– Мы оба были пьяны, – сказала она и взмахнула рукой, типа это все случилось так давно, мы были совершенно другими людьми. Принесли коктейли, она сделала глоток.

– У меня вечно кариес, хоть я два раза в день зубы чищу и пользуюсь нитью. Почему так?

– У некоторых людей просто плохая наследственность, – сказал он. – У меня тоже кариес, а я чищу два раза в день, прохожусь нитью, потом ополаскиватель по рецепту. А вот моя бывшая жена чистила зубы максимум раз в день. И ей этого вполне хватало.

Она кивнула. Бывают такие люди – им все дается легко.

– А ты веришь в любовь, Ричард?

– Да? – вопросительно протянул он.

– А я нет, – сказала она. – Потому что в любовь не нужно верить. Она просто есть, мы ей не нужны. Вообще. Вот что мне в ней не нравится.

– Я подумал, что ты бы хотела услышать «да», – сказал он.

– То есть на самом деле не веришь?

– Нет, думаю, все-таки верю. Не может же быть любви без влюбленных, так?

– Но если мы постоянно ею занимаемся, разве это не должно стать обычным умением вроде спорта или выпечки блинов? Я могу приготовить блинчики, и для этого мне не надо в них верить. И блины не могут вот так взять и бац! – превратиться в омлет или во что-то другое, что тебе вообще не по вкусу, типа салата с тунцом.

– А мне нравится салат с тунцом, – сказал он.

Чилакилес оказались не очень вкусными. Сама виновата. Такие блюда лучше заказывать в заведениях, где по телевизору всегда показывают футбол, а сам телевизор висит в углу – маленький и так высоко, что всем приходится молитвенно задирать голову вверх. А здесь огромный плоский экран прямо над баром, Эйч Ди Мега-Что-то-Там, можно волоски на шеях бейсболистов разглядеть. Она потыкала еду вилкой.

– Что будем делать? – спросил он после того, как официант забрал тарелки.

– Сексом займемся?

– Нет, я про счет.

– А. Наверное, пополам.



После ужина они пошли пешком по Гарнет-авеню, к воде, мимо сувенирных лавок, магазинчиков с бусами и кафе-мороженого, куда она уже сто лет не заглядывала Даже на тротуаре пахло маслом, маслом пополам с океаном, который пахнул солью, но не только солью. Он пахнул рыбой, мокрыми волосами и ящиком для овощей в ее холодильнике, который она мыла, только когда в нем что-то сгниет.

Она дошли до набережной и спустились к воде по гладким бетонным ступеням. Был отлив, он медленно обнажал мокрые деревянные столбы пирса, нависавшего слева в темноте. К северу пляж почти незаметно изгибался, а на линии горизонта сворачивал в бухту, где мерцали огни Ла-Хольи.

– Люблю океан, – сказала она.

– Я тоже.

– Особенно ночью.

– А я скорее жаворонок.

Они сняли обувь, и он предложил понести ее туфли, но она боялась, что они пахнут, и отказалась. Они шли по темному гладкому мокрому песку, который прилив покрыл водорослями и галькой, а иногда можно было встретить краба, который ищет путь обратно в воду.

– Жаль, что сейчас не полнолуние, – сказала она. – Мы могли бы поискать морских ежей. Когда их вымывает на берег, они еще мягкие. А потом высыхают на солнце.

Она собирала их в детстве, терпеливо выискивая на берегу выцветшие хрупкие тела; никто с ней за них не соревновался, никто не подгонял. Мама помогала ей приклеивать их на старую сигарную коробку, где лежали все ее украшения.

– Ты же понял, что я не Гейл? – сказала она.

– Вроде да, – сказал он. – Но это не сильно меняет дело.

– Что тебе в ней понравилось?

Он зарыл в холодный мокрый песок пальцы ног, слишком длинные, чтобы быть красивыми.

– С ней было легко болтать, – сказал он. – Мы напились, много говорили, ну как обычно бывает. Я проснулся на следующий день, надеясь, что не наговорил лишнего.

– А о чем ты говорил?

– Я был пьян. Сейчас я трезв.

– Ну, сделай вид, что пьян. – Она запустила ногой немного песка в его сторону. Раз он мог о чем-то рассказать Гейл, то сможет и ей.

– Не знаю, – сказал он. – Плохо помню. Я в разводе. Рассказывал о бывшей жене.

– Не хочу про нее говорить.

– Само собой. Ну, Гейл тоже развелась, в этом мы похожи. Я сказал ей, что не занимался сексом уже год – с тех пор, как развелся. Она сказала, что в этом нет ничего страшного.

Он замолк, видимо, надеясь, что Меган скажет то же самое, потом пожал плечами.

– Ну и в итоге она дала мне твой номер.

Она взяла его за руку, и они пошли дальше. Если Гейл уже успела развестись, она вряд ли была молодой красоткой. Может, она была как этот мужчина – выглядит неплохо, но уже боится надвигающейся старости. Она не понимала, чем Гейл не угодил Ричард. Может, она слишком привередлива. А может, она давала всем мужчинам номер Меган, потому что ей было страшно.

– Гейл была красивая? – спросила она.

– Не помню, – сказал он. – Наверное. Мне, по крайней мере, так показалось. А что?

– Просто интересно.

Когда они дошли до своих машин, она пригласила его к себе на бокал вина. Машина катила по шоссе, Меган сделала радио погромче: играли хиты, которые она помнила со старшей школы, все они впечатались в ее мозг навсегда. Она раньше все время так водила – оба окна открыты, музыка настолько громкая, что ее уносит ветром. Когда она пела, она не слышала своего голоса. А когда высовывала руку из окна, ветер заставлял ее кисть танцевать, и это было чудесно – чувствовать одновременно силу и бессилие.

В квартире она налила им белого вина, которое они выпили слишком быстро, а потом каждый выпил еще по бокалу, на этот раз помедленней. Ричард был терпелив, а она удивилась, обнаружив, что нервничает. Когда они поцеловались, она поняла, что целуется он не очень, но его губы были нежными, и он держал ее крепко: этого она и хотела. Когда они зашли в спальню, она положила руку ему на грудь.

– Я Меган, – сказала она, пожелав, чтобы это прозвучало как раскрытие тайны, а не название болезни, от которой она, быть может, никогда не излечится.

Накано Такэко застрелили. Япония, 1868 год

Моя сестра Юко несет мою голову, ища место, где бы ее похоронить. Я здесь, у нее в руках, и я же – женщина, что лежит на поле боя с пулевым ранением, которое уже перестало кровоточить. Императорская армия заберет труп, но трофеем я не стану.



Испуская последний вздох, я говорю сестре: ты должна отрезать мне голову. Затем я умираю, поэтому поспорить она не сможет.



Гильотина – гуманное изобретение; говорят, это не больно. Лезвие падает быстро и режет ровно. Но это слишком просто – дать притяжению сделать всю работу самому. Притяжение никуда не денется, и мы будем плести корзинки для упавших голов, пока пальцы не сотрутся в кровь. Кто угодно может опустить нож гильотины. Честь же есть лишь в том убийстве, что убивает часть убийцы.



Я убивала мужчин, рассекая им горло, принося смерть одним ударом. Отрубить голову – совсем другое. Нужна ненависть, мания, которая прорежет кожу, мышцы, разрубит кость, покроет руки кровью, докажет, что ты – хозяин тела мертвого, докажет, что это тело мертво мертво мертво.



Чтобы выполнить свою задачу, Юко исполняется ненависти. Она полюбит меня снова, но не так, как раньше. То, о чем я попросила, невозможно простить до конца.



«Я не сделаю этого», – говорит сестра, прижимая мое мертвое тело к груди.



Юко хоронит меня под сосновым деревом, и я покоюсь почти что в мире. Я – как те семена, что падают слишком близко к корням матери, чтобы пустить собственные, и поэтому остаются гнить под ее сенью. Юко ложится там, где меня похоронила, и раскидывает руки в стороны. Она прижимает лицо к влажной земле. Мне так хочется притянуть ее к себе, но я сдерживаюсь. Я жду и жду, пока снова не стану частью земли: мои волосы вплетутся в корни сосны, мои руки станут руками притяжения – притяжения, которое может убить, но сейчас я использую его, чтобы обнять свою сестру крепко и нежно, как в детстве, кружу ее, и, хотя она не чувствует этого, я знаю, что мы всё еще играем.



«Я не сделаю этого», – говорит она, но все уже сделано.

Инишмор

На полпути к вершине крутого холма мы отдыхаем на известняковом уступе. Лейси на краю, болтает ногами, под ней полтора метра пустоты, длинная юбка-пейсли туго облегает бедра. Я сижу со скрещенными ногами поодаль; мне никогда не нравилась высота, даже такая невысокая, что Лейси говорит, что я боюсь низоты. С высоты все выглядит ненадежным. Камень может треснуть. Мое тело, не отличив мысль от команды, может исполнить это воображаемое падение – а я всегда воображаю, как падаю. Лейси об этом знает. Когда мы были маленькие, она мучила меня, повисая вниз головой с верхнего этажа кровати, ее длинная коса раскачивалась, как колокольный шнур. Смотри, Андреа, посмотри на меня.

Я жду, что она снова начнет меня дразнить, но этого не происходит. Мы осторожны друг с другом, ведем разговоры попроще. Лейси берет пачку M&M’s из нашего рюкзачка и высыпает в подол. Она отбирает красные и дает их мне, затем берет себе оранжевые. Поедание радуги как древний ритуал договора с сущим и жест примирения.

Напряг между нами начался из-за меня. Я разбудила Лейси сегодня утром, а она спряталась под колючее одеяло из хостела, и будто выключатель щелкнул: нам снова четырнадцать и шестнадцать, опаздываем в школу, папа в отключке на диване, мама уже давно в больнице на смене, а я за главную. Машина уже заведена и стоит у дома, лобовое стекло медленно оттаивает – подо льдом скоро появится вода, можно будет отламывать его большими кусками, как засохшую корочку на ране. «Сейчас уйду без тебя!», – кричу я, надеясь, что она поверит, и почти верю в это сама. Но никогда не добираюсь дальше первого перекрестка. И вот сегодня утром она валялась в кровати, выключатель щелкнул, и я стала сукой. Да, я понимала, что веду себя как сука, как сумасшедшая, наблюдала, как наблюдаю сама за собой, и думала: почему ты не вмешаешься и не успокоишь сама себя? Но я и не хотела: так взбесилась, что врезала по подушке рядом с ее головой, разве что не вытащила из кровати за волосы. Когда она приподнялась и спросила, что, блядь, со мной не так, я не нашла ответа.

А сейчас я закидываю в рот M&M’s. На ладони красные пятна. Хочу снова извиниться, сказать, что знаю, что мы уже взрослые, что никто больше не за главного. «Вот и не строй из себя главную», – скажет тогда Лейси.

Вместо этого я говорю:

– У меня ботинки так и не высохли.

Дождь шел четыре дня подряд: теперь наши рюкзаки пахнут плесенью, отсыревшая одежда свисает с двухэтажной кровати, а трусы и лифчики бесстыдно развеваются на сквозняке.

– А ты не поджимай так ноги. Подставь их солнцу. – Она вскидывает ноги в воздух.

Я выбрасываю ноги вперед, теперь пятки чуть нависают над краем выступа, а грязные мыски оказываются над узкой пыльной дорогой, разрезающей остров на две части. Над нами руины старого монастыря – скорее, даже груда камней. Мы заберемся на останки его стен, а затем вернемся в хостел. Завтра утром мы посетим Дун-Энгус, потом сядем на паром до Голуэя, проведем там пару ночей и закончим путешествие в Дублине. Фабрика Гиннесса, район Темпл-Бар, монастырь Глендалох. Я ставлю галочки в своем плане: хостелы, автобусы, полеты, бюджет на еду – длинный список дел, по которому нужно пройти до конца. В плане путешествия после окончания колледжа все схвачено. И убито. Скоро, слишком скоро я вернусь в свою старую комнату, родители спят дальше по коридору, запутавшись в собственных проблемах: ничего не изменилось, как будто и не уезжала. Я боюсь забыть о том, что это путешествие вообще было. В этом штука тех мест и людей, которых знаешь слишком хорошо, – предыдущая ты всегда ждет момента, чтобы затащить тебя обратно, подкрасться сзади и резким движением, пока не успела вскрикнуть, прижать ко рту вымоченную в формальдегиде тряпку. Когда я дома, я всегда настороже, всегда спиной к стене.

Так разворачивается поток моих мыслей, как леска с рыбой с шипением несется вниз по течению. Я опытная рыбачка. Я могу подсечь и смотать леску. Я живу в сегодняшнем дне. Земля мокрая; она потеет. Камень остается целым под моими длинными ногами. Ночью пятницы в пабе Джо Уэтти будет дискотека. Патрик и Лео, которые работают в хостеле, нас пригласили.

Лейси передает мне желтый M&M’s.

– Патрик милый, – говорю я.

– Патрик и правда милый. – Лейси поворачивается и смотрит на меня. – Лео думает, ты нравишься Патрику.

– Ну и что, – говорю я. Она ждет, что я скажу еще что-нибудь, и я хочу добавить, но во мне просыпается упрямство, которое я называю сохранением личных границ, но в основном это страх – боюсь сглазить или, что еще хуже, стушеваться. Молчание затягивается, она стряхивает кусочки конфет со своей юбки и встает так резко, что я прошу ее быть осторожнее, хоть и зареклась так не делать.



Ожидая, пока кончится дождь, мы только и делали, что играли в скрабл с Ребой. Картонное поле для игры в хостеле очень древнее: расслаивается на местах складок, буквы пожелтели, как старые зубы. Каждый день, закончив убирать после завтрака и выметать пыль из трещин в полу, к нам присоединялись Патрик и Лео.

Ребе шестьдесят, она англичанка. На длинных седоватых каштановых волосах – платок с цветочным узором, кожа на руках и подбородке начала обвисать. Она в последний раз была на Инишморе где-то в семидесятых, еще до того, как появились надежные переправы для туристов. Мужчина привез ее сюда на лодке. Ничего с нее не взял, но пришлось немного погрести, пока он ел сэндвич, запивая темным пивом из термоса. В то время, рассказывает нам она, зажав между тонкими пальцами букву «А», хостелов не было. Она кочевала от семьи к семье, помогая людям перетаскивать водоросли на пастбища, из-за которых весь остров выглядел как лоскутное одеяло – маленькие поля, сшитые друг с другом невысокими стенами из известняка. «Люди еще до пришествия Христа таскали водоросли из океана, чтобы смешать их с песком и получить почву для земледелия». Так говорила Реба. Медленно и мягко, весомо и с чувством времени. Она платила немного за аренду, если ее просили, а иногда готовила. «Простые блюда, – говорила она. – В основном картошку». Она провела на острове год.

Должно быть, когда она в последний раз здесь была, дождь шел частенько, потому что она знает абсолютно все слова из двух букв в скрабле: ор, ус, як, юз, уж, ил, ют и так далее. Этих бредовых слов просто миллион. Она с таким отрывом нас победила, что мы изменили правила – никаких слов, которым не можешь дать определение без интернета или словаря. И даже это не помогло. Она выложила ар (сто квадратных метров), бу (серебряная японская монета) и чи (жизненная сила в китайской философии). Она не знала точно, что это за жизненная сила, но мы все равно засчитали. Тридцать три очка за тройной счет слова. Сидя за игрой, мы смотрели, как по окнам стекают струи послеполуденного дождя, потягивали пиво, которое Патрик и Лео сварили в ванне на ножках, и обсуждали, что же может значить чи.

– Это типа как воздух, – сказала Лейси.

– Гравитация, – сказала я.

– Чи-и-и, чи-и. – Лео лежит на спине, выдыхая в потолок сигаретный дым. – Это как та обезьянка. Как ее. С кирпичами.

– Ты идиот, – говорит Патрик. У Патрика зеленые глаза, а плечи тонкие, как куриные косточки. Я представляю, как хватаю его и давлю на плечи, пока грудина не сломается, открыв его всем ветрам. Мы сидим на полу, наши колени почти соприкасаются.

– Чи – это как то, что крепит мышцы к костям, – говорит Реба. Лейси поворачивается к ней с восхищением.

– Глубоко, – говорит Лео.

Реба нравилась бы мне больше, если бы нравилась Лейси чуть меньше. Это та сторона Лейси, которая мне незнакома: девушка из Белойта, в длинной юбке, с темными волосами, собранными в косу, живет в кооперативной квартире. Совсем не та Лейси, которая и десяти долларов не может скопить, потому что всегда есть новая футболка, которую хочется купить, или новый цвет лака для ногтей, или ее парню было очень надо, а она щедрый человек, и с людьми ей легко – там, где мне сложно. На это путешествие она отложила две тысячи долларов. Ее ногти подстрижены аккуратно и коротко. Она стала тише, чем раньше, но поболтать с Ребой любит. Когда дождь немного утих, они вышли в сад за домом, Лео отправился проверить свое рагу, а Патрик сказал, что не выдержит больше ни минуты взаперти. Мы встали под жестяным навесом хостела, глядя на поля, полные каменных стен.

– Мне здесь очень нравится, – сказала я. Его рука была вот на том неуютном расстоянии – достаточно близко, чтобы дотронуться, но все еще отдельная, неподвижная, будто не подозревающая, что я могу к ней прикоснуться. Чтобы этого не сделать, я сцепила ладони друг с другом. Патрик потушил сигарету о камень из дохристовых времен и вернулся в комнату.



Когда мы были маленькие, мы дрались: щипались, пинались, давали друг другу пощечины, Лейси вообще кусалась. Когда она пыталась меня ударить, я прижимала ей руки к бокам, и тогда она начинала выть: «Хватит! Хватит! Прекрати!»

«Больше не будешь меня бить?» – спрашивала я. Лейси сжимала зубы, шипела и дергалась всем телом из стороны в сторону. Когда я отпускала ее, руки взлетали к моей груди, только чтобы снова быть пойманными, пока мне не надоедало – тогда я заканчивала поединок пощечиной. В этих драках я поняла, что значит быть крупнее противника.

Однажды летом, когда ей было восемь, а мне десять, мы дрались – не помню уже из-за чего, но знаю, что я это прекратила, потому что помню, как Лейси лежит на полу и рыдает, пока я пытаюсь ее успокоить. Отец был в подвале. «Тс-с-с-с, – говорила я. – С тобой все окей. Все в порядке». Конечно же, он нас услышал. Сейчас я понимаю, что, наверное, он всегда нас слышал, но в этот раз он зачем-то крикнул: «Девочки! Спускайтесь сюда сию секунду!» с той самой интонацией, которая означала: вот теперь вы в полном дерьме. Мы на цыпочках спустились в подвал. Он сидел за плотницким столом, нагнувшись над куском дерева, который однажды повторит уже готовую подставку под книги: оленя, выпрыгивающего из травы, будто что-то его напугало. Отец пил пиво, по радио шел репортаж с игры «Твинс»[26].

Он не сразу обратил на нас внимание, заставил ждать, пока Лейси не выкрикнула: «Она меня ударила», а я в ответ сказала: «Я не виновата».

«Заткнитесь обе». Он повернулся к нам, показывая горлышком бутылки сначала на меня, потом на нее. Когда наш отец злился, он любил выдержать театральную паузу. Его тишина была страшнее крика, страх ожидания – хуже всего остального. Мы уже видели, как он, подбирая в голове нужные слова, захлопывает ящички стола с такой силой, что мог бы разбить посуду. Он выдержал долгую паузу, настолько долгую, что я испугалась, подумав: он ждет, что мы что-то скажем, – а тут будет плохо, что ни говори.

«Сестры друг на друга не стучат, – сказал он. – Поднимитесь наверх и помиритесь. Никогда больше не хочу слышать, как вы деретесь. Усекли?» Мы кивнули. «Сестра у каждой из вас только одна», – сказал он, и мы надеялись услышать что-нибудь еще: что он скучает по своему старшему брату, нашему дяде, которого мы редко видели, – человеку еще более загадочному, чем наш отец. Нам нравилось представлять несбыточное: дядя однажды приедет к нам домой с женой и детьми, и выходные станут шумными, а папа счастливым. Но отец склонился обратно к столу. Нож подцепил кусочек дерева, появилось что-то похожее на оленье ухо. «Не проебите свою удачу. Не всем так повезло, как вам двоим».

Когда мы поднялись по лестнице и отец нас уже не видел, Лейси вложила мне в руку свою ладонь. Мы вышли на улицу и сыграли в нашу любимую игру – сбежавших из приюта принцесс-воительниц. Обычно я притворялась, что уже слишком большая для этого, но не в тот день. Мы гуляли по нашему переулку, спасая друг друга из кустовых тюрем и прячась от взгляда дракона (терьера миссис Хендрик, который сидел в окне и тявкал на всех, кого только видел), а потом зажглись фонари и нам пришлось вернуться домой.



Готовимся идти в паб, ночь так и звенит от возможностей. Это чувствуют все, а прекращение дождя кажется почти благословением. Мы с Лейси взбудоражены; хихикаем и нюхаем свои подмышки, чистим щеки влажными салфетками и делим на двоих остатки консилера. Мы загорели во время наших путешествий, и консилер оставляет под подбородками еле заметные персиковые луны, которые мы пытаемся размазать пальцами и слюной. Когда Реба заходит в комнату, мы в лифчиках, и Лейси пищит, притворяясь, что ей стыдно, пока я притворяюсь, что мне нет. Она спрашивает, не хочет ли Реба к нам присоединиться.

Реба только улыбается.

– Я уложу вас спать, когда вернетесь, – говорит она.

– Мы будем скучать, – говорит Лейси. Не знаю, дело в погоде, разделенном M&M’s или в том, как мы здесь и сейчас так далеко от дома, – почти наше собственное рукотворное чудо – но я достаточно счастлива, чтобы почти искренне кивнуть в ответ на эти слова.

Патрик и Лео идут с нами, Лео подшучивает, что без них мы пропадем. Мимо хостела проходит только одна дорога, широкая и грязная, мы поворачиваем налево и спускаемся к порту Килронана. Потеряться невозможно, пропустить паб – тоже, он всего в километре, желтая вывеска и ничего больше, кроме полей по обе стороны. Внутри мы садимся за небольшой столик на четверых, и Патрик идет купить нам выпивку. Позади нас, на стене, висит реклама «Гиннесса»: «Гиннесс – это хорошо для вас!» – говорит большой, предположительно нетрезвый мультяшный тукан. Мы выпиваем по первому пиву, Лео идет к бару и заказывает еще. В десять свет выключают, луч бьет в дискошар, ирландский фолк сменяет Дайана Росс.

– Погнали, – говорит Патрик и приглашает меня на танец. Лео предлагает руку Лейси, она улыбается и встает, но руку держит на юбке. Заставляет меня чувствовать себя слишком откровенной, когда я подаю руку Патрику. Лео флиртует с Лейси, но между ними на танцполе сантиметров тридцать. Патрик притягивает меня к себе. Я танцую неплохо, но из-за трекинговых ботинок такое чувство, будто пляшу в двух бетонных чушках. Я кладу ладони ему на запястья; они невероятно тонкие, но сильные. Нет, я бы не смогла его сломать, даже если бы попыталась.

Мы танцуем.

Патрик обнаруживает, что я никогда не пробовала шот «Малыш Гиннесс», и заказывает целых четыре. Калуа со слоем «Бейлиса» сверху выглядит как маленький стаут с пеной. Лейси и я глотаем шоты залпом, и теперь моя слюна сладкая, язык играет с зернистостью, оставшейся на зубах. Напилась. Четыре недели хайкинга и диеты из сэндвичей, разделенных пополам с сестрой, сделали меня легковесной. Лео заказывает следующий раунд пива, я держу свое с опаской, как ребенка или вазу. Не пролить ни капли.

Когда мы с Лейси уходим в туалет, я обещаю Патрику, что сейчас вернусь. Кладу руку ему на грудь, как будто обнадеживая. Сейчас вернусь.

– Я пьяная, – говорю я, прислонившись к стене. Она вся в надписях, как выпускной альбом. Мэри и Гленн ‘98. бухой осьминог был здесь. ты кросивая красивая тупая картошка. Г & П лучшие подружки навсегда. и это все поменяло.

Лейси кивает.

– Я не хотела напиваться, – говорит она таким тоном, будто внезапно обнаружила, что на ней разные носки. Интересно, Лейси нахерачивалась раньше хоть раз? Не вот эта болтовня с красными щеками – «Ой, я такая пьяная! Мне кажется, я напилась!» – а когда ты такая бухая, что сама себя боишься, когда ты вдруг резко понимаешь, что пора бежать – проблеваться, спрятаться и переждать все, что с собой натворила. Лейси наверняка случалось пить до такого состояния, но мы с ней особо не говорили о пьянстве, а наш отец в любом случае был алкашом другого типа. Он приближался к забытью тихо и целеустремленно.

Наверняка очень многие прикладывали лоб к холодному фарфору в этом туалете.

– Мы просто больше не будем пить, – говорю я. – А если увидим, что кто-то из нас продолжает пить больше, просто говорим, чтоб больше не пила больше.

Она снова кивает, на этот раз одобряя наш гениальный план.

– У тебя есть ручка? – спрашивает она.

Мне бы очень хотелось, чтобы была: здорово было бы здесь отметиться.

– Что бы ты написала? – спрашиваю я.

Лейси смотрит на стену, никуда не торопится, проводит пальцем по испорченной краске, по мультяшным хуям и яйцам, цитатам Ганди, множеству разнообразных каракулей, соединяющих буквы в слова. Похоже, что здесь мало что можно добавить по поводу Инишмора, любви, путешествий или жизни в целом.

– Пустые стены ничего не говорят, – наконец произносит она.

Непонятно, собирается ли она это написать или просто констатирует факт.

– Не хочешь уже двинуться в сторону хостела? – спрашивает она. – Я совсем бухая.

Надо взять на себя роль старшей сестры и довести ее до дома, но разве это как раз не то, против чего Лейси так бунтовала? Я пока возвращаться не хочу. Меня ждет Патрик.

– Скоро пойдем, – говорю я.



Прошел час. Я допиваю пиво, но это уж точно мое последнее на сегодня. Комната пульсирует музыкой, и душный воздух прошел через слишком много легких; кислорода не осталось. Лейси и Лео танцуют ближе друг к другу. Патрик говорит, что хочет выйти подышать, и хотя я знаю, что он имеет в виду, и металась всю ночь – поцеловать его? не поцеловать? оттрахать его до смерти и исчезнуть навсегда? – когда он движется к двери, я иду за ним. Мы садимся на низкую стену за пабом. На воздухе по моей потной коже бегут мурашки.

– Мне здесь очень нравится, – говорю я. Кажется, кроме этого мне совершенно нечего сказать Патрику.

Патрик, оказывается, очень хорошо целуется.

Мы целуемся долго. По крайней мере, ощущается так. Его рука на моем бедре. Затем другая проникает под мою футболку, оттягивает лифчик, и я не возражаю, хотя вокруг паба довольно светло и нас легко могут увидеть. Мои руки лежат на его плечах, дотрагиваясь до волос на его затылке, пока он не берет одну из них и не тянет к своему паху, прижимает несколько раз и отпускает, когда решает, что я уже поняла, что делать дальше. Я возбуждена. И напугана. Жаль, что не успела сделать выбор еще в пабе, а еще лучше в хостеле, потому что сейчас, наверное, хорошо бы понимать, собираюсь ли я трахнуть его, или отсосать, или кинуть со стояком. Я не уверена, хочу ли делать это сейчас, хотя и не вижу причин, почему нет, но когда я представляю, как он берет меня за волосы и прижимает мою голову к своим коленям, мне вдруг перестает хватать того воздуха, что остается при поцелуе, и я отодвигаюсь.

– Все в порядке? – шепчет он и гладит меня по волосам.

– Я довольно сильно пьяна, – говорю я. Надо мной, впервые за все время, пока я на острове, нет облаков, и я вижу звезды – густые как молоко, как цельное молоко, вылитое на гранит, и их слишком много, мне приходится закрыть глаза, но созвездия все равно остаются, они крутятся и мельтешат на моих веках.

– Мы такие маленькие и большие, – говорю я, моя голова на его плече. Он начинает целовать меня в ухо, потом в шею, потом снова разворачивает меня к себе.

– Скоро займемся делом, – говорит он, наверняка имея в виду секс, но потом спрашивает: – Ты говоришь на других языках?

– Не особо, – отвечаю я.

– Подумай об этом. – Он кусает мою мочку слегка сильнее, чем надо, и снова целует меня, прежде чем я успеваю спросить, о чем конкретно мне надо подумать. Когда поцелуй заканчивается, он берет меня за плечи и улыбается так, будто я сделала все правильно. Я улыбаюсь в ответ.

– Мне надо отвести Лейси домой, – говорю я, хотя на самом деле хочу, чтобы ночь закончилась на этом моменте, пока все идеально. Мы встаем, чтобы пойти обратно в бар, и я оступаюсь. Когда он кладет руку мне на поясницу, кажется очень правильным, что он меня направляет.



Если наступит конец света, когда все большие города будут разрушены, а средства связи – уничтожены, Лейси и я договорились встретиться в Айова-Сити, штат Айова, на кладбище, около статуи Черного ангела. Ее легко найти, а этот город, как нам показалось, вряд ли будет затронут, потому что в нем особо ничего не происходит. И к тому же он находится в самом центре страны: отсюда мы сможем отправиться в любую сторону, в зависимости от конкретных обстоятельств апокалипсиса.

От этого плана, этих размышлений о самом худшем, за версту несет мной, но именно Лейси как-то позвонила мне поздно ночью, когда я училась на первом курсе колледжа. Она мыла посуду и по радио NPR услышала историю. Семья в сельской части штата Миссисипи – конкретное местоположение не назвали – содержала пустую коммуну: ряды домов, забитые одеждой, теплыми одеялами, крепкой обувью и участками под огороды. «Дело в том, – сказал местный управляющий, – что нельзя дожидаться худшего, а уже потом заняться фермерством. Так вы умрете с голоду. Мы держим это место наготове: здесь есть запасы еды, и те, кто оплатил подписку, могут ни о чем не беспокоиться. Конечно, у нас больше подписчиков, чем домов, но мы не думаем, что все смогут сюда добраться. За это мы уже не отвечаем». В словах мужчины не было ни капли сентиментальности. И он, и его жена, и их четыре дочери явно жили хорошо.

– А у нас нет никакого плана, – повторяла Лейси, рассказав мне эту историю, и будто не желая в это верить. – У нас нет плана.

Будто мы такие одни.



В пабе мне нужно только одно – найти Лейси и пойти с ней домой, разговаривая и держась за руки, как будто мы снова маленькие, потому что мы бухие и счастливые, мы сестры, и это звучит волшебно, как отцу всегда и хотелось, потому что именно это нас сюда и привело. Я осматриваю бар. Из толпы танцующих остались только несколько парочек: они качаются под музыку, уткнувшись друг в друга. Я иду в туалет и заглядываю под двери кабинок. Лейси нигде нет.

Я выхожу на улицу, в холодный влажный воздух. Я злюсь на нее за то, что она не здесь, когда так нужна мне, – как всегда, куда-то ушла. Женщина наваливается на мужчину, прижимая его к стене. Оба курят: поразительно, что они еще не обожгли друг друга.

– Вы не видели девушку? Американку? С длинными волосами и юбкой?

Они качают головами. Я обхожу паб, возвращаясь к тому месту, где Патрик все еще сидит на стене.

– Не могу найти Лейси, – говорю я. В голосе паника, я и сама это слышу.

– С ней все нормально, – отвечает он. – Она была с Лео.

– Когда?

Он смотрит на меня и пожимает плечами – «не волнуйся», затем похлопывает по стене.

– Залезай сюда.

Я не двигаюсь с места.

– Она большая девочка, все с ней в порядке.

Я мотаю головой, не переставая дрожать.

– Андреа. Ты завелась на пустом месте.

– Я спокойна, – говорю я, но мысли летят вперед.

Она не большая девочка. Как и я. Мы маленькие девочки, но я немного больше, и это «немного» определяет все. Я говорю Патрику что-то из разряда «ничего страшного» или «не волнуйся». Он кивает и выглядит взволнованным, но не из-за Лейси. Я вижу, как он заново меня оценивает, как его спина выпрямляется, его руки больше не зовут меня к себе, и я хочу убедить его, пообещать ему что-нибудь, но могу выговорить только:

– Мне надо было отвести ее домой. Она хотела пойти домой.

Я бросаю его, бегу обратно к дороге, которая в обоих направлениях исчезает среди полей: на запад к хостелу, на восток к пристани. Ей незачем было идти к пристани. Она точно пошла в хостел. Мысли спотыкаются, как ноги в темноте, – неуклюжие, но неудержимые. Вокруг темно, если не считать круг света у паба. Настоящая густая темнота – такая, которую города в себя не впускают. Через некоторое время глаза привыкают к свету луны в лужицах на дороге. Ноги опять намокли.

– Лейси? – говорю я, пытаясь позвать ее, если она там, где я не могу ее увидеть: лежит в канаве у дороги, свалилась со скалы, задушена в поле. Ненавижу эти яркие сцены насилия, которые всегда таятся на краю моего воображения. Мой зов звучит как шепот, будто я боюсь что-нибудь накликать из темноты.

Шум паба растворяется за спиной, свет его тоже меркнет. Я слышу сверчков, ветер и волны – и ничего больше. Дорога к дому кажется гораздо длиннее, чем была днем. Когда я наконец вижу хостел, кто-то сидит возле него, и я уверена, что это Лейси. Я перехожу на бег.

– Привет, – говорит она. Это Реба.

– Лейси здесь? – спрашиваю я, и она кивает. – С ней все хорошо?

Реба снова кивает. Я чувствую такое облегчение, что на секунду даже перестаю злиться.

– Она немного перепила, – говорит Реба.

Я собираюсь войти внутрь, но Реба меня останавливает.

– Она спит. Пусть отдохнет. Налей себе стакан воды и посиди со мной. Я уже не сплю как раньше, мне нужна компания.

Мне хочется войти в нашу комнату и разбудить Лейси, наорать на нее за то, что она меня кинула, и обнимать ее, пока не выжму из нас обеих эти последние тридцать минут. Хочется проверить, не спит ли она на спине, задыхаясь в собственной блевотине. Но Реба даже не смотрит на меня, будто знает, что я сделаю так, как она сказала. Когда я возвращаюсь с большим стаканом воды, она все еще смотрит в небо.

– Выпей всю, – говорит она. – Потом возьми еще стакан. Вода – самое то. Похмелье тебе ни к чему, когда вы, девочки, утром пойдете к Дун-Энгусу.

– Я не пьяна, – говорю я, и это кажется правдой. Я испугала весь алкоголь прочь из своего тела.

– Помню, как впервые пошла к Дун-Энгусу. Знаешь, на что он похож? На три каменные подковы у обрыва, одна внутри другой, каждая больше предыдущей.

Я видела фотографии. Знаю, что это скалы высотой в девяносто метров. Что строительство крепости началось в 1200-х годах нашей эры. Что куски этой крепости отваливаются и падают в море, когда скалы размывает приливом.

– Когда я пришла, там не было туристических штучек, которые ты увидишь сейчас. Музея. Магазина с сувенирами, господи ты боже мой. – Она качает головой. – Но когда проходишь мимо всего этого, там все так же, как раньше. Забора нет. Лазай где хочешь. Но камни скользкие.

– Кто-нибудь срывается? – спрашиваю я.

Она смотрит на меня, как будто это странный вопрос.

– Вроде нет, – говорит она.

Я допиваю воду.

– Почему вы уехали с острова в первый раз? – спрашиваю я. – После того, как пробыли тут столько времени?

Она отвечает сразу, как будто ответ давно у нее наготове:

– Думаю, за год романтика слегка выветрилась. Жить здесь было тяжело. И, как говорится, – она трясет рукой, пока та не приземляется ей на ногу, как мотылек, – куда бы ты ни шла – ты уже там. – Она смеется про себя, будто это шутка. – Понимаешь?

Нет, не понимаю. По крайней мере, не хочу понимать. У меня все еще есть надежда. Может, если я останусь здесь с Патриком и Лео, я стану другой, появится новая я и заменит меня предыдущую.

«Пойду сменю рубашку», – говорила я, торопясь в свою комнату в тех редких случаях, когда отец возвращался домой и говорил, что мы все вместе едем обедать.

«Ну уж что-то в тебе поменять пора!» Старая шутка, которая всегда вызывала у него смех.

– Патрик хочет, чтобы я осталась здесь работать, – говорю я. Но не упоминаю, что он мог уже поменять свое мнение. А если не поменял и я соглашусь, мы, без сомнения, проведем все лето, занимаясь сексом, потому что как иначе, если я приму его предложение? Я думаю о нем: как он сидит на стене, держит мое лицо в своих руках – у него теплые руки и сладкая слюна. Думаю о том, как он смотрит на меня со смесью непонимания и опаски – ненавижу такие взгляды. Теперь, когда мне легче и темнота – это всего лишь темнота, мне становится стыдно. Теперь, когда он увидел меня такой, я не хочу его больше видеть. Я снова слишком много думаю, вот и все. Пытаюсь освободиться. Почему я всегда представляю, как падаю?

– Наверное, мне стоит закончить путешествие вместе с Лейси, – говорю я, – отправиться домой и найти нормальную работу.

– Она не ребенок, – отвечает Реба, и она не имеет в виду ничего плохого, но звучит это в точности как то, что сказала бы сама Лейси, и мне кажется, что они обо мне говорили.

– Я знаю, что она не ребенок, – огрызаюсь я: злость на Лейси переходит на Ребу. Не нужно быть ребенком, чтобы в ком-то нуждаться, хочется сказать мне, но это звучит слишком по-детски или как строчки из какой-то плохой песни. И все-таки я для Лейси и есть этот «кто-то», а она – для меня, как кость и мышцы. Сухожилия, вдруг вспоминаю я. Сухожилия связывают мышцы и кости.

– Чи тут вообще ни при чем, – говорю я. Мысли разлетаются, как связка воздушных шариков. Реба заставляет пообещать, что я выпью еще стакан воды.

В комнате я переворачиваю Лейси с живота на бок и вынимаю прядь волос у нее изо рта. Слушаю ее дыхание. Хочу разбудить, но не бужу. Я представляю Ребу: ее длинные пальцы расплетают косу моей сестры, причесывают ей волосы и плетут косу заново, как делала наша мать. Только вот мама всегда затягивала наши косы слишком туго, как будто думала, что мы попадем в торнадо, будто знала, что пройдет еще два дня, прежде чем снова найдется время сделать нам прическу. В конце концов я научилась вполне прилично заплетать нам косы сама. Но к тому моменту мы уже были слишком взрослыми.



Когда я просыпаюсь утром, Лейси уже нет в комнате. Ее рюкзак на кровати, полностью собранный, рядом лежит сложенное постельное белье. Я представляла, что разбужу сестру мягко, совсем не так, как вчера, уважая наше похмелье; может, даже попрошу Лео, чтобы он разрешил мне принести кофе в комнату. Она бы села в кровати, но оставила бы ноги под одеялом. Протерла бы глаза, благодарная за кофе, и я бы устроилась на полу около кровати, скрестив ноги, и рассказала бы все о Патрике, и мы бы решили, что же мне делать. Она бы помогла мне придумать план. Но теперь все движется слишком быстро. Теперь все так, будто она уже знает наперед и заранее показывает, каково мне будет без нее. Снимая белье с кровати, я слушаю тишину и говорю себе, что она вовсе не тихая, а заполнена птичьими песнями, кваканьем лягушек и далеким мычанием.

В столовой сидят Реба и Лейси, и, когда я подсаживаюсь к ним, беседа замолкает. Мне стоит поговорить с ней, но, пока Реба здесь, я не могу. Лейси говорит, что у нее нет особого похмелья, потому что она выблевала его еще в туалете паба. Завидую ее слабому желудку. Мой, как и всегда, крепко держит все в себе.

И вот мы у стойки хостела, за спинами рюкзаки. Все говорят, что к Дун-Энгусу надо приходить пораньше, пока там немного людей, пока он не выглядит как просто еще одна достопримечательность. Патрик опирается на стойку. Мне интересно, помнит ли он свое предложение и мою панику. Он ничего не говорит, но ведь и у него похмелье. Его тонкая ладонь лежит на столе. Лейси подтягивает рюкзак повыше бедер. Воздух влажный и холодный, бледный зеленый свет угловой лампы сливается с рассветными лучами. «Я здесь, – говорю я себе в качестве эксперимента, – и мне не нужно больше возвращаться домой». Это мгновение принадлежит мне, и я за ним наблюдаю. Я почти уверена, что, если попрошу остаться, вытяну руку вперед, чтобы дотронуться до него, он скажет «да». Все, что мне нужно сделать, – открыть рот. Вместо этого я наблюдаю за своим бездействием. Вместо этого я думаю, что это место растворится в ту секунду, как мы уедем. Уже растворяется. Мы уже не здесь.

– Надеюсь, вам понравится Дун-Энгус, – говорит он.

Реба обнимает меня, а затем Лейси, у которой на глазах выступают слезы, и обе смеются. Снаружи моросит, будто дождь не прекращался.



В туристическом киоске мы берем карту. Все как и сказала Реба. В сувенирном магазинчике продаются шерстяные свитера, за ним – небольшое кафе с чаем, булочками и сэндвичами. Эти здания сбились в кучу под дождем. Еще рано, но туристы уже ползут по холму, словно муравьи.

Подход к Дун-Энгусу крутой, и мы идем в тишине, тяжело дыша.

– Что вчера случилось? – спрашивает Лейси. Мы проходим чуть дальше. – Реба говорит, Патрик предложил тебе здесь поработать?

Я молчу: от раздражения она прибавляет ходу, но все-таки готова меня подождать.

– И что мне делать тут целое лето? – наконец говорю я. – В скрабл играть?

Она поворачивается ко мне: рука на пояснице, на лбу пот, а может, капли дождя.

– Ты можешь делать что угодно, – говорит она. – Что люди обычно делают.

– И что же они делают? – спрашиваю я, а она улыбается, будто я пошутила, и я хочу сказать: нет, правда, что они делают? Что мне здесь делать? Или так: что мне стоило бы сделать? Будто жизнь – это что-то, что человек может вдруг начать делать, и весь мир раскрыт перед нами, как сраная устрица, – вот только каковы шансы, что она не захлопнет створки и не откусит тебе руку ровно в тот момент, когда ты потянешься за чем-то хорошим? – Мне страшно, – говорю я. Страшно, что испортила нашу поездку или что-то еще более важное, что должно быть неуязвимым, но оказалось, что это не так.

Дун-Энгус даже больше, чем я думала. Камни темно-серые и почти черные, когда намокают. Мы выходим через дверь внешней стены. Тут скользко, как Реба и говорила. Мы проходим через второе кольцо.

У обрыва несколько туристов с равнодушным видом выглядывают за край. Лейси идет к ним, и я следую за ней так далеко, как могу, останавливаясь за десять шагов. Она приближается прямо к краю и смотрит вперед, не вниз. Перед нами берег Ирландии, утесы Мохер.

Я представляю, как она поскальзывается и падает, ее руки и ноги звонко ударяются о воду.

Я представляю, как ее голова раскалывается о камень, как арбуз, пока она летит вниз.

Я представляю, как она прыгает, и я знаю, что это безумие, но вдруг она сделает это, как бы того не желая, – ведь я боюсь, что и сама могу так поступить.

Она смотрит вниз, затем на людей вокруг: спокойных, нормальных людей – затем на меня.

– Не надо, – говорю я. Машу рукой, указывая в небо перед ней. – Пожалуйста, не надо.

Лейси еще раз смотрит вниз, затем возвращается ко мне.

– Давай сделаем так, – говорит она тоном старшей сестры. Берет меня за руку, сжав мою ладонь, будто мы переходим улицу. Мы делаем несколько шагов вперед, пока внизу не показывается вода. Затем она встает на колени и заставляет меня опуститься тоже. Мокрая трава пропитывает мои джинсы влагой.

– Так, – говорит она и закусывает нижнюю губу. Она всегда так делает, сколько я ее помню. Она ложится на траву, я ложусь рядом. Мы карабкаемся вперед, как солдаты, головами вниз, пока наши глаза, носы, губы не оказываются за краем скалы. Внизу чайка летит над водой, наблюдая, как рыба плещет в волнах. И я чувствую, хоть под нами и твердая земля, что скала может рухнуть, бросить нас в пустоту, и мы полетим, не разжимая переплетенных пальцев.

Марси бросает сама себя

В последнее время я без ума от одной передачи под названием «20 или меньше». Ее ведет канадская пара, Аннет и Стив: они ходят по домам разных людей, и жена, Аннет, выкидывает почти все вещи хозяев, а Стив объясняет им, что нормально любить себя и ненавидеть своих отцов. Выброшенные вещи отправляют на благотворительность или просто в мусорку, этого не показывают, и отцов тоже не показывают, но матери обычно присутствуют, рыдают от счастья и говорят, как они благодарны. К концу эпизода у человека остается только двадцать «необязательных» вещей (название «20 или меньше» отсылает именно к этому идеальному числу – и, возможно, к двадцати градусам мороза, типичной североканадской температуре) и он совершенно счастлив. «Я просто новый человек», – говорят герои передачи. И мне кажется, я стала бы просто отличным новым человеком. Я прошу Джоша, моего парня, подать заявку, чтобы я поучаствовала в этой передаче, но он не хочет. Говорит, что я и так слишком много смотрю телевизор.

– Вот именно, – говорю я. – А если бы я поучаствовала в шоу, я бы больше этим не занималась.

Джош замолкает, как будто хотел сказать что-то, что уже говорил раньше: что у меня должна быть более активная жизненная позиция, что мне надо меньше волноваться о всякой ерунде, что довольно стремно смотреть, как я тыкаю в свой синяк, потому что мне это приятно, – или как еще назвать это ощущение, когда одновременно приятно и больно.

– Я не дам этим канадцам выкинуть наш телевизор, – наконец говорит он и относит посуду в раковину, соскабливая остатки спагетти в измельчитель. Несмотря на то что я наелась, – и именно поэтому – я думаю о пакетике чипсов в шкафчике, который все больше хочу съесть в один присест, но я говорю себе «нет», я говорю себе «о! я напишу письмо на телевидение и попрошу Дженис подписать, Дженис на все соглашается». «У Марси огромный потенциал, – придумываю я письмо. – Если ей немного помочь, Марси может стать другим человеком. Марси будет лучше, если она станет другим человеком. Без вашей помощи Марси не станет другим человеком. Разве не стоит сделать Марси другим человеком?» Я прихожу к выводу, что, может быть, и не стоит писать это письмо.

Я встаю, мою свою тарелку и кричу Джошу в соседнюю комнату, что вынесла мусор, пока он был на работе: я рада, что у него в ушах наушники и что он не слышит, какие мелочи я теперь считаю достижениями.



Когда через неделю Джош съезжает, он забирает телевизор, игровую приставку, свою одежду, бо́льшую часть полотенец и диффузор для эфирных масел, который я ему подарила, а в итоге только я им и пользовалась. Я звоню своей подруге Дженис и говорю ей, что диффузора больше нет и теперь квартира пахнет как раньше, как будто где-то есть пятно с плесенью.

– Не могу его найти, – говорю я, опускаясь на колени и засовывая руку под диван, но там только сухой ковер, крошки, крючок для вязания.

– Дорогая, давай я приеду, – говорит она, – если тебе грустно.

Я сажусь на пятки и чувствую, как тянет сухожилия – еще одна приятная боль.

– Может, я неправильно все это воспринимаю, – говорю я.

– Могу приехать, как кончится смена, – говорит она. Мы с Дженис разносим коктейли во «Дворце Пана» – слишком пафосное название для места, где нас одевают в короткие шорты и тугие топики. Вчера вечером я работала и подавала напитки, а затем сама поглощала напитки в дерьмовеньком баре, существующем исключительно для официантов, которым надо выдохнуть после смены. Я отрубилась на диване; что телевизора больше нет, я обнаружила, только когда проснулась.

– Может, это знак, – говорю я, глядя на кружочек чистой поверхности там, где раньше стоял диффузор. – Одной необязательной вещью меньше.

Дженис знаки интересуют мало.

– Позвони, если понадоблюсь, – говорит она и вешает трубку.

Я беру записку, которую оставил Джош, – какой-то бред про то, что он не хочет устраивать сцен, но обещает позвонить мне попозже, очень скоро, – и выкидываю в измельчитель, чтобы он раздробил ее в ничто, а вслед отправляю четыре литра обезжиренного молока, которое так ему нравится: отвратительного, жидкого и синеватого, как кожа над венами.



Однокомнатная квартира без Джоша кажется пустой, но и более светлой: больше места в шкафу для полотенец, больше места на журнальном столике, где стоял телевизор, больше места у меня в груди, потому что то плохое, чего я ждала, уже случилось. Я сделала себе тост с коричным сахаром и разогрела в микроволновке вчерашний кофе. В отсутствие необязательного телевизора я включаю серию «20 или меньше» на ноутбуке. В этой серии участвовала хозяйка дома с двумя спальнями из Квебека, которую номинировала ее сестра. Даже несмотря на то что она успешный ветеринар, у нее дома «страшный бардак», «выгребная яма» и «вечный источник отчаяния для всей семьи» (по версии критически настроенной сестры). Аннет и Стив берутся за работу.

Больше всего в этой передаче я люблю два момента. Первый – когда они впервые заходят в дом и хозяин должен показать все комнаты. В этот момент ты понимаешь, насколько человек готов участвовать в процессе, насколько ему нужна помощь, насколько сильно все запущено. Ветеринарке стыдно показывать Аннет свою спальню, но она пытается отшутиться. В пустом шкафу стучат вешалки, а вся одежда раскидана по двум стульям: стул с грязными вещами и стул с чистыми. «По крайней мере, видна система», – говорит женщина с натянутым смешком; Аннет улыбается, поджав губы.

«Эти стулья с кухни», – говорит Аннет. У нее очень темные волосы, которые обрамляют лицо, и прямая челка. Всегда наготове блокнот. В гостиной у ветеринарки вместо подсвечника маленькая соусница. Воск заполняет ее наполовину. Мне очень нравится. А Аннет – совсем нет. Она делает ветеринарке комплимент в своем стиле: «У вас бардак и беспорядок. Но грязи нет». Я похрустываю тостом. Качаю головой. До двадцати вещей им еще плыть и плыть.

«Похоже, я не потяну, – говорит ветеринарка. – Не вижу в этом смысла».

«Представьте себе, – говорит Аннет, – что вы – охотница-собирательница, как древние люди. И можете оставить только то, что можете унести на себе».

Ветеринарка кивает, но, хоть я и обожаю эту передачу, мне кажется, что этот аргумент звучит не очень убедительно. Я не охотница-собирательница. Я бы не выжила, если бы ею была.

Конечно, – говорит Аннет, – не выжила бы. Но перед смертью хотя бы сбросила немного вес.



Стив говорит с ветеринаркой о ее отношениях с сестрой, и тут мне звонит мама – спросить, как дела.

– Как дела? – спрашивает она.

– Все хорошо, – говорю я. – Думаю, надо бы мне избавиться от лишнего хлама.

– Я видела документалку: оказывается, благотворители выбрасывают девяносто процентов вещей, которые им отдают.

– Сомневаюсь, – говорю я. Хотя, может, так и есть. Но я не хочу ссориться. – Если бы ты могла оставить себе только двадцать вещей, что бы ты выбрала?

– Паспорт.

– Ну, типа, необязательных вещей.

– Твоего отца.

Моя мать думает, что у нее отличное чувство юмора, поэтому, в наказание ей и в подарок самой себе, я не говорю, что Джош меня бросил.

Когда я вешаю трубку, передача все еще на паузе, в квартире очень тихо. Пятно с плесенью уже начинает скрести меня изнутри. Я чувствую его запах. Проверяю углы комнаты и снова смотрю под диваном. Хорошо хорошо хорошо, – мычу я про себя. Все хорошо хорошо хорошо. Чипсы в шкафчике, но я не буду их есть. А мокрое пятно мне просто привиделось.

(И все-таки я уверена: что-то издает этот запах, надо только отыскать источник.)



Я надеваю фартук и розовую бандану, достаю черные мусорные пакеты – такие прочные, что в них можно прятать хоть бутылки, хоть трупы. Я начинаю с кухни, потому что так всегда делают Аннет и Стив. На кухне не так много вещей, с которыми меня связывают чувства. И кроме того, Аннет же не монстр. Многое из кухонной утвари действительно необходимо. Маленькая сковородка, большая сковородка и большая кастрюля: необходимы. Шесть тарелок, миски, ложки, вилки, ножи: необходимы. Соковыжималка: необязательна, кладу ее в картонную коробку, на которой написала несмываемым маркером «ХРЕНЬ, МЕШАЮЩАЯ ТЕБЕ ЖИТЬ!!!» – как известно, если пишешь что-то таким маркером, все всерьез. Вообще-то это соковыжималка Джоша, так что это было приятно. Туда же – две необязательные сковородки. Мать подарила мне мультиварку на Рождество, потому что считает, что мне пора научиться готовить, только вот мультиварки не помогают научиться готовить. Это скорее легкий путь, способ не учиться готовить по-настоящему, поэтому я идеальная владелица для мультиварки. Но Стив не любит легких путей. Я кладу ее в коробку.

Когда с кухней покончено, в ней остается одна-единственная необязательная вещь – белая кружка с нарисованной голубой уткой. У утки круглые глаза, как будто она напугана или накурена, а на другой стороне надпись Le Canard. Всегда думала, что это «утка» по-французски, но никогда не проверяла. Я нашла ее на барахолке, когда училась в колледже; помню, как вдруг поняла, что могу ее купить, что не обязательно пить из кружек, которые я сперла из столовой. Я принесла ее домой и с нежностью поставила на полочку над своим столом, повернув так, чтобы утка смотрела прямо на меня. Отношу кружку в гостиную и ставлю на пустую полку для тех самых двадцати вещей.

– Раз, – говорю я.

Возвращаюсь на кухню, поднимаю коробку, и у нее отваливается дно. О чем я вообще думала, запихивая все это в коробку, если у меня столько мусорных пакетов? Бокал для вина разбивается о плитку, и я замираю на островке посреди океана осколков: я наверняка порежусь, жалко, что некому услышать, как я зову на помощь.



как ты там дорогая все ок?



Дженис – отличная подруга.

все сууууупер! – отвечаю я. разобрала кухню сейчас в комнату пойду. перестала искать мокрое пятно!!

Последнее – не совсем, конечно, правда. Дженис отвечает мне эмодзи взрывающейся башки, она чувствует, когда я заливаю. Она пишет увидимся завтра на работе – и я сразу выбрасываю это из головы, до работы еще вагон времени: к тому моменту я, возможно, буду другим человеком – таким, который любит свою работу.

Нет, на самом деле я никогда не полюблю работать во «Дворце Пана».



Честно говоря, в спальне я теряю пыл. Спальни всегда даются тяжелее. Я знаю, что сказала бы Аннет. Она сказала бы, что если я пробьюсь через это чувство, то докажу, что настроена серьезно. А Стив сказал бы, что я заслуживаю быть любимой, несмотря на все мои несовершенства. Все это совершенно не помогает, но ладно, принимается. Я несовершенно складываю кучу одежды в мусорный мешок. Маленькое черное платье, которое уже давно мне мало. Слишком короткую футболку, которая не закрывает бедра. Кепочку, которая никогда мне не шла, даже в магазине, но я все равно ее купила, уже тогда не понимая зачем. Серую водолазку, в которой у меня огромные сиськи, но хотя бы живот не торчит. Ровно от такой хрени мне надо избавиться в первую очередь. Я так сильно стягиваю мусорный пакет, что одна из завязочек рвется.

Аннет смотрит на меня неодобрительно. Это медитативный процесс, – говорит она. – Не дергайся так, блин.

Я залезаю в шкаф, чтобы еще что-нибудь выкинуть. Аннет говорит, что каждый сам определяет, какая одежда ему необходима. Деловой женщине и медсестре нужна разная обувь. Моя обувь официантки – широкие черные кроссовки с толстой подошвой, и все равно к вечеру ноги устают и ноют. Я кладу кроссовки в угол вместе со своей формой: две пары черных шорт, две пары черных носков до колен и три обтягивающих белых топика с логотипом «Дворца Пана». Перед стиркой я втираю в ткань рядом с подмышками соду, надеясь, что это поможет избавиться от пятен.

В классификации Аннет следующие категории необходимых вещей – это пижамы и ночнушки, формальная одежда и одежда на каждый день. Рядом с формой я кладу спортивный лифчик, топ и набор мужских трусов – в них я сплю.

Я знаю, что делать дальше. Много раз видела, как это делает Аннет. Берешь вещи по одной, меряешь, решаешь, подходит или нет, честно признаёшься, если не носила ее больше года. Беру любимое платье, голубое с белыми цветочками, широким вырезом на шее и оборочками понизу, и понимаю, что еще не готова. Не хочу знать, подойдет оно или нет, даже точно знаю, что не подойдет. Меня снова охватывает это гложущее чувство, и я вешаю платье обратно: разберусь с этим потом. И вообще я не могу себе позволить взять и повыбрасывать все вещи. В отличие от ветеринарки, у меня денег не вагон.

Хотя комната явно не вычищена так, чтобы осталось только необходимое, я кладу еще три предмета на полку необязательных. Первый – голубая ваза, которую мой бойфренд времен колледжа сделал на занятиях керамикой: глазурь нанесена так, будто вазу разбили и заново склеили. Хизер, мой плюшевый нарвал, которая теперь, когда Джоша уже нет, снова будет спать у меня под мышкой. Тяжелая железная открывалка в виде русалки, которую я украла из винтажного магазина в центре. Джош однажды спросил, откуда она у меня, и я что-то соврала, а потом спрятала ее в своем ящике для трусов.

В гостиной есть большое зеркало. Оно принадлежало Джошу – странно, что он его не забрал. Ему нравилось смотреть на себя перед выходом на работу. Однажды мы накурились и он заставил меня сесть вместе с ним перед зеркалом, хотя знал, что я ненавижу смотреть на свое отражение.