Сёме.)

Семён: Мы играли в футбол, голова откололась, Костя предлагает голову Ленина на жвачку приклеить!

Федя: Ну, вообще, надо клеить…

Семён: Ладно. Чего теперь, давайте только пожуем ее все.

Федя: Это что? «Дональд»?

Семён: Ну да…

Федя: Откуда?

Семён: Да я ее купил, чтобы с Зоей гулять пойти: она сказала, что без «Дональда» не пойдет…

Федя: То есть я ее уже полгода гулять зову, она не идет, а с тобой за «Дональд»?! «Дональд»… Охрененно, конечно, все устроено. Вот вы знаете, что папа у Зайцева просто сантехник, но он работает на корабле и ему за границу выезжать можно, а моему папе-профессору нельзя, он, по мнению одного козла, которого мама послала, – неблагонадежен. И теперь у Зайцева склад разной американской хрени, которая там вообще ничего не сто́ит! Вообще ничего! А мы за нее душу готовы продать. Вырасту – если здесь ничего не изменится – уеду. Не хочу, чтобы какая-то сука, которой мама не дала, решала, как мне жить. Бабушка еще знаешь что сказала? Что маме повезло, что в ее время папу бы посадили, а маме бы объяснили, с кем спать надо. Я так не хочу. Уеду.

Костя: Как ты уедешь?

Федя: Не знаю. Как-нибудь. А чего, думаешь, ничего не изменится?

Костя: А с чего? Федь, ну ты, если уедешь, ты это… пришли нам сюда ящик жвачек, обещаешь? Ладно, хорош жевать. Давайте сделаем три точки и прилепим эту чертову голову. Саша, у тебя у одного руки из правильного места. Сможешь ровно поставить?

Саша: Ну, я попробую…

Костя: Дедушка, ты, главное, головой не кивай, пока я клей не принесу. Так, а что теперь делаем?

Федя: Мужики! Сёма, ты фантик выбросил?

Семён: Нет.

Федя: Отлично, давай его сюда.

Костя: Зачем тебе?

Федя: Это фантик от «Дональда», а все знают, что «Дональд» есть только у этого козла, Зайцева!

Костя: Все равно не понял.

Федя: А тебе и не надо.

Костя: Пять минут осталось! Валим!



Все убегают, появляется Янина, за ней только что убежавший Федя.



Янина (в зал): На следующее утро Янина Сергеевна привела к памятнику Владимира Михайловича Глинкина.

Федя: Это кто?

Янина: Человек из РОНО, служебной задачей которого было копать под всех директоров.

Федя: Только не под вас…

Янина (в зал): Осматривая уголок Октября, он похлопал по плечу Янину Сергеевну, а потом не сдержался и так же фамильярно обошелся с памятником. Голова накренилась и рухнула вниз. На этот раз мимо горшков.

Федя (в зал): Товарищ из РОНО был атеистом. Ему никто не помог.

Янина (в зал): Справившись кое-как с первичным, точнее первобытным, страхом и пропотев до партбилета, он осмотрел место преступления, обнаружил не только две из трех клепок из жвачки, но и обертку. Это не наша «Клубничная», это «Дональд»! Виновный начал вырисовываться. Владимир Михайлович сообщил Янине Сергеевне, что обезглавливание вождя в советской школе – событие, отдающее терактом или контрреволюцией. Янина Сергеевна вспыхнула.

Федя: Так он, наверное, пошутил.

Янина: Я не понимала, шутит чиновник или нет, поэтому решила на всякий случай найти преступника.

Федя: Янина Сергеевна, я кое-что вспомнил! (Остальное говорит на ухо Янине.)

Янина: Проведя опрос общественного мнения, я выяснила, что кто-то видел, как семиклассники вчера играли в футбол, ну а «Дональд» привел сразу к Зайцеву.



Появляется весь класс.



Янина: Зайцев, встань! Теперь у тебя неприятности, крупные. Рассказывай, зачем ты Владимиру Ильичу Ленину голову отбил.

Гриша: Янина Сергеевна, я не знаю, о чем вы говорите. Какая голова?

Янина: Обычная голова, человеческая, тьфу, гипсовая, неважно. Вчера тебя видели после четвертого урока играющим в футбол рядом с памятником. А сегодня у него голова отвалилась. Судя по всему, ты ее вчера отломал и на жвачку свою мерзкую иностранную прилепил, чтобы нас всех подставить.

Гриша: Я не мог этого сделать, у меня алиби.

Янина: Что у тебя?

Гриша: Алиби. Несколько уважаемых человек могут подтвердить, что вчера меня в школе не было.

Янина: Интересно, почему тебя не было и кто эти уважаемые люди?

– Он у герцогини Мэнской[5] был в секретарях. Ему по­ручили похитить маленького короля в ту ночь, когда монсеньор регент[6] устраивал бал в Пале-Рояле.

Гриша: Участковый, к примеру. Вчерашний день я провел в милиции – мне не до футбола было.

Янина: Я не удивлена. Хорошо, об этом мы отдельно поговорим. Тогда расскажи, кому из одноклассников ты дал жвачку «Дональд».

– А на что им маленький король?

Гриша: Никому.

– Чтобы увезти в Бретань. А его королевское высочество они хотели засадить в Бастилию. А Нант – объявить столи­цей…

Янина: Врешь! И если ты мне правду не скажешь, то будешь за всех отвечать все равно. Один. И мне плевать, виноват ты или нет. Так что лучше скажи сам. Тебе и так в нашей школе не место. С волчьим билетом вылетишь. Говори! Кому ты дал?!

Чуть дальше:

Гриша: Кому я дал? А кому я дал… Кому я дал… А никому я ее не дал. Даю честное ленинское слово.

– Он затаился во Дворе Фонтанов и поджидал господина Лоу[7], чтобы ударить его кинжалом, улучив удобный момент…

Янина: Чтоб я от тебя, Зайцев, честного ленинского не слышала, позоришь имя только!!!

– Какое гнусное злодеяние! Весь Париж был бы разорен дотла…

Когда кортеж достиг угла улицы Феронри, раздался целый хор визгливых женских голосов. Улица дю Шантр была в двух шагах, и здесь собрались мамаша Балао, тетка Дюран, мамаша Гишар, равно как и прочие хорошо знакомые нам кумушки. Они сразу признали таинственного мэтра Луи, у которого на­ходились в услужении госпожа Франсуаза и маленький Жан-Мари Берришон.



– Гляньте-ка! – вскричала мамаша Балао. – Разве я не говорила, что добром это не кончится?

Янина уходит.

– Сразу надо было на него донести, – промолвила, под­жав губы, мамаша Гишар. – Слыханное ли дело: скрываться от соседей?



– А рожа какая наглая, господи прости! – вторила тетка Дюран.

Саша (в зал): На этом расследование закончилось. Но для всех нас все в жизни только начиналось.

Другие же вспоминали уродца горбуна и красивую девуш­ку, которая пела, сидя у окна. И добрые женщины убежденно восклицали, провожая взглядом зловещую процессию:



– Да уж, про этого не скажешь, что зазря попался!

Все, кроме Кости и Гриши, уходят.

Зрители не рисковали забегать далеко вперед, поскольку не знали, куда именно направляется кортеж. Лучники и гвардейцы хранили на сей счет многозначительное молчание. Во все време­на этим славным служителям закона доставляло несказанное на­слаждение мучить толпу, изнывающую в неведении. Пока не миновали рыночную площадь, опытные люди утверждали, что осужденного поведут к бойне Невинных младенцев, где был ус­тановлен позорный столб. Однако рыночная площадь вскоре осталась позади.



Костя: Заяц, спасибо, что не сдал, должны мы тебе теперь.

Кортеж, проследовав по улице Сен-Дени, свернул на ма­ленькую улочку Сен-Маглуар. Передние зрители увидели тогда два факела, зажженные у ворот кладбища; это обстоятельство вызвало множество новых догадок и предположений. Но даже знатоки умолкли, когда случилось неожиданное происшествие, известное нашему читателю: регент приказал доставить осуж­денного в парадную залу Неверского дворца.

Гриша: Должны.

Конвой скрылся во внутреннем дворе, а толпа, заняв пози­цию на улице Сен-Маглуар, приготовилась к ожиданию.

Костя: Слушай, Заяц, тут такое дело, Сёма жвачку для девушки купил, для Зои, он ей обещал, ты же знаешь, что у него с деньгами-то не очень, может, продашь со скидкой?

Церковь Сен-Маглуар, бывшая некогда часовней монасты­ря, носившего то же имя, стала центром прихода полтора века назад. Монахи удалились в обитель Сен-Жак-дю-О-Па. Церковь была перестроена в 1630 году и первый камень заложил в ее основание брат короля Людовика XIII[8]. Она была неболь­шой, но располагалась посреди самого обширного, парижского кладбища.

Гриша: Интересная у тебя логика: вы мне должны, и при этом я еще и дешевле продавать должен. С какого перепугу?

При больнице, стоявшей с .восточной стороны, также нахо­дилась часовня, отчего кривой переулок, поднимавшийся с ули­цы Сен-Маглуар на улицу Урс, получил название Дёзеглиз – улица Двух церквей.

Костик: Ну будь ты человеком, мы же в одном классе учимся, Сёма не ел дня три, чтобы накопить, а у тебя этих жвачек целая коробка.

В стене, окружавшей кладбище, было три входа: главный – с улицы Сен-Маглуар; второй – с улицы Дёзеглиз; третий – из безымянного переулка, который возвращался к улице Сен-Маглуар, обежав церковь сзади; сюда же выходил фасад особ­няка, принадлежавшего принцу Гонзага[9]. Кроме того, в стене была пробита брешь, дабы на кладбище могла свободно прохо­дить процессия с реликвиями святого Гервазия.

Гриша: А ты их не считай. Можешь за друга заплатить, если его тебе так жалко. Но, честно говоря, у Сёмы и со жвачкой шансов с бабой нет. Дебил дебилом, а еще и голодранец. Я вообще не уверен, что ему жить обязательно.

Церковь, бедная и малолюдная, выходила на улицу Сен-Дени; в начале нашего века она еще существовала, ныне здесь сто­ит дом под номером 166. К кладбищу были обращены две двери. Уже много лет вокруг церкви никого не хоронили. Большая часть горожан обретала вечный покой за пределами Парижа. Только за четырьмя или пятью знатными семействами сохранилось право производить погребение умерших сородичей на городских кладбищах. Дому Неверов принадлежала надгроб­ная часовня, которая была их ленным владением.

Мы уже упоминали, что часовня эта располагалась на неко­тором удалении от церкви; вокруг нее росли большие деревья, а самый короткий путь к ней вел от улицы Сен-Маглуар.

Костик: Заяц, я понимаю, у тебя, кроме денег, в голове ничего нет, но ты за словами-то последи, а то я купить-то куплю, но морду тебе набью.

Прошло около двадцати минут с того момента, как процес­сия с осужденным скрылась во внутреннем дворе Неверского дворца. Непроглядная темень царила на кладбище, откуда мож­но было видеть одновременно и ярко освещенные окна парадной залы, и слабые блики, исходившие из зарешеченных окошек церкви. Временами сюда доносился глухой ропот толпы, запо­лонившей соседние улицы.

По правую сторону от надгробной часовни находился пус­тырь, заросший кладбищенскими деревьями – огромными и раскидистыми. Это были настоящие заросли: так заброшенный сад через несколько лет начинает походить на чащу девственно­го леса. Здесь и собрались подручные принца Гонзага. В безымянном переулке, ближе к улице Дёзеглиз, их поджидали лоша­ди, оставленные под присмотром слуг. Навай сидел на траве, обхватив голову руками; Носе и Шуази подпирали спинами кипарис; Ориоль беспрерывно вздыхал; Пейроль, Монтобер и Таранн переговаривались шепотом. Этим троим терять было нечего: преданностью они вовсе не превосходили других, но го­раздо сильнее замарались.

Гриша: Я за словами всегда слежу, Крынкин.



Мы никого не удивим, сказав, что верные друзья принца Гонзага, едва собравшись в назначенном месте, стали горячо обсуждать возможность отступления. Все они в душе уже отреклись от своего благодетеля. Однако каждый желал восполь­зоваться его влиянием, и всех без изъятия страшила его месть. Они знали, что по отношению к ним Гонзага будет безжалостен. Кроме того, они были настолько убеждены в прочности положения принца, что всерьез полагали, будто он разыгрывал перед ними комедию.

Драка между Костей и Гришей заканчивается победой Гриши.



Им казалось, что Гонзага выдумал несуществующую опас­ность, дабы еще надежнее стреножить их. А может быть, он хотел испытать тех, кто клялся ему в верности?

Гриша (в зал): Гриша Зайцев тогда жвачку продал в итоге с наценкой, сказав, что это за моральный ущерб.



Вне всякого сомнения, если бы они знали наверняка, что Гонзага потерпел поражение, то дезертировали бы с поля боя немедленно. Барон фон Бац отправился на разведку ко дворцу и вернулся с известием, что процессия прервала свой путь и что толпа запрудила все улицы вокруг. Они терялись в догад­ках, что бы это могло значить. Неужели пресловутое публичное покаяние у могилы Невера было всего лишь хитростью принца? Время шло, на часах церкви Сен-Маглуар уже давно пробило три четверти девятого. Ровно в девять голова Лагардера должна была пасть под топором палача. Пейроль, Монтобер и Таранн не сводили глаз с окон дворца – в особенности с того, в котором четко выделялась высокая фигура Филиппа Мантуанского.

Гриша уходит. Появляется Саша.

Неподалеку отсюда, за северными вратами церкви Сен-Маг­луар, находилась другая группа людей. Исповедник принцессы де­ржался поближе к алтарю. Аврора, опустившись на колени, беззвучно молилась, напоминая собой те прекрасные статуи анге­лов, что обычно водружают в изголовье могил. Кокардас и Паспуаль с обнаженными шпагами в руках неподвижно застыли около дверей; Шаверни и донья Крус тихо разговаривали.



Костя: Костя Крынкин после этой драки записался в секцию бокса, вошел во вкус, натренировался, через год по какому-то другому поводу как следует отметелил Зайцева, сломав ему нос и скулу, навсегда изменив его лицо, а после школы Костик двинул в ВДВ, чем немало удивил своих родителей – музыканта и университетскую преподавательницу.