Спиталери продиктовал.

Уоллес еще не заговорил, а Эбби уже знала, что именно он ответит:

– Ну что? – подстегнул его Монтальбано.

- Кто сказал, что я тебя люблю?

– Фамилий рабочих Дипаскуале тоже не помнит. Но в моем офисе должны быть записи. Могу я за ними съездить?

Только после этого он понял, что сказал. Повисла короткая тишина. Вдруг Маргарет громко заржала, так, что было слышно в галерее:

– Поезжайте.

- Ты сказал! Когда я тебя чуть не бросила, а ты по телефону умолял, чтобы я не уходила!

Спиталери встал и кинулся к двери чуть ли не бегом.

- Ни хера я не умолял!

– Постойте минутку. С вами поедет Фацио, передадите через него фамилии и адреса. А вы теперь должны быть всегда под рукой.

– Что это значит?

- Ты ревел, как маленькая девчонка! - Маргарет резко наклонилась вперед. На ее шее выступали жилы, щеки ярко покраснели, костлявый лоб рассекала пульсирующая вена, под прозрачной кожей было видно, как дергаются жевательные мышцы. Костяшки пальцев Маргарет стали огромными, а когда она выходила на поле для волейбола в спортивной форме, все видели, что колени ее были шире бедер. Плоть девушки стремительно таяла, оставляя только скелет.

– Что вы должны неотлучно находиться в Вигате или окрестностях. Если понадобится куда-то уехать, вы меня предупредите. Кстати, не помните, куда вы летали в тот раз, двенадцатого октября?

- Сама ты сука! У Джули Слович и то лучше фигура, чем у тебя! Да у моей собаки она лучше, чем у тебя!

– В… в Бангкок.

- Тогда трахай свою собаку! - кричала Маргарет

– Да вы, смотрю, охотник до свежатинки!

Тут появилась Гретхен, но не стала садиться с ними, а положила руку Уоллесу на плечо:



- Перестань, Уоллес, не надо ее дразнить. Пойдем отсюда.

Едва за Фацио и Спиталери закрылась дверь, как Монтальбано позвонил прорабу. Надо было перехватить его до того, как тому позвонит Спиталери и даст указания, что отвечать.

К удивлению Эбби, он послушался - но последнее слово оставил за собой:

– Дипаскуале? Это комиссар Монтальбано. Сколько вам нужно времени, чтобы доехать до полицейского участка в Вигате?

- Сраный Скелетор...

Никто из них не знал, как долго горел Каспер. Кожа вспыхнула как бумага, клей под ней загорелся синим, чуткие уши утонули в дыму, а проволока, державшая кожу, начала заворачиваться вовнутрь: Каспер совершил свой финальный поклон. Он умер во второй и последний раз.

И удалился, давая по дороге пять Оуэну Бэйли и раздавая остальные розы. На следующий день в женском туалете старших классов на зеркале появилась надпись:

«Зато у Скелетора во время секса кости задорно стучат!»

У Маргарет появилось новое прозвище.

* * *

Эми Сью и Бриттани вышли из комнаты молча. Кетчупная липкая кровь забрызгала весь пол, будто Каспер взорвался: маленькие капли, распыленные во все стороны. Осталась только Валентина. Никогда она не видела ничего красивее. Сам выстрел прозвучал тихо, коротким хлопком, но звук попадания был громким, будто один человек ударил другого. Этот момент останется одним из лучших в ее жизни: и не потому, что она им гордилась, нет – чем тут гордиться, – но потому, что так редко удается покорить время и заставить одно краткое мгновение длиться вечно.





Все-таки был один человек, к которому Эбби не обращалась - она не хотела это признавать, но этот человек мог знать Гретхен не хуже нее. Вечером субботы, закончив смену в «ТСВУ», она пришла домой, захлопнула дверь спальни, заткнула щель розовым одеялом, открыла ежедневник Гретхен на странице с номером Энди и набрала его на телефоне с Микки-Маусом.

Что-то вроде извинения перед Джун

Раздался короткий пронзительный гудок, потом еще раз, третий, и -щелчок: кто-то взял трубку.

- Алло? - сказала Эбби. Молчание. Было слышно, как об оконную сетку бьется мотылек.

Если не веришь ничему другому, что я говорю, поверь хотя бы, что я не хотел задавить нашу кошку. Я совершал другие поступки, которыми не горжусь, но какой вообще развод проходит гладко? Скажу сразу, если говорить совсем начистоту, мне не стоило писать «Сука» ядом на газоне твоего нового парня. Я знаю, что ты знаешь, что это был я, и в свою защиту хочу сказать, что его лужайка сама напросилась. Интересно, сколько он простаивает на коленях, подрезая ножничками все неровные травинки? Как у него вообще остается время тебя трахать, с таким-то газоном, как поле для гольфа?

- Это Энди? Меня зовут Эбби Риверз... Я подруга Гретхен Ланг...

Молчание. Круглый светильник из оптоволокна на столике сменил цвет с фиолетового на красный.

Но не суть. Суть в том, что машина – большая штука, а Джелли была тупой. Животные должны опасаться машин, они ведь пахнут смертью – выхлопами, кожзамом, освежителем воздуха с ароматом сосны, – но Джелли не такая. Джелли линяла копнами, ссала по углам, она была старой, подслеповатой и почти глухой. Наша дочь очень любила эту кошку, но Джелли не стала от этого хорошей кошкой. Джелли была крайне хреновой кошкой. Наша дочь любит меня, но ты вряд ли бы согласилась, что это делает меня хорошим мужем.

На той стороне послышалось механическое эхо, словно ветер гнал помехи по металлической трубе. На электрических часах стояло 23:06.

- Эбби? - послышался слабый голос, и несмотря на все помехи, Эбби сразу его узнала. Этот голос словно сунул ей в горло руку и сжал сердце.

Я задавил Джелли, когда выезжал задом из гаража, – глухой звук, будто под колеса попал забытый пакет с продуктами. Когда я вышел посмотреть, Джелли была там, лежала на боку под левой задней шиной, ребра сложились внутрь, как у сломанного зонта. Мне она никогда не нравилась. И если бы ты была готова говорить начистоту, ты бы тоже признала, что никогда ее не любила. Но в тот момент я сильнее всего на свете хотел бы вернуться на две секунды назад. Всего лишь ничтожный кусочек времени: вспыхнувшая спичка, глоток кофе, пожатие руки, через которое передается грипп. Верните мне эти две секунды, думал я, и я отдам вам все секунды этого года, которые я счастливо провел, наслаждаясь видом женской груди. Нет, я не буду извиняться. Ты думала когда-то, что я смешной. А этот мудила с газоном может заставить тебя смеяться над «Сникерсом» во фритюре, чечеткой, плумкотами[21] или Висконсин-Делсом[22]? Не насмехаясь над теми, кому все это нравится, без злобы – просто смеяться над самим фактом существования этих вещей, зачем они нужны: в том-то и дело, что низачем, и как раз потому так смешно. Со мной ты могла так смеяться.

- Гретхен?!

Теперь о бейсбольной бите. Вообще-то я достал ее из милосердия, но ты даже слышать об этом не хочешь. Животное страдало. Я хотел позвонить 911, но это же кошка. Тот самый случай, когда зовешь на помощь взрослого, чтобы он со всем разобрался – и, хотелось мне того или нет, способен я на такое или нет, я был тем взрослым. Кого не заставляли соответствовать этой великой лжи?

Послышались щелчки - где-то в темном телекоммуникационном центре переключались соленоиды, а по магистральным линиям под землей плыли сигналы из космоса.

Я взял полотенце из багажника и обернул ее тело, устроил маленькое гнездышко, но Джелли не прекращала орать, высокими короткими взвизгами. Я сел около нее, попытался погладить. Думал, что ласка облегчит страдания: наверное, умирать легче, если на тебе лежит чья-то рука. Коты очень маленькие. Обычно об этом не думаешь. Подо всем этим мехом их почти нет – так, связка веточек. Я держал руку на ее голове, медленно сдвигая вниз, пока не дошел до загривка. Я мог запросто сжать руку и сломать ей шею, быстро и безболезненно. Моя рука замерла, готовая к следующему движению, и тут Джелли укусила меня за кожу между большим и указательным пальцами. Ты будешь рада узнать, что мне было очень больно. Больно просто пиздец как.

- Эбби... Пожалуйста... - голос Гретхен стал яснее.

Доброта – вот что мной двигало. Я хотел по-доброму обойтись с этой тупой ебаной кошарой, которую так любила наша дочь. Я могу сделать что-то хорошее, когда это тяжело. А вот сделать что-то хорошее в обычных обстоятельствах… ну ты знаешь, мне всегда больше нравились широкие жесты. Я ушел в гараж, искать вещь для доброго дела. Ящик с инструментами; ванна с мусором на переработку; коробки с одеждой для Армии спасения, которые стоят там уже который год, никого не спасая. Я взял бейсбольную биту.

- Где ты? Что это за номер? - у Эбби в горле пересохло. По линии прошла очередная волна помех, и Гретхен начала говорить, прежде чем все закончилось. Эбби услышала только:

Клянусь, я не встречал кошки тупее Джелли, но когда я вышел, она посмотрела на меня своими плоскими кошачьими глазами, и мы друг друга поняли. Я занес биту над головой. Куда же ударить? Что будет быстрее и безболезненней? Я хотел сделать это, представлял, как это сделаю, и теперь, когда вспоминаю, ощущение почти такое же, как если бы я действительно это сделал. Хороший был бы поступок, и я бы довел его до конца. По крайней мере, хочется в это верить. Вот тогда ты и подъехала с нашей дочерью Джун на заднем сиденье, которая прижалась лицом к тонированному окну автомобиля.

- ... ты мне нужна.

– Оставайся в машине, малыш, – сказала ты.

- Я все исправлю, только поговори со мной. Скажи, как тебе помочь?

Я бросил биту, удар алюминия об асфальт прозвучал так, будто разбилось стекло.

- Слишком поздно... - голос Гретхен взлетел и зафонил, - ...наверно? Сколько времени?

- Ты дома? Я встречу тебя у Альгамбры.

Ты ничего не сказала. Опустилась к Джелли и одним движением ее подняла. Тебя она тоже укусила, но ты ее не уронила. Приложила к груди, подвернула полотенце, сжала ее крепко, но не слишком, как плачущего ребенка, как недодуманную мысль. «Тише, – бормотала ты. – Тихо, тихо, я с тобой».

- Темно... - голос Гретхен затих, звуча словно издали. - Он обманул меня... мы поменялись местами. Теперь он там, а я здесь...

Ты сказала мне забрать дочь из машины, завести в дом и приглядеть за ней, пока ты отвезешь Джелли к ветеринару. Ты сказала попробовать справиться хотя бы с этим. Ты как будто стыдилась меня. Но я думаю, ты просто не понимаешь. Иногда лучше прекратить боль сразу, не растягивая. Особенно если концовку в любом случае не изменить.

- Кто?

Мэри Рид – пиратка в мужском костюме, бушующее море, 1720 год

- Кажется, я умерла... - ответила Гретхен.

Мужчиной быть проще. Мать учит меня этому в раннем детстве, хоть и использует другие слова. Она просовывает мои руки в пиджак моего мертвого брата, смотрит на подстриженные волосы, крестится, ведь мы с ним так похожи, а возвращать к жизни мертвое тело – грех. «Стой прямо, – говорит она мне, – а если нужно будет что-то сказать, изобрази застенчивость». Ни дня в своей жизни я не была застенчивой, но уже предвкушаю новую роль. Я обнимаю бабушку, и она треплет меня по голове, говорит матери, что отдаст мне деньги, обещанные брату, и просит не возвращать. Я благодарю ее за урок, который теперь выучила как следует: раз мир скорее даст денег мертвому мальчику, чем живой девочке, я буду дочерью в сыне, сестрой в брате: мужчина станет ножнами, а женщина – мечом.

Эбби вдруг очень ясно ощутила телефон в руке, свое тело на постели, тонкие стены вокруг, открытое окно и тьму, стучащуюся в стекло.



Ей представились телефонные провода, которые бегут под землей, мимо могилы Молли Равенель. Эбби знала, что это просто городская легенда, но все равно видела, как Молли крепко прижимает к своей грудной клетке провод «Саузерн-Белл», сжимает его костлявыми пальцами, обнимает ногой, с которой свисает кожа, и еще сильнее прижимает кабель к своему иссохшему источенному насекомыми телу, подносит безгубый рот к телефонной линии, ухмыляется, а за ее зубами эхом раздаются щелчки...

Я записываюсь в британскую армию.

– Быть мужчиной потрясающе! – говорю я в объятиях своего любовника. Мы оба прекрасно смотримся в форме.

- Я здесь, - Гретхен вдруг ясно и отчетливо заговорила, и тут же в ухе Эбби раздались звуки настраиваемого радио. - А там не я. Там... - следующие слова заглушил металлический хруст - Надо остановить ее... то есть меня... то есть ее... Мне так трудно, Эбби... Я не могу думать, как следует... Когда долго так делаю, становится больно... Но ты должна ее остановить... Она хочет всем навредить...

– Да, но все это насилие… – говорит он, ложится сверху и прижимает меня к кровати для следующего захода.

-Кто?

- Сколько там времени?

Умирает он так же, как и все солдаты, – внезапно и молодым.

-23:06.



- Сколько времени? - повторяла Гретхен с какой-то дебильной наивностью. - Сколько там времени? Сколько там времени? Сколько там времени?

Я борозжу океан, меня нанимают на пиратское судно, я плаваю рука об руку с Энн Бонни и Калико Джеком на славном корабле «Месть», и никто не узнаёт во мне женщину. Я убиваю мужчин на дуэлях. По ночам я стою в вороньем гнезде[23] и смотрю на звезды, а когда заканчивается вахта, отправляюсь в кровать, к своей Энни. Она тоже пиратка в мужском костюме. Я обожаю ласкать женщину в ней.

- Четверг... вечер... - Эбби пыталась ей подыграть. - 27 октября...

- Скоро Хэллоуин... Будь осторожна, Эбби... У нее на тебя планы... Тебе она хочет навредить больше всего...

Приди, любовь моя, сдайся мне. Ты само Терпение, ждешь меня весь долгий день, запертая в моей каюте. Моя пленная Принцесса, моя дорогая.

- Почему?

- Потому что ты - мой единственный друг.

Энни переворачивает меня на спину для следующего раунда любви, но я продолжаю крутиться, пока не оказываюсь сверху.

Последние слова перешли в металлическое эхо. Затем в ухе Эбби раздался щелчок чего-то плотного и пластикового, и связь прервалась.

- Гретхен? - прошептала Эбби в трубку, но Гретхен не было. Эбби перезвонила, но гудок просто шел, и все.

Когда мы заканчиваем, я говорю ей, как спокойно море сегодня, какая яркая луна, в воде я видела стаю китов, их влажные горбы отдают серебром. «Представь, – говорю я, – как мы дома в милой Англии, сосем сифилитические члены мужей и ждем, пока на кухне вскипит суп». Энни смеется в мою грудь. Мы берем в руки иглу, только чтобы зашить парус или рану. Суп нам готовит кок. Наше путешествие на этом корабле длится так долго, что вяленое мясо закончилось: в супе только старая картошка да немного воды.

* * *



«Представь себе», – вздыхает она задумчиво, и я вспоминаю красную смородину, которую нашла в живой изгороди, когда еще была солдатом, вкус нагретых солнцем ягод, только что снятых с ветки. Я набрала их слишком много, сложила в платок и отнесла моему возлюбленному солдату. Когда я их дарила, они были уже не ягодами, а пятном.





В понедельник начинались дни донора: перед школой остановился вагон Красного Креста, и на четвертой перемене Маргарет пошла сдавать кровь. Встав после этого с койки, она вдруг зашаталась, сказала: «Мама...» - и потеряла сознание. С донорами это случалось все время, но медсестру встревожила худоба Маргарет и женщина настояла, чтобы ученицу отправили домой.

Когда нас берут в плен, мужчиной быть быстрее. Всю команду сразу же вешают. Мы с Энни показываем наши животы, ибо правда зреем пиратскими детьми – детьми, чья судьба быть дикими и неукротимыми, как матери, что въебли их в этот мир, сильными и стойкими, как матери, что их вынашивают.

Что-то определенно происходило. Эбби вспомнила, как Гретхен говорила с ней по телефону, как она привела Гли в церковный совет, как помогала Маргарет, как будто бы начала встречаться с Уоллесом... Что-то происходило, и Эбби должна была это остановить, но в одиночку не могла.



Она собиралась поговорить с Гли, пусть даже ради этого придется пойти причащаться в обеденный перерыв - Гли все время проводила в совете, что было на нее совершенно непохоже. Она поговорит и с Маргарет, и, может быть, даже с отцом Морганом. Если они не поверят, Эбби покажет им ежедневник, но это было крайней мерой - если это увидит кто-нибудь из администрации, Гретхен отправят прямиком в Саузерн-Пайне. Нельзя показывать ежедневник никому пока Эбби не будет абсолютно уверена в том, что делает

Не знаю, как умирает Энни. Моя смерть кровава и жестока, я храбро бьюсь до последнего вздоха. Коронер причиной смерти называет деторождение, но это неправда: я умерла в битве с дочерью. Она была еще сильнее меня, и ей не терпелось обрести свободу.

Но сначала - трупы.

Диснейленд в Мексике

Она ослепила меня наукой[20]

I

Этого момента Эбби страшилась с самого девятого класса. Все знали, что однажды он придет и могли только молиться, чтобы все оказалось не так плохо, как рассказывали.

В такси ты зажата между своими матерью и сестрой из семьи по обмену, ремни безопасности не пристегнуты, а твой рот открыт, как у рыбы, которая вот-вот попадется на крючок: ты только что осознала, что не говоришь по-испански. Выражаться нескладно или глупо себя чувствовать – пожалуйста, но к такому ты не готова. Эти женщины говорят не на испанском, которому тебя учили в старшей школе, где среднезападный акцент преподавательницы вытачивал каждое слово как камушек, отчетливый и твердый. Либро. Болиграфо. Йо сой. Ту эрэс. А эти женщины говорят на языке без точек. Быстро, гладко, не за что ухватиться.

Утром четверга всех десятиклассников погрузили в единственный желтый школьный автобус в Олбемарл, тех, кто не влез, усадили в красный фургон для спортсменов, и повезли по мосту Уэст-Эшли в центр Чарльстона. Пришло время обряда инициации, которого все, как один, боялись и с нетерпением ждали: экскурсии в лабораторию топографической анатомии.

– Ола. Мейамо Эми, – сказала ты, когда они встретили тебя в офисе программы обмена в Пачуке; это даже не то чтобы офис – двухъярусная квартира с розовым туалетом, неудачной мебелью и зелеными стенами, которые скорее поглощали свет, чем отражали. «Что я здесь делаю?» – спросила ты сама себя, и ржавчина на розовом унитазе убила все ответы: повысить уровень испанского, попасть в хороший колледж, отправиться в первое путешествие.

Но твоя приемная семья не способна сказать «Эми». Они говорят «Ами», как будто так далеко от дома тебя кто-то любит[24]. Габи, новая мать, и Мария, новая сестра, ведут тебя к такси, где ты обнаруживаешь, что не знаешь испанского, никогда не говорила по-испански, вероятно, никогда не научишься говорить по-испански и умрешь одинокой в шестнадцать лет в мексиканском городе Пачука, потому что, перепутав стоп и вперед, выйдешь на дорогу и тебя собьет один из автобусов, несущихся мимо тесного желтого такси в меркнущем вечернем свете.

Гретхен и Гли позаботились, чтобы оказаться в красном фургоне, потому что его вел отец Морган. Эбби даже не попыталась к ним присоединиться и села, как все, в желтый автобус, оказавшись зажатой между Никки Бул и задним стеклом. Все ученики испытывали волнение, испуг и восторг, кругом звучали бесконечные разговоры - в основном про Херальдо Риверу.



Вот несколько вещей, которые случаются в первую неделю, прежде чем ты научишься различать отдельные фразы в плотном звуковом потоке.

Прошлым вечером по каналу NBC в прайм-тайм показывали его двухчасовую передачу «Сатанинское подполье и вся его подноготная». В ней Херальдо выступал против сатанизма, интервьюировал серийных убийц и Оззи Осборна и доказывал (или, по крайней мере, прозрачно намекал), что в Америке существует тайная сеть, насчитывающая больше миллиона сатанистов, ответственных за убийство пятидесяти тысяч детей в год. От этой передачи душу Эбби словно начала съедать ржавчина: видеоряд был щедро сдобрен почвой из неглубоких могил, кровью со снимков места преступления и горячей слюной бесноватых в белых свитерах: из них изгоняли дьявола, махая перед лицом крестами, отчего одержимые начинали кричать «Прочь!» на распятие и пускать пену изо рта. Херальдо стоял перед экранами на стене, охваченный ужасом и отвращением, и слушал женщин (они назывались «ходячие матки»), которые рассказывали: они рожали детей специально, чтобы тех съели в качестве сатанинского причастия. Крошечные трупы сжигали, закатывали в бетон, резали на кусочки и разбрасывали над морем.

Ты переносишь вещи в свою комнату. Она в дальней части трехкомнатной квартиры – маленькая, со шкафом, который не закрывается, и окном, которое выходит на соседское патио; две односпальные кровати у стены, на твоей – бледно-голубое стеганое одеяло и старый плюшевый мишка, которого ты прижимаешь к себе по ночам. Ты ведь еще подросток, одинока и напугана, и эта комната становится твоим священным убежищем. На тумбочку ты ставишь две фотографии – одну с младшим братом и родителями, вторую с лучшими подружками: три улыбающиеся девочки в зимних куртках.

На следующий день все только и говорили, что о сатанизме.

Ты обнаружила, что боишься ходить в душ; он электрический. Сначала ты не веришь. Электрико. Наверняка это значит что-то другое? Потом видишь ящик на стене, прямо под лейкой. Он гудит, как рой пчел. Ты представляешь, как тебя бьет током, вода кусает кожу, прежде чем испариться; ты стараешься стоять как можно дальше от ящика.

- В прошлом году одна двенадцатиклассница родила, - рассказывала Никки Бул, - и сатанисты заставили ее утопить ребеночка за школой. Там, в болоте, полно мертвых детей: иногда их кости всплывают, но администрация говорит, что это скелеты чаек, а уборщицы сжигают их в печи для мусора.

- Попечители знают, что происходит, но молчат, потому что боятся! -добавил Эрик Фрей.

Марии девятнадцать, и она вместе с друзьями уже в универсидад. Все ее друзья – мальчики, и ты не можешь запомнить ни одного имени. Они тоже не говорят по-английски, и ты не произносишь ни слова. Ты улыбаешься и киваешь или улыбаешься и качаешь головой. Никогда раньше столько не улыбалась. Все лицо болит.

- Мой дядя - полицейский, и он говорит, что даже за миллион долларов не пойдет в торговый центр «Нортвудс» в это время года! - подхватил Клайберн Перри. - Перед Хэллоуином они прячут под часами на руке иголки, а на иголках - кровь со СПИДом. Ты проходишь мимо, и тебе царапают руку. Кажется, что ничего, а через полгода у тебя СПИД!

Ты разбираешься с телефонной карточкой и понимаешь, как звонить домой. Думаешь, что разговоры с родителями тебя утешат, но становится только хуже. В Миннеаполисе июль жаркий и влажный, комары пируют на толстых белых щиколотках. Бурлит коричневая Миссисипи, зеленеют парки вокруг озер, люди берут напрокат каноэ и обгорают на солнце, пока гребут через Озеро островов. Когда ты звонишь домой, родители рассказывают, что твой брат в Баундари-Уотерс со своим отрядом бойскаутов: они учатся танцевать сальсу. В голосах мамы и папы, когда вас обоих нет дома, – непривычное ликование. Когда они спрашивают, как дела, ты максимально правдиво врешь и говоришь, что многому учишься.

- Да кто такие «они»? - Дерек Уайт развернулся к ним на сиденье. - Кто эти загадочные «они»? Кто все это делает?

Ты не рассказываешь им, что в Пачуке стала суеверной. Всякие мелочи: знакомая песня по радио, билборд с фильмом, который смотрела, внезапная тишина в комнате, когда ничего больше не слышишь, даже машины на улице, даже как Габи немелодично напевает себе под нос, пока варит бобы в большом черном котелке. Они успокаивают тебя, эти ничего не значащие знаки; будто за тобой кто-то присматривает.

Всем стало его жалко, потому что Дерек не понимал самых очевидных вещей.

- Сатанисты! - ответила Никки Бул. - По телевизору же показывали!

Ты ешь тако с мозгом овцы. Мария чуть не умирает со смеху, когда ты сплевываешь в руку бурые крошки начинки.

Автобус въехал в центр Чарльстона. За ним выстроилась вереница машин - водители были слишком вежливы, чтобы гудеть. Они въезжали на парковку перед медицинским университетом, и Эбби слышала, как низко свисавшие ветви царапали крышу. Десятиклассников уже вгоняли в огромный лифт, чтобы отвезти на пятый этаж, а Никки Бул все еще болтала про сатанистов:

Твоя приемная мать Габи уничтожает все твои трусы. Обнаружив пятна, оставшиеся от множества менструаций, она отправляет тебя на крышу квартиры, где под тентом стоит старая стиральная машинка. Там она стирает их, развешивает на солнце и, обнаружив, что коричневые пятна никуда не делись, заставляет тебя натянуть резиновые перчатки. Она достает что-то, что позже оказывается отбеливателем, и заставляет тебя втирать его в ткань трусов. Потом ты засовываешь их обратно в стиралку.

- Знаете бывшего директора? Сатанисты проникли на кладбище, украли труп его мамы, нарядили ее ведьмой и повесили в петле на дереве у директора в саду - он всегда на Хэллоуин выставляет у себя в саду «дом с привидениями». Директор думал, что это просто украшение, и оставил ее там на три дня; а когда пошел снимать, увидел, что это его мама, и сошел с ума!..

- Бул! Хватит! - приказала миссис Пол с другой стороны лифта.

Оттуда ты достаешь уже тряпочки: отбеливатель проел хлопок насквозь. В супермеркадо размером с «Костко»[25] покупаешь двенадцать пар трусов, которые не очень тебе подходят. Они кусаются, резинка впивается в кожу. А рваным бельем ты теперь протираешь глиняных ангелочков.

Клетку лифта резко тряхнуло, двери открылись, и школьники вышли на пятый этаж-там было холодно и пахло огуречным рассолом. Впереди первая партия ребят нервно хихикала и толкалась. Группу, в которой оказалась Эбби, зажало между ребятами впереди и другими школьниками, вышедшими из лифта. Они пытались уместиться в тесном коридоре и при этом остаться как можно дальше от двери в анатомическую лабораторию. Все были на месте; наступила тишина и мучительное ожидание. Каждый знал, что сейчас будет.

Да, глиняные ангелочки: у Габи их около двадцати. Каждое утро ты, еще в пижаме, ешь бутерброд с колбасой, а потом выполняешь работу по дому: Габи показала целую пантомиму, как это делать правильно. Выбиваешь пыль из диванных подушек (Габи поднимает одну, ударяет, отдает тебе, ты кладешь ее обратно на диван, она качает головой, поднимает ее, бьет, ты тоже бьешь, на всякий случай бьешь еще раз, Габи улыбается, и ты кладешь подушку на место). Так как ты выбиваешь их каждый день, приятного облачка пыли не появляется. Если Габи нет рядом, ты их даже не приподнимаешь с кровати, просто шлепаешь по ним ладонью, чтобы она услышала. Глиняные ангелочки требуют больше времени. Каждого из них, каждого упитанного младенца и высокого, элегантного Гавриила надо снять, протереть от пыли, протереть саму полочку, потом поставить их на место. Твое смиренное отношение к этим поручениям удивляет тебя саму – но не потому, что ты мятежный подросток, а потому, что раньше ты и не думала бунтовать, а теперь поняла, что и не подумаешь. Как собака, выполняешь несколько выученных команд, а потом ждешь, уши торчком, что будет дальше.

- Здравствуйте, - произнес доктор, лысый, словно гриф, мужчина с пигментными пятнами на шее и голове. Карманы в его белом халате были настолько набиты, что провисали до бедер. Очевидно, он пребывал в восторге от происходящего. - Меня зовут доктор Ричардз, и я - глава лаборатории топографической анатомии в медицинском университете Южной Каролины. Сегодня вы увидите то, что рано или поздно произойдет с каждым из вас, так что не станем задерживать встречу с вашим будущим!

Студенты стали неловко толкаться, следуя за доктором через двойные двери в просторное помещение, но, увидев, что там лежало, прижались к стене и застряли в проходе. В огромной комнате, простиравшейся во все стороны, стены были выложены пластиковой плиткой, на полу лежал линолеум с рисунком «зеленый мрамор», а посередине стояло шестнадцать стальных столов, и на каждом, словно на жесткой постели, покоился частично препарированный труп.

И в этом вся суть. Вид. Ветер, сильный и холодный даже летом, утром воскресенья гонит по брусчатке листик от тамале; каждый день на краю тротуара сидит женщина в фиолетовом серапе, которое закрывает ей колени, и продает горячие сладкие чуррос; изящный глиняный ангел с голубыми глазами, такой легкий, будто сейчас прыгнет, с отбитым и снова приклеенным крылом. Остатки суперклея – как шрам на его спине. Твой любимый ангел.

- Топографическая анатомия - первый предмет у новеньких студентов-медиков, - ухмыльнулся доктор Ричардз. - Их делят на группы по четыре человека и выделяют группе анонимного донора. В старые добрые времена у вас на столе мог оказаться дядюшка или друг семьи, но с 1979-го у нас подобных сюрпризов не случалось-доноры проходят внимательную проверку. Весной, после окончания занятий, студенты собираются в часовне и заказывают панихиду по своим донорам. Завещать свое тело науке - великий поступок, и я надеюсь, что некоторые из вас после сегодняшнего решат так сделать. Было бы славно ввести в оборот доноров помоложе...



Присутствие трупов, разобранных, как мозаика, явно поднимало доктору настроение - он вел себя непринужденно и легко.

А потом, к твоему удивлению, когда ты здесь уже вторую неделю, комки звуков превращаются во фразы, и некоторые из них тебе знакомы. В словарный запас возвращаются глаголы, и разговоры перестают быть чем-то чужим и посторонним. Ты уже не говоришь просто «Да», или «Устала», или «Что?». Теперь ты говоришь: «Хорошая сегодня погода», «Я голодна», «Я ходила в парк», «Пожалуйста, повторите помедленней».

II

- Однако от первого дня занятий и до панихиды студенты разбирают каждого донора до последней детальки, чтобы узнать, как он работает, -продолжал Ричардз. Школьники подталкивали друг друга, хихикая. Запах рассола, казалось, заменил собой кислород. Эбби заставила себя посмотреть на трупы: толстые желтые ногти, грязно-серая кожа, вся в щетине и заусенцах, отслоилась, так что видны слои мышц, похожих на вяленую говядину, и внутренние органы, напоминающие мясное фруктовое ассорти: пятнистосерые легкие, темно-красные сердца, блестящие лавандовые цепи кишок, коричневая печень...

Ты не понимаешь, что такое фиеста де ла эспума, пока не оказываешься на танцполе и потолок не распахивается, выбрасывая клочья мыльной пены на легкий синий топик и короткую черную юбку, которые тебе дала поносить Мария, потому что твои джинсы и футболка Ramones были гросера и бьен феа. Хорошо уродливыми. Но «хорошо уродливый» значит очень уродливый. Ты бьен гринга, очень гринга, и она взяла тебя под крыло.

Доктор Ричардз продолжал щедро сыпать глупыми шутками и черноюморными замечаниями. Вдруг со стола соскользнула рука трупа и очутилась в кармане доктора. Тот изобразил испуг, хохотнул:

Когда ты приходишь на дискач, она ведет тебя в туалет и выкладывает на раковину свой мейкап: черная подводка, тушь, синие тени для глаз и красная помада, которую Габи запрещает ей носить, потому что это делает ее похожей на принсеса де ла ноче. Габи, говорит Мария, не доверяет ей, но сложно сказать, так ли это, или Габи просто не доверяет мужчинам, или и то и другое. Иногда ты думаешь, куда делся отец Марии и не потому ли Габи с Марией иногда ссорятся. Ссоры начинаются внезапно, проходят громко и прекращаются быстро. Совсем не как в твоей семье, где ссоры редки, но тянутся долго.

- А ну. руки прочь! - взял руку за волосатое запястье, положил обратно на стол и добавил: - Наверно, искал мой кошелек.

Мария сначала красится сама, делая себе карандашом глаза Клеопатры, потом разворачивает тебя и щекочет тебе ресницы, скребет веки, шлепает по руке, когда ты, не подумав, тянешься к лицу. Когда ты снова смотришься в зеркало, ты себя не узнаёшь. Оттуда смотрит енот с окровавленным ртом. Но Мария говорит, что ты выглядишь бьен чида, и ты веришь ей на слово. Сегодня ты и правда хочешь хорошо выглядеть – как будто тебе столько же лет, сколько Марии, и ты столь же уверена в себе.

Все засмеялись громче, чем надо.

Рядом с танцполом ты видишь столик, где отвисают приятели Марии, каждый небрежно развалился на своем стуле. Ты уже со всеми знакома: Рамон в очках, Хорхе со следами прыщей на левой щеке, тихий и болезненно худой Луис, самый высокий – Ансельмо, и Мануэль, ему двадцать, у него светлые карие глаза и потемневший передний зуб. Мэнни работает в панадериа, пекарне, которая продает багеты, булочки, сладкие улитки и рогалики, чуррос, высокие глазированные торты с пропитанными сиропом персиками сверху. Ты познакомилась с ним, когда он продавал Габи пакет булочек, и он тоже произнес твое имя как Ами. Конечно, ты не поняла, что он говорил, но его голос был мягким и тихим, проникновенным. Выйдя из пекарни, ты сразу же захотела вернуться и снова его увидеть.

Доктор Ричардз с радостью рассказывал ребятам лучшие анекдоты из своей жизни: каку кого-то в желудочной полости нашли баллон с кокаином, как у одного донора каждое утро, стоило открыть лабораторию, загадочным образом оказывались скрещены ступни, а другой донор оказался давно потерянной тетушкой отличницы. Эбби заметила, как Гретхен и Гли, стоявшие на другом конце помещения позади отца Моргана, перешептываются, но прежде чем она успела почувствовать одиночество, доктор Ричардз сменил тему и повел учеников к деревянным полкам в конце комнаты:

- А это наша собственная маленькая кунсткамера!

Теперь ты помешана на Мэнни. Ты решила, что поцелуешь его, хотя ты не знаешь, как это устроить, потому что тебя еще никогда не целовали. Троих девочек на фотографии уже целовали, даже Хизер, а ты ведь думала, что уж она-то пойдет в колледж невинной овечкой, а она вернулась из круиза по Аляске с фотографией мальчика по имени Джордж и рассказом о бассейне. Ты осталась последней – и иногда, лежа в кровати в Пачуке, думая о Мэнни и запахе хлеба, чувствуешь, будто останешься последней во всем мире.

Ты в проигрышной позиции, говоришь ты сама себе, потому что вошла в эту фазу увлечения мальчиками слишком поздно. Ты стала обращать внимание на ноги мальчиков и их руки тогда же, когда обзавелась новой грудью, – за последний год маленькие, мягкие возвышенности с сосками, похожими на припухшие пчелиные укусы, дошли почти до второго размера. Ты так долго ждала ее, что заметила перемену, только когда мать сказала, что ты «вываливаешься» из лифчика, и дала тебе свой. В ванной, переодеваясь в мамин заношенный черный лифак, ты изучала себя в зеркале. Грудей хватало даже на то, чтоб отбросить небольшую тень от лампочки над головой. Когда ты сжала их руками, на ощупь они были как грудь. Никак по-другому эту странную мягкую плоть не опишешь.

Все в точности соответствовало рекламной кампании Уоллеса: в банках с желтым маринадом плавали одинокая женская грудь, двухголовый младенец со вскрытой грудиной, через которую было видно раздвоенный позвоночник, язык с опухолью размером с мяч для бейсбола и кисть руки с шестью пальцами.

Для своей груди ты так и не нашла верного слова. В голове крутятся разные варианты: титьки, буфера, сиськи, веселые мешочки, тетас. Испанский тут не поможет, этот язык неприлично сексуален, даже когда не слетает с языков мужчин, кричащих тебе вслед на улице. «Амор! Анхель!» Ты уважаешь честных мужчин, которые говорят прямо: «Ке тетас, мами, гринга!» Сегодня, в синем топике Марии, твоя грудь выглядит сдувшейся под всеми этими хлопковыми складками.

- Эбби, ты свой обед уронила! - сказал Хантер Приоле за ее спиной. Посмотрев вниз, Эбби чуть не споткнулась о белое пластиковое ведро в сорок литров, стоявшее на полу. Ведро было до краев полно беспорядочно сваленными в кучу серыми человеческими эмбрионами, словно скроенными по одному лекалу: тяжелые и влажные, словно безволосые котята, гладкая кожа, зажмуренные глаза, открытые рты, ручки сжаты в кулачки.

Танцы еще не начались, но музыка уже такая громкая, что бьет по ушам. Это не просто шум; он почти причиняет боль, как морозный воздух зимой, когда уже слишком холодно. Мэнни сидит между Луисом и Ансельмо, ты садишься рядом с Рамоном и наблюдаешь за Мэнни. Хотя никто тебя не слышит, ты говоришь ола и сдерживаешь желание зажать уши.

Перед глазами Эбби все поплыло и затуманилось: ей хотелось выйти в коридор, и она сомневалась, что будет первой. Подняв глаза, она встретилась взглядом с Гретхен. Некоторое время девушки смотрели друг на друга. Гретхен улыбнулась - ее улыбка показалась Эбби недоброй, но она все равно инстинктивно улыбнулась в ответ, не в силах удержаться. Гретхен тут же перестала улыбаться и прошептала на ухо Гли что-то, от чего обе захихикали. Эбби поторопилась отвести взгляд, думая только об одном: «Почему на полу? Неужели нельзя хотя бы поставить на стол?..»

Парни кивают тебе и улыбаются, попивая сервесас, Мария и Ансельмо держатся под столом за руки, как будто никто не видит. Ты единственная не пьешь. Сначала мальчики тебя дразнили за это, называли нинья, потом пытались заставить тебя грязно ругаться. Пендехо. Чинга ту мадре. Пута. Ты отказывалась повторять, но слова запомнила. Они больше не надеются, что ты выпьешь, а ты теперь используешь пендехо как приветствие, совсем как они. Ола пендехо. Все смеются. Привет, говнюк, привет.

Когда они возвращались в школу, Эбби по-прежнему ощущала запах рассола на одежде. Дерек Уайт и Никки Бул, сидевшие перед ней, говорили про какого-то Джонатана Кантеро из Тампы, который зарезал свою маму. Они говорили, а Эбби представляла, как под их кожей двигаются мышцы, как будут выглядеть их рты без губ...

– Полчаса максимум. Но это бессмысленный вопрос, я сейчас никак не могу приехать, у меня работа.

Мария и Ансельмо первые отправляются танцевать. Танцпол все еще полупустой, поэтому на них можно смотреть, не отвлекаясь. Они прижимаются друг к другу, и ты не можешь не замечать, как подол ее красного платья скользит по его штанине, их тела поднимаются и опускаются в одном ритме. Затем все вдруг заполняют тела, ты теряешь Марию в толпе, и парни уговаривают тебя тоже выйти на танцпол. Они танцуют с тобой всей компанией, как ты танцевала с подружками в старшей школе. Все улыбаются. Они невероятно дружелюбны. Мэнни тоже улыбается. Его улыбка та же, что у остальных, но ты пытаешься найти в ней что-то особенное. Все они быстро находят себе партнерш – девушка с черными волосами до пояса берет Мэнни и утягивает прочь, – а ты садишься обратно, стесняясь танцевать с незнакомцами и стесняясь танцевать одна.

- Он был гиком и постоянно играл в Dungeons & Dragons поэтому и убил маму, - говорила Никки. - Его игра заставила.

Рамон первым замечает, что ты одна, и подсаживается к тебе. Он что-то говорит. Ты качаешь головой и дотрагиваешься до уха. Слишком громко. Говорить жестами так легко, что ты почти уже полюбила эту невозможность использовать слова.

– У меня тоже работа. И она состоит в том, чтобы вызвать вас сюда.

- Ты с ума сошла! Игра не может никого заставить ничего делать! -возражал Дерек.

- Это же сатанинская игра! - Никки закатила глаза. - Какой ты наивный!

– Я еще раз повторяю, что не могу.

Он поднимается и предлагает тебе руку, ты пытаешься отказаться, но он все равно тянет тебя танцевать. На танцполе он встает перед тобой, потом его нога оказывается между твоими, а руки – у тебя на бедрах. Ты пытаешься двигаться с ним вместе, уверенная, что это получится само собой, но спотыкаешься, и ему приходится тебя ловить. Ляжки потеют в юбке Марии из кожзама.

Эбби мысленно снимала кожу с каждого в автобусе, пока в жестянке на колесах не осталось никого, кроме щелкающих челюстями скелетов с огромными глазницами. Мышцы дергались, будто ниточки марионеток, поднимая и опуская костлявые ноги и руки. Все были совершенно одинаковыми - кости, мясо и больше ничего.

– Может, вы хотите, чтобы вас увезли с помпой, на машине с мигалкой, прямо на глазах у рабочих?

Рамон улыбается и дотрагивается до твоей руки, как бы говоря: все хорошо. Но те преокупес. Затем он снова притягивает тебя, но держит ноги при себе. Он ловит твой взгляд – давай попробуем снова – и начинает двигаться медленно, гораздо медленнее, чем ритм. Назад, вперед, в сторону, в сторону, назад, в сторону, его загорелые сухие руки на твоих плечах. Бьен, си, бьен. Он извивается и скользит, вы двигаетесь все быстрее, пока ты не начинаешь краснеть от удовольствия. И вот уже ты сама прижимаешься к Рамону и слегка раздвигаешь ноги, чтобы он мог взять на себя немного твоего веса, потому что знаешь, что он не уронит и не унизит тебя. Ты поймала ритм, его бедро под твоим – и тут небо раскрывается и падает пена. Все радуются, поднимают руки и лица вверх, а пена все падает и падает, мыльные пузыри преломляют лучи танцпола, как тысячи призм, попадают в волосы и на ресницы, щекочут губы – и вот ты уже по колено в облаках. Когда это наконец заканчивается, Рамон поворачивается к тебе, широко улыбаясь, его рука все еще на твоей руке. Он поднимает палец, чтобы мазнуть тебя пеной по носу.

Из окна Эбби видела, как их красный фургон рядом с автобусом въезжает на мост Уэст-Эшли. Отец Морган дал гудок, Гли и Гретхен выглянули в окно, увидели смотревшую на них Эбби, и та снова встретилась взглядом с Гретхен.

– Но что вам от меня нужно?

Когда вы с Марией отправляетесь домой, Мэнни нигде нет, и ты уходишь, не попрощавшись.

- Его заставил это сделать Сатана, - продолжала Никки, - и, кроме того, Джонатан наверняка был под ЛСД...

– Сейчас вы приедете и удовлетворите свое любопытство. Даю вам двадцать пять минут.





Эбби попыталась вообразить, как с Гретхен снимают кожу и стягивают, как сырую перчатку, плоть, обнажая кости, но не получилось. Она не могла представить, что у Гретхен внутри. В уме Эбби у Гретхен внутри не было ни сердца, ни легких, ни желудка, ни печени - только жуки.

– Буррос!

Гретхен и Гли помахали ей.

Он управился за неполных двадцать две. Для скорости даже переодеваться не стал, так и явился в заляпанной известкой робе. Дипаскуале оказался дядькой лет пятидесяти с совершенно седой головой, но черными усами. Низенький и коренастый, он упорно смотрел вниз, а не на собеседника, а когда поднимал глаза, они были мутные.

Эбби не стала.

Вы с Марией пришли домой позже, чем обещали, обувь и носки все мокрые от пены. Габи встречает вас в ночнушке до колен с логотипом «Твиттера». Она босиком, ногти на ногах красные, седые волосы убраны в пучок.

* * *

- Прости, пожалуйста, Эбби... - сказала миссис Спанелли, нарядившаяся ведьмой. Тюрбан и хрустальный шар она держала в магазинном пакете. - Мне сообщили только сегодня утром, когда я уже пришла...

– Не пойму, сначала вы синьора Спиталери вызвали из-за того араба, теперь меня из-за этого дома в Пиццо.

– Устедес сон буррос! – Габи заставляет Марию дыхнуть. – Сервеса! – Габи указывает коротким пальцем на Марию, а та все яростно отрицает. Затем Габи заставляет дыхнуть и тебя тоже. Ты не пила, но уверена, что пахнешь алкоголем. Весь клуб был залит пивом и заполнен сигаретным дымом. Габи сомневается на твой счет, но в итоге верит. Она спрашивает, что вы там делали и с кем танцевала Мария. Ты говоришь, что не пила, и это не ложь. Когда она спрашивает про омбрес, ты говоришь, что вы с Марией танцевали со всеми сразу. Тодос амигос. Впервые ты притворяешься, что понимаешь меньше, чем на самом деле. Ты отвечаешь расплывчато и не знаешь, верит ли тебе Габи.

В пятницу был сокращенный день из-за ярмарки в честь Хэллоуина.

Когда Габи наконец уходит спать, Мария приобнимает тебя и пьяно хихикает.

– Я вас вызвал не из-за дома в Пиццо.

Спонсировали ее родители, но предполагалось, что палатки, стоявшие по всему Газону, организуют клубы старшей школы, и клуб, который продаст больше всего билетов, получит половину денег за вход. Эбби не состояла в клубах, поэтому согласилась помочь миссис Спанелли в шатре гадалки... но тут выяснилось, что в этом году гадания не будет

– Грасиас, – говорит она.

– Нет? А почему тогда?

- Люди не хотят ничего такого... ну, оккультного, - объяснила миссис Спанелли, - тем более после Херальдо.

– По поводу смерти того строителя, араба. Как его звали?

Мария наливает себе воды на кухне и закрывает дверь в свою комнату, оставляя тебя в гостиной одну. Ты выключаешь свет. В темноте ангелочки, кажется, светятся для тебя, и ты не уверена, все ли сделала правильно. Но ты всегда была верным другом – по крайней мере, пока никто из друзей и не требовал ничего, кроме мелкого вранья. Вспоминаешь, как, когда тебе было двенадцать, твоя подруга украла из магазина помаду, вы вместе накрасились ею в ванной и хохотали. Как, когда тебе было восемь, ты соврала и сказала, что это твой младший брат сломал рамку для фотографий, и твои родители поняли, что ты врешь, и сердились еще неделю. Как, когда тебе было пятнадцать, ты рассказала девочке секрет своей подруги, чтобы ее впечатлить, но ей было все равно. Ты чувствуешь вину за все это, но одновременно вроде как заслуживаешь похвалы за то, что не сделала, хоть и могла. За ложь, которую не произнесла. За веселье, которое упустила.

- Ничего, я раньше домой приду, - ответила Эбби. Но вместо этого она пошла в библиотеку в центре, показала библиотекарше номер телефона Энди и сказала:

– Не помню. Но это ж несчастный случай! Он пьян был в стельку! Они ж с утра глаза заливают, а уж в субботу тем более! Комиссар Лоцупоне так и написал в заключении…

- Мне нужно найти, что это за код района.

Ты не очень понимаешь, почему Марии нельзя ни с кем встречаться: Ансельмо вроде хороший парень, и она старше тебя, то есть знает, что делает. Ты дотрагиваешься до глиняного ангела со сломанным крылом на удачу и чувствуешь себя спокойнее. Суеверия становятся все сильнее.

– Бог с ним, с заключением моего коллеги, расскажите мне в точности, как было дело.

Требуя отследить телефонный номер, Эбби казалась себе очень взрослой.

Когда ты добираешься до туалета, мечтая почистить зубы и упасть в кровать, тебя пугает незнакомое лицо в зеркале, какой-то девочки в потекшей туши и в поту. Ты не очень-то умеешь смывать косметику.

– Но я уже и судье рассказывал, и комиссару…

- 813? Это Тампа.

III

– Бог троицу любит.

- У вас есть телефонные справочники Тампы?

– Ну ладно. В ту субботу в полшестого мы закончили работать и разошлись. В понедельник утром…

– Мы вам покажем классное место, – говорит Рамон по-испански, но не уточняет какое, потому что это сюрприз. Мария с парнями забираются в его «Фольксваген-жук», в потолке прорезан люк. Мэнни объявляется последним, от него пахнет хлебом, а ботинки в муке. Ты сидишь спереди у Марии на коленях и пытаешься остановить Хорхе, когда он с заднего сиденья закрывает руками глаза водителю, играя в пойо, цыпленка.

- У задней стенки, - библиотекарша ткнула большим пальцем себе за плечо. На плохо освещенных полках, где пахло газетной бумагой и газетными чернилами, Эбби нашла телефонный справочник Тампы со сломанным корешком: захватанная и грязная на вид, книга лежала на стопке потрепанных справочников. Положив книгу на стол, Эбби принялась листать. Найдя трех Соломонов, она записала полные имена, адреса и номера телефонов и тем же вечером заперлась в комнате и набрала их.

– Вот тут остановимся. Вы не заметили, что араба нет?

– Не надо! – говоришь ты, но никто не слушает, все смеются, и на секунду кажется, что ты и правда можешь умереть в эту, последнюю, ночь в Пачуке.

По первому номеру никто не ответил, по второму Эбби попала на автоответчик. Девушка была уверена, что с третьим номером, зарегистрированном на Фрэнсис Соломон, получится: от номера в ежедневнике Гретхен он отличался только двумя цифрами. На пятом гудке трубку взяли, и женский голос спросил:

– Нет. Что мне, перекличку устраивать?

Через двадцать четыре часа ты будешь дома, и это место, этот тесный «жук» без ремней безопасности будут казаться такими далекими и такими же непостижимыми, какой кажется сейчас Миннесота. Не осталось времени ждать от Мэнни первого шага: теперь придется самой его поцеловать. При мысли об этом в животе все сжимается. Успокаивает мысль, что как бы все ни повернулось, скоро тебя здесь не будет.

- Алло? - резкий кашель, как у курильщицы. - Извините... Алло?

– Кто запирает ворота на стройплощадке?

- Можно Энди? - Эбби изо всех сил сопротивлялась инстинкту повесить трубку.

– Сторож. Филиберто. Филиберто Аттаназио.

Ехать недалеко, через ту часть города, которую ты теперь уже знаешь, мимо кинотеатра и вереницы мрачных зданий с высокими ограждениями вокруг парковок. Потом машина сворачивает на грязную стоянку и останавливается. Все вываливаются наружу. Стоянка темная и пустая, и ты не понимаешь, зачем ты здесь, хотя все остальные, кажется, в курсе, судя по тому, что они направляются к ограде и начинают через нее перелезать. Ты стараешься держаться поближе к Мэнни, так, чтобы, когда придет твоя очередь перебираться, именно ему пришлось тебе помогать. Он берет тебя за руку, его рука теплая, а твоя холодная. Тебе не нравится лазить через заборы. Этот где-то сантиметров на тридцать выше тебя, он сделан из рабицы, в ячейку которой едва помещается носок твоей кроссовки. Забравшись наверх, ты медлишь, но все-таки спрыгиваешь и, в отличие от мальчиков, приземляешься неловко.

Не это ли самое имя произнес Спиталери, когда они, войдя, застали его с телефоном? Филиберто?

- Энди! - крикнула женщина. - Тебе звонит барышня!

За забором прячется пустой парк аттракционов. Поначалу ты видишь только колесо обозрения, возвышающееся над остальными темными очертаниями, подсвеченными городскими огнями. Потом глаза привыкают, и ты замечаешь карусель, канал с бревнами, палатки с тирами и едой. Парк выглядит заброшенным – на земле мусор, пахнет будто мокрой псиной, хотя дождя в последние дни не было, – но все-таки не настолько ветхим, чтобы никто его не охранял.

– А зачем вам сторож? Вы разве не платите за «крышу»?

Долгая пауза. Щелчок.

– Донде эстамос? – спрашиваешь ты, тебе страшно, но очень интересно.

– Мало ли, забредет какой-нибудь отморозок обдолбанный…

– Ла Диснейландия де Мехико, – говорит Рамон, и все хохочут. Ты смеешься с ними, но не совсем понимаешь, в чем шутка. Смеются ли они над тобой, или над самими собой, или над миром, который может вобрать в себя столько разных мест?

– Понятно. Где я могу его найти?

- Вешай: мам, я взял трубку! - крикнул противный голосок.

– Филиберто? Он на той стройке, где мы сейчас работаем, тоже сторожем. Там и ночует.

Мария и Ансельмо быстро отделяются от вашей группки и идут целоваться в одну из кабинок неработающей карусели. Ты смотришь, как они уходят, тебе слегка тревожно и немного завидно. После той дискотеки они все чаще стали уединяться. Все чаще вы с Марией, вместо того чтобы гулять вместе со всеми, шли в кино, а потом она оставляла тебя в третьем ряду и уходила в конец зала к Ансельмо. Иногда ты оборачивалась и искала ее взглядом в мигающей темноте; тебе казалось, что ее там нет, что она тебя бросила, и ты снова чувствовала, как в тебе просыпается страх первых дней в Пачуке. Что ты одна. Что ты допустила ошибку. Что ты слишком мало виделась с Мэнни. Ты говоришь себе, что так выглядит взросление – эти разделения на пары, негласные соглашения между друзьями, но раз уж ты врешь ради нее, было бы неплохо, если бы и она рассказывала тебе больше, вовлекала тебя, доверяла тебе, чтобы ты чувствовала себя старше, чтобы ты могла взять на себя больше вины.

Очередной щелчок.

– Прямо на улице?

Все остальные идут за Рамоном. Как будто тот факт, что машина принадлежит ему, временно делает его вожаком. Ты чувствуешь, что этот парк – в некотором смысле его место.

– Да нет, у него там времянка из шифера.

- Тиффани? - спросил парень, дыша ей в ухо.

– Объясните, где именно ваша стройка.

– Те густа? – спрашивает Рамон.

- Это Эбби... - удивленная тишина. - Подруга Гретхен... - снова удивленная тишина. - Лучшая подруга... - тишина продолжалась. - Гретхен Ланг? Из лагеря?

Дипаскуале объяснил.

- А, - ответил парень. - И чего?

– Продолжайте.

– Си. Кларо, – отвечаешь ты, хотя ты все еще не до конца понимаешь, что конкретно тебе должно нравиться или нет.

Теперь наступила очередь Эбби удивляться.

– Да я уже все рассказал! В понедельник утром нашли его мертвым. Упал с лесов, с четвертого этажа. Пьяный был, вот и полез за ограждение. Я же говорю, несчастный случай!

Рамон улыбается.

– Ладно, пока достаточно.

– Он заброшенный? – спрашиваешь ты по-испански.

- Я хотела спросить... - она не знала, как подойти к этому. - Гретхен не вела себя странно? Она ничего обо мне не говорила?

– Так я могу идти?

- В смысле? В лагере?

– Еще минутку. Вы присутствовали при окончании работ?

Ты уже можешь вести беседу. Ты все еще нещадно коверкаешь грамматику, все еще есть множество слов, которые ты не знаешь (Манде? Что?), но ты слышишь, как скользкие словечки сплетаются вместе, когда «с» не произносится, а слова опускаются. Рамон объясняет, что парк не заброшен, просто закрыт до тех пор, пока какой-нибудь богач не решит открыть его снова. Он говорит, что они часто приходят сюда выпить или покурить, прогуляться ночью, привести мухерес пара уна ноче романтика. Хотя ты то замедляешь шаг, то начинаешь идти быстрее, то оборачиваешься поговорить с другими парнями, Рамон все равно оказывается рядом, объясняя, как называются разные предметы – почокло, басура, хуэгос, словно в парке развлечений нужен экскурсовод.

- Или по телефону...

- Зачем тебе?

– Так мы в Монтелузе еще не закончили работать! – опешил Дипаскуале.

За закрытыми палатками и огромной горкой расположилась карусель для малышей, и здесь все останавливаются. Рамон садится на черную лошадь, Мэнни – на белого тигра, а ты – между ними на зеленого дракона с вьющимся колечками хвостом. Хорхе и Луис устраиваются на бурых конях. Худой высокий Луис изгибается, как скрепка, а Хорхе расслабленно садится боком.

- Я ее лучшая подруга... - как глупо и по-детски это звучит, подумала Эбби. - И мне кажется, что с ней что-то не так.

– Ке линда, – говоришь ты, потому что карусель и правда красивая. В темноте фигуры животных и рисунки на потолке и стенах кажутся живыми.

– Я говорю про дом в Пиццо.

- А я откуда знаю? Я после лагеря с ней не говорил, и она мне не звонила. Все, пока. У нас нет второй линии.

– Куидате, – говорит Мэнни, будь осторожна, и рассказывает, как они встретили тут бездомного пса, который рылся в мусоре в поисках еды. Когда Луис попробовал его накормить, пес оскалился и укусил его за руку.

– Но вы ж говорили, что вызвали меня из-за араба!

Он повесил трубку, а Эбби еще минуту не выпускала из рук телефон. Вокруг происходил полный бред. Она поклялась себе, каким бы унижением это не обернулось, поговорить с Гретхен в понедельник насчет Энди и выяснить, что происходит. Но в выходные был Хэллоуин, и уже в понедельник стало слишком поздно.

– Ну и отвратный же из тебя получился бы ужин, – говорит Хорхе, и ты смеешься, потому что Рамон и Луис смеются, но теперь переживаешь, что в каждом движении теней прячется голодный избитый зверь. В Пачуке полно дворняг с тонкой облезлой шкурой.

– А теперь передумал. Надеюсь, вы не против?

– Куда ж я денусь.