– Да.

– Не поздновато? Я свои весной уже сдала.

– И как, на отлично? Или близко к тому? – спрашивает он, глядя на Кайлу – та переходит улицу.

– Нет. Так, неплохо. В Говард возьмут.

– Ну а я хочу сдать на отлично, – говорит он.

– Потому что ты-то собираешься в Гарвард, не Говард, верно?

Он открывает рот, но тут подходит, улыбаясь от уха до уха, Кайла, подает ему несколько карандашей. Прямо следом за ней через улицу идет и Лайла, из чистого любопытства.

– В Гарвард? Нет, – отвечает он. – Спасибо за карандаши.

Поворачивается и идет к своему дому, а мне не придумать, что еще сказать. А отпускать его тоже не хочется. Я не договорила. Хочется самой закончить разговор. Хочется спросить, куда он будет подавать документы, но так я и стала проявлять откровенный интерес, тем более что Кайла с Лайлой стоят рядом и смотрят на меня – мол, ты парня-то собираешься очаровывать, хотя у меня такого и в мыслях нет. Тут он вдруг разворачивается и подходит ближе.

– Кайла? – спрашивает он, указывая на Лайлу.

– Не угадал, – нараспев произносит Лайла.

Тут он указывает на Кайлу.

– Ладно. Кайла?

Она кивает.

– Кайла и Лайла, – продолжает он, указывая, куда надо, – простите меня за тот раз. Просто мне… не хотелось танцевать.

Близняшки вне себя. Прямо из штанов выпрыгивают, пытаясь вовлечь Дария в разговор.

– Да ладно! В смысле ты нас пока еще плохо знаешь!

– А ты вообще-то умеешь танцевать, да? Если нет, мы научим.

– Не переживай, не последний у нас тут праздник!

– В следующий раз можешь потанцевать с Зури.

Я бросаю на Лайлу убийственный взгляд, смотрю на Дария и закатываю глаза – пусть знает, что мне он по-прежнему противен.

Дарий поднимает руку – мол, все, с меня хватит. Улыбается, кивает – как бы извиняется. И вот он уже у своей входной двери, вот заходит в дом, не обернувшись.

А мы с сестрами остаемся стоять как три лохушки. Я впихиваю пакет с продуктами Лайле в руку, беру обеих за локти, перевожу через улицу. Они, понятно, тут же начинают хвастаться перед Марисоль и Шарлиз, как Дарий перед ними извинился, а я прямиком иду в спальню. Смотрю в окно на дом напротив, замечаю, что Дарий подошел к широкому окну на втором этаже. Я делаю шаг назад – а то и он меня заметит. Он смотрит вниз, поворачивая голову, будто кого-то ищет глазами.

Я, не удержавшись, улыбаюсь.

Глава одиннадцатая

Летние каникулы на дворе, а поскольку в школу не надо, мама раньше нас не встает. Первой обычно просыпаюсь я. Вернее – первой после папули, если ему нужно в клинику в первую смену. Но сегодня мама влетает к нам в спальню и зажигает свет.

– Вы просто не поверите! – выпаливает она от двери – в руке у нее белый конверт.

Я приподнимаюсь на локте. Моя кровать нижняя, на ней не сядешь. Дженайя просто переворачивается с боку на бок, Кайла открывает один глаз, Марисоль уже совсем проснулась, а Лайла вообще не шевелится.

Мама опускает увесистый зад к Дженайе на кровать, ерзает, так и держа конверт в руке. Я заглядываю ей в лицо – что там в конверте, хорошая новость или плохая. Мама ухмыляется от уха до уха, глаза распахнуты и блестят.

Мама чмокает Дженайю в щеку.

– А все потому, что ты у нас чудо!

Я скатываюсь с кровати, сажусь рядом с мамой. На конверте золотые буквы с завитушками, но мама все время елозит, ничего не прочитать.

Дженайя тоже садится, мама отдает ей конверт. Все сестры уже топчутся рядом, потому что мама явно сама не своя и так стиснула руки, будто конверт этот сейчас изменит нашу жизнь.

А вот у Дженайи на лице написано совсем другое. Она не выскакивает с визгом из кровати. Не хлопает в ладоши, не бежит за дверь, чтобы поскорее рассказать папуле, – как это было, когда она получила из Сиракуз письмо, что ее приняли в колледж и дали стипендию. Просто улыбается и прижимает конверт в груди.

– Ну и что там? – спрашиваю я наконец.

Лайла пытается отобрать у Дженайи конверт, но та держит его крепко.

– Деньги? – предполагает Марисоль.

– Стипендия? – проясняю я. – Или приглашение на учебу за границу?

– Любовное письмо? – высказывает догадку Лайла.

Мама забирает у Дженайи конверт, вытаскивает письмо, выходит на середину комнаты, прочищает горло и читает:

– Нас, семью Бенитес, пригласили на… – Она задирает нос и выпячивает губы, изображая этакое чванство. – На настоящий коктейль! – Последнюю фразу она произносит с британским акцентом.

Сестры дружно хохочут.

– На коктейль? – спрашиваю я.

– На коктейль, – повторяет мама с еще более комичным британским акцентом.

Близняшки покатываются со смеху.

– Как! Тель! – орет Лайла, хватаясь за живот и хлопая себя по ляжке.

– Минутку. Кто это пригласил нас на коктейль? – спрашиваю я, потому что приглашения мы получали и раньше: на дни рождения, свадьбы, похороны, выпускные. Но «коктейлями» они не назывались.

– На коктейль нужно коктейльное платье, – сообщает Дженайя, игнорируя мой вопрос. Подходит к одному из своих чемоданов – она их еще не распаковала. Вытаскивает одно платье за другим.

– А какать там тоже надо? – ржет Кайла. Они с Лайлой дают друг другу пять – и мне хочется запустить в них ботинком, чтобы они заткнулись.

Тут мне наконец удается отобрать у Марисоль конверт, и я читаю вслух:

– «Дорогие члены семьи Бенитес. Будем счастливы видеть вас в новой резиденции семейства Дарси – в программе вечера коктейль, ужин и оживленная беседа».

– Знала я, что они устроят у себя праздник! – взвизгивает Лайла. – Теперь и мы тоже их дом увидим!

– А курятины или свинины стоит принести? – интересуется мама. – Или, может, лучше каких закусок? Пастелито, например? Или жареных плантано? Знала я: приехали богатенькие – и нам улыбнется удача!

На следующий день мы подходим ко входу в дом Дарси. В звонок звонит Дженайя, потому что (так сказала Мадрина) именно благодаря ей нам и открылись эти двери.

На мне простая джинсовая юбка, цветастая блузка, сандалии Дженайи. Сразу видно, что я не так старалась, как мои сестрички – они-то вырядились, будто на выпуск.

– Мне понадобится общество на случай, если Эйнсли будет занят гостями или еще что, – сказала перед выходом Дженайя. – Зури, пожалуйста!

Согласившись пойти, я взяла на себя ответственность за всю компанию, за семью, за любимую сестру.

Когда миссис Дарси здоровается с нами, я не улыбаюсь. Взгляд ее немедленно опускается на нашу обувь. Я тоже смотрю вниз и вижу, что мама надела леопардовые босоножки на высокой платформе, которые купила на свой сороковой день рождения – его отмечали в маленьком клубе в Бед-Стай. Я жарко краснею, потому что понимаю: на таком мероприятии ее каблук неуместен.

За спиной у жены появляется мистер Дарси – и только после этого она открывает дверь пошире.

– Добро пожаловать, семейство Бенитес! – выпевает миссис Дарси со своим странным акцентом. Британским, но у белых британцев не совсем такой. Он одновременно и изысканный, и пошловатый, как сногсшибательная сумка от «Луи Виттон». Так близко я миссис Дарси еще не видела, и она больше похожа на старшую сестру Эйнсли и Дария, чем на их маму.

Лицо у миссис Дарси искривляется, когда мама вручает ей алюминиевые контейнеры. Мама прокашливается.

– Реклама моего ресторанного бизнеса! – произносит она слишком громко. – Сверху пастелито. Делать их меня научил муж, Бени. Я-то вообще не доминиканка, так что пришлось осваивать тамошнюю готовку, чтобы муж не сбежал! – Мама смеется, и хохот ее эхом отдается от стен зала, где полно гостей. – А в нижнем контейнере гриот – жареная свинина по-гаитянски. Я-то сама родилась и выросла в Бруклине, а по происхождению чистая гаитянка. Дочек моих видите? Посмотрите, какие фигурки! Это потому, что мы их кормим хорошей национальной едой. В моем доме никаких тощеньких-худосочненьких. Вы бы вот тоже гриота поели, – добавляет мама, глядя на облегающее летнее платье миссис Дарси. – Ваши откуда родом?

Мама трещит как сорока, не давая миссис Дарси возможности вставить ни слова, а потом заходит в гостиную – каблуки ее шлепают по паркету. Марисоль с близняшками идут за ней следом.

– Из Лондона. Моя семья – из Лондона. Район называется Кройдон, – отвечает миссис Дарси мне, папуле и Дженайе, потому что мы всё стоим и ждем, пока нас пригласят.

Мы просто киваем, а мистер Дарси пожимает папуле руку и мягко втаскивает его внутрь. Через секунду мы с Дженайей снова в доме у Дарси – только совсем его не узнаем: теперь на заднем плане негромко играет музыка, слышен гул голосов, всюду люди. Самые разные люди. Есть и чернокожие, и не совсем, и белые, и не совсем – и все промежуточные оттенки. Выглядят все на диво опрятно и элегантно. Я оглядываю свою одежду. Юбка выглядит старой, будто ей уже лет десять. Тут я вспоминаю: на самом-то деле мама носила ее еще в школе. Швы на моих сандалиях разошлись, пальцы на ногах неухоженные, коленки грязноватые. Хочется сбежать домой и переодеться. Собственно, хочется сбежать домой и не возвращаться.

Но тут мы с Дженайей одновременно замечаем их, сестра хватает и стискивает мою руку. Эйнсли и Дария. Дария и Эйнсли. Их лица. Их обувь. Их одежду.

У нас в районе никто не носит галстуков-бабочек. Или подтяжек. А брюки у них пригнаны так тесно, что видно весь рисунок ноги: легкий изгиб в колене, прямо как у бегунов-олимпийцев. И они явно занимаются спортом. Сразу видно, что много тренируются.

Дженайя меня бросает, Эйнсли берет ее за руку и уводит в дальний конец зала – представить пожилой симпатичной чернокожей паре.

Вот теперь мне совсем не хочется здесь оставаться. Я поворачиваюсь и выясняю, что до входной двери довольно далеко, а еще придется пройти мимо Дарси-родителей, не говоря уж о маме и папуле.

– Вам соды или клюквенного сока? – спрашивает некто в черном.

Я отрицательно качаю головой.

Но тут кто-то берет прозрачный стакан, весь в пузырьках, и вкладывает мне в руку. Дарий. Мы молчим, и, когда я забираю стакан, ладони наши соприкасаются. В первый момент мне кажется, что он это специально, потому что он слегка улыбается. Я отвожу глаза, потом вновь смотрю вперед, и взгляды наши встречаются. Остается только отхлебнуть из стакана, а потом я просто на нервах выхлебываю все до конца.

– Не спеши, – говорит он. – Знаю, это не вино, но можно же притвориться.

Он морщится, когда близняшки подходят и становятся рядом. У Лайлы в руке бокал с чем-то темно-красным.

– Зи, ты чего тормозишь? Это надо пить, а не то! – говорит Лайла, покручивая жидкость в бокале и отставив мизинец. Отхлебывает, закашливается. Кайла, хихикая, хлопает ее по спине.

Краем глаза я вижу, что Дарий отошел поговорить с кем-то еще. Так уже легче, но мне все равно стыдно.

– А мне казалось, вы не любите клюквенный сок, – говорю я близняшкам.

– А это не клюквенный сок, – широко улыбаясь, выпевает Лайла. – Мы дрянные девчонки и мы всех надули!

– Лайла! – ору я шепотом сквозь стиснутые зубы и пытаюсь выхватить у нее бокал.

Но она отдергивает руку, несколько капель попадают на платье. Я слегка отворачиваюсь – выяснить, смотрит ли на нас Дарий. Хватаю Лайлу за локоть и тащу в сторону, но она так и не закрывает рта.

– Молодец Дженайя, наконец-то обзавелась богатеньким бойфрендом. Пусть теперь за него держится, тогда и мы будем жить красиво! – заявляет Лайла, причем достаточно громко – те, кто поближе, слышат, в том числе и Дарий.

Приходится ущипнуть ее за руку, да так крепко, чтобы она даже не вскрикнула. Она понимает, что я не шучу.

– Если не прекратишь валять дурака, расскажу маме с папой, сколько раз ты в прошлом году прогуливала школу, – шепчу я ей в ухо.

Тут даже у Кайлы отвисает челюсть.

Подходит дама в черном, подставляет мне пустой поднос, я забираю у Лайлы бокал и ставлю туда.

– И что там было? – интересуюсь я.

– Красное вино, – говорит Лайла и отходит.

Лайла держится за руку, прикрывая то место, где я ее ущипнула. Я бросаю на нее убийственный взгляд, и на глаза ей наворачиваются слезы. Это, кстати, не просто убийственный взгляд, этот взгляд говорит: «Я тебе сейчас так вмажу, что тебя потом разом закопают».

– А вот мои близняшки! – выпевает у меня за спиной мамин голос, и Лайла тут же приводит свое лицо в порядок. – В девятый класс перешли. Моя гордость и радость, но и седые волосы у меня раньше времени от них же.

Близняшки тут же берут другой тон, потому что, если я могу только щипаться и таращиться, мама своими словами способна опозорить их перед всеми присутствующими. Как вот они только что опозорили меня.

Я ищу глазами Дария – хочется как-то понять, расслышал ли он слова Лайлы о том, что Дженайя ищет богатеньких женихов. Я-то знаю, что это не так, но у Дария хватит тупости поверить в дурацкую болтовню моей безбашенной сестрички. Тут я вижу его – он стоит рядом с Эйнсли, и смотрят они в нашу сторону, Дженайя же разговаривает с Кэрри. Я быстренько отворачиваюсь, но все же вижу их угловым зрением. Эйнсли уперся в нас взглядом. Дарий что-то шепчет ему на ухо, и лицо у Эйнсли меняется.

Мне знаком этот взгляд. Так на нас смотрели, когда мама втискивалась в переполненный вагон, имея при себя двухместную коляску с близняшками, меня, Марисоль и Дженайю – волосы у всех нечесаные, носы мокрые, у каждой пакетик чипсов, чтобы мы сидели тихо, пока мама угомонит младенцев. Смотрели, будто зная наверняка, что мама – мать-одиночка, живет на государственное пособие, бьет нас от безысходности, отцы у нас у всех разные, мы ютимся в жилье для малоимущих и вообще родом из гетто. Так на нас смотрели все: белые, чернокожие, другие матери с детишками, которые ощущали себя ответственными гражданками, потому что родили только двоих или троих. А я в ответ смотрела на них с вызовом и гордостью, и взгляд мой говорил, что я люблю своих родных, да, мы шумные и неопрятные, но мы все заодно и любим друг друга. Там-то я и отрепетировала до совершенства свою бушвикскую свирепую рожу.

Дженайя передвигается к Эйнсли. Только настроение у него изменилось. Я вижу: Дженайя ждет, что Эйнсли отреагирует на то, что она только что сказала. Но он озирается с таким видом, будто готов на все, лишь бы сейчас с ней не разговаривать. Я тут же иду к сестре – мне страшно, что сейчас что-то рухнет. И в тот же миг Эйнсли говорит:

– Дженайя, прости, пожалуйста.

И уходит в сторону кухни; бежит от нее.

– Эйнсли, ты куда? – спрашивает Дженайя.

– Най, погоди, – начинаю я, но только зря: сестра, едва меня не оттолкнув, бегом кидается за Эйнсли.

– Дарий, что ты только что сказал своему брату? – задаю я вопрос.

Дарий пожимает плечами и отвечает:

– Только то, что обязан был сказать.

– Что…

– Зизи, у тебя голова хорошая. Сама сообразишь.

С этими словами Дарий удаляется.

У меня сердце уходит в пятки – я смотрю, как Дженайя с растерянной улыбкой что-то говорит Эйнсли. Он отвечает без улыбки. Ее улыбка гаснет, но в глазах еще теплится надежда, она продолжает говорить. Эйнсли качает головой, морщится, кладет руки Дженайе на плечи. Кажется, он одновременно ее и утешает, и удерживает на расстоянии. Ее улыбка угасает окончательно. Эйнсли одними губами произносит: «Прости» – и исчезает в толпе. Мой черед подойти к сестре.

– Дженайя, – шепчу я и мягко беру ее за руку. В глазах у нее слезы. – Что случилось? Что он тебе сказал?

– Зури, не лезь. Прошу тебя.

Голос у нее хриплый. Она делает шаг назад, проталкивается сквозь разнаряженную толпу.

Клянусь всеми оришами Мадрины: если он обидел мою сестру… Я поворачиваюсь к обоим Дарси, первый порыв – подойти и сказать им все это в лицо. Только ведь они именно этого и ждут. Я чертыхаюсь про себя и иду за сестрой – сердце громко стучит в ушах.





Эй, богатый красавчик, сколько на доллар? Одна мечта или боле?


Звезды и облака со мною придут за тебя поболеть на футболе.


Будут кричать: «Давай, забивай!» – ведь если победа достанется мне,


Им кажется, что и они не останутся в стороне.


И мама лезет в игру, вот только ей уже поздновато.


Она говорит: «Да ладно, на доллар-то много ли купишь, ребята?»


Но ты мне доллар продай, за мной останется три,


И все, что мы скопили в семье, – вот, забери.


Итак, у тебя мои три, на них ты мечты оплатил до последней.


Тебе открыты все двери, тебя никто не оставит в передней.


Ты выкупил всё: двери, комнаты, дом и даже пол у меня в квартире,


И чтобы просто на нем постоять, придется мне тебе доплатить четыре.


А мог бы – ты брал бы с меня и за то, чтобы дышать, чтобы мечтать


И даже чтобы любить, и даже с сердца – за право стучать.




Глава двенадцатая

Я набрала на коктейле всякой вкусной еды, завернула в салфетку и принесла на крышу. Дженайя сидит, скрестив ноги, на синем брезенте и смотрит в другую сторону, будто чтобы не вспоминать о доме на той стороне улицы. Тут я ее понимаю. Мы поворачиваемся лицом к бодеге Эрнандо и там на углу видим парней, занятых тем, чем обычно.

От того, что они там, как-то легче. Не припомню, чтобы под дверью у Эрнандо не сидели мужчины, молодые или старые. Некоторые из местных считают: негоже им там сидеть и тратить попусту время. А мне кажется, что на самом деле это такие хранители нашего квартала, нашего района, стражи ворот. Знают, кто приходит и кто уходит; знают в лицо каждого, кто проходит мимо.

А парням Дарси – пусть они и живут в этом огромном богатеньком доме на углу – все равно наплевать, что происходит в нашем квартале, а уж в районе и тем более. Наприглашали чужаков, чтобы похвастаться своим домом, и теперь рассуждают, насколько они лучше тех, кто живет в этом районе уже давно.

– Терпеть их не могу, – произношу я вслух.

Дженайя глубоко, шумно вздыхает.

– Ты была права, – говорит она.

– Мне очень жаль, – откликаюсь я.

– Мне тоже.

Нас связывает длинная нитка молчания. Я знаю, о чем она думает. Проигрывает в голове все, что связано с Эйнсли, – не только его последние слова, но и другие эпизоды: что она чувствовала, как он к ней прикасался, как целовал ее. Не могу не спросить.

– Так вы с ним…

– Нет, – останавливает она меня. – Зи, он повел себя как положено джентльмену. Я думала, он правда мной заинтересовался. О чем мы только не говорили. И много смеялись. Он совсем не такой, как другие здешние парни.

– Ха! Понятное дело.

– И он очень, очень хорошо ко мне относился.

– «Хорошо» – это вообще ни о чем, Най. Лучше не хорошо, а по-настоящему.

– Он даже порвал со мной как-то по-хорошему.

– Порвал? А как именно он с тобой порвал?

Я разворачиваю салфетку, достаю фрикадельки, наколотые на зубочистки, протягиваю одну Дженайе.

– Сказал: «Я сейчас не готов к серьезным отношениям». Мол, не хочет мне мешать встречаться с другими.

– Так и сказал? – уточняю я, прежде чем отправить фрикадельку в рот.

– Да. Можно подумать, я захочу встречаться с другими.

Я бросаю пустую зубочистку обратно в контейнер, выхватываю другую у Дженайи, не дав отправить ее в рот. Встаю, подхожу к краю крыши, держа контейнер с фрикадельками в руке.

– Зури, ты что делаешь? – спрашивает Дженайя.

Я будто не слышу, достаю фрикадельки по одной и пытаюсь добросить до крыши Дарси. Они не долетают, но я делаю шаг назад, кидаю изо всех сил, одну за другой.

– Забирайте свои сраные вонючие мелкие фрикадельки! – ору я.

Оборачиваюсь и вижу, что Дженайя вытирает слезы.

– Ты плачешь?

– Нет, – говорит она, пытаясь сдержаться.

Я вздыхаю, ползу обратно, притягиваю ее к себе. Кладу ее голову к себе на колени, чтобы заплести волосы в косичку на боку. Ее это всегда успокаивает.

– Ты его в принципе-то не очень хорошо знаешь, Най.

– Я не о том, – всхлипывает она. Я поглаживаю ей кожу на голове, и тут все прорывается наружу. Дженайя у нас всегда была очень чувствительной. Если я бешусь, потому что папуля меня пристрожил, она может на меня наорать только за малейший намек, что я разочаровала нашего отца. – Понимаешь, Зи, он не как все. В колледже были у меня знакомые парни, ничего, нормальные. Но никто мной особо не интересовался. Знаешь, насколько у нас в колледже девчонок больше, чем парней? Намного. А абы с кем я встречаться не хотела. Только если настоящие отношения. А на первом курсе никому настоящие отношения не нужны. А тут, похоже, все пошло в эту сторону. И…

Она умолкает.

– Дженайя, да ты что? Серьезно? А как же учеба и найти хорошую работу сразу после выпуска? Как же мы? Мама с папулей? – спрашиваю я, доплетая ей косичку.

– Если мне кто-то понравился, это еще не значит, что я забуду про все остальное. Отношения у всех бывают, Зи.

– Да, но они же отвлекают. А если не сложится, еще и время зазря потратишь.

Она поднимает голову с моих колен, смотрит в упор.

– Значит, ты зря тратишь время с Уорреном?

– Нет. С ним я просто тусуюсь, как и с Шарлиз. Или вот с тобой сейчас.

– Ты прекрасно знаешь, что это другое дело.

– Ложись обратно. Я еще не доплела, – пытаюсь я сменить тему.

– Зури!

– Ну ладно. – Я вздыхаю. – Просто, я… не понимаю тебя, Дженайя! Зачем было так крепко в него втюриваться? И так быстро? Эйнсли тебе не подходил, и я тебе про это не раз говорила. Я-то знала, чем все кончится.

Долгая минута молчания, а потом она спрашивает:

– Как же такое понять? Как понять, что парень, с которым познакомилась, не тот, с кем проведешь всю оставшуюся жизнь?

Я опять вздыхаю.

– Вряд ли мама заранее знала, что будет с папулей и после школы, и еще очень долго. Может, они просто проживали день за днем – и ладно. Будто поднимаешься по лестнице. Одна ступенька, другая, а там – площадка. Больше взбираться некуда. Или дальше уже легче.

– Но мы-то еще взбирались.

– Нет, это ты взбиралась. А он просто совершал экскурсию по новым окрестностям. Ты залезла на самый верх, а он стоял внизу и, как дурак, фоткал все вокруг.

Она трясет головой, вздыхает.

– Непохоже. Вот я тебе клянусь: пусть это длилось всего пару недель, у меня было четкое ощущение, что мы взбираемся вместе, да еще и держась за руки. Зи, он так хотел, чтобы я познакомилась с его родными. Бабушке с дедушкой представил. Поцеловал прямо у них на глазах. И вдруг ни с того ни с сего разворот на сто восемьдесят градусов.

– Ну я-то знаю, что произошло. Он познакомился с твоими родными.

Она поджимает губы, хмурит брови – видно, что сейчас снова заплачет. Я не мешаю. Не смотрю, как она смахивает слезы со щек. И ни в чем не виню. Для этого я ее слишком хорошо знаю.

Кого я виню, так это Эйнсли Дарси.

Вечером Дженайя плачет в кровати, а я слышу и мучаюсь. Хотелось бы, чтобы она теперь не провела свою жизнь, рыдая из-за мальчиков или мужчин, которые разбили ей сердце. Рано или поздно ей придется стать жестче. Окружить мягкую сладость внутри твердой карамельной оболочкой.

Я лежу без сна, вслушиваюсь в приглушенный гул барабанов в подвале у Мадрины. У нее сегодня очередная церемония «бембе» в честь ее крестных детей. Будет вызван кто-то из оришей, и я очень надеюсь, что Ошун. Я тихонько встаю, босиком и на цыпочках подхожу к выходу из нашей квартиры. Тихо, насколько могу, открываю замок, спускаюсь в подвал.

Иду по шаткой деревянной лестнице, Мадрина встречает меня ухмылкой. Тут прохладно и сыро – летней жаре в подвал не добраться. В комнату набилась куча местного народу – у некоторых, как и у Мадрины, на голове накручен белый тюрбан. Увидев меня, все улыбаются. Некоторых я уже видела у Мадрины на консультациях, все про них знаю. Усаживаюсь в уголочке и слушаю, как музыканты всё ускоряют темп: так проще призвать вниз духов.

Главный барабанщик на церемонии – Боббито. Он сидит на складном стуле, между ног – огромный барабан-бембе. Боббито лысый, но на голове желтая бандана, ее верхний край пропитался потом. Рядом с ним второй барабанщик, Манни, коротышка с такими пышными усами, что губ не видно совсем. У Манни желтая бандана повязана на шею, а еще он всегда ходит в белой майке, даже когда снаружи совсем холодно. А Уэйн – папулин закадычный друг со времен начальной школы. Барабанщики эти меня знали еще младенцем. Если я спускаюсь вниз, они всегда зовут меня потанцевать под барабан. Называют меня дочерью Ошун.

– Садись ко мне поближе. Не прячься, – подзывает Мадрина.

Ставит рядом с собой деревянную табуретку. Стол для консультаций она отодвинула в угол, на нем стоит полдюжины желтых свечей, над ними пляшут огоньки. Лицо в обрамлении цветных бус и белого тюрбана отсвечивает густой коричневатой позолотой.

Видимо, Мадрина прочитала у меня на лице, что мне нужно поговорить.

– Мадрина, я за Дженайю беспокоюсь, – говорю я, садясь. – Этот парень разбил ей сердце.

– А, si[21]. А что там с твоим сердцем, Зури Луз? – спрашивает она.

Достает сигару, закуривает от свечи. Подносит к красным губам, глубоко затягивается. Выпускает облако дыма, он завивается в кольца и колеблется над свечами, будто тоже исполняя танец в честь Ошун.

– Не во мне дело. Мадрина, Дженайя плачет из-за одного парня, с которым недавно познакомилась.

– Которого? Сына инвестора с той стороны улицы? Он не просто «один парень», Зури. Он парень богатый и обаятельный. Да и собой хорош, верно? Полный набор, чтобы соблазнить женщину. – Она вдыхает и выдыхает сладкий колеблющийся дым. – Ты думаешь, сама ты не такая?

Я закатываю глаза, на сей раз сердито.

– Ну ладно тебе, Мадрина. Меня никто не соблазняет. А если кто попробует со мной так, пусть пойдет и засунет себе башку в задницу.

Мысли, впрочем, уплывают к Уоррену и Дарию.

Мадрина смотрит на меня в упор, фыркает. Боббито исполняет соло, приходят всё новые люди. Обычно эти их ритуалы начинаются сразу за полночь, а некоторым с утра на работу, в том числе и Мадрине – она иногда начинает разговоры с клиентами сразу после «бембе».

– Потанцуй с нами, Зури. – Мадрина сжимает мне руку, я киваю. Танцевать на «бембе» я начала еще совсем маленькой. Звук барабана мне нравится, пение Мадрины тоже. Люблю, когда ритм барабана отдается в теле, и во время танца отпускаю себя полностью.

Одежда у меня неподходящая, но у Мадрины всегда под рукой широкая расклешенная цветастая юбка для тех, кто пришел в первый раз. Я надеваю ее поверх пижамы – юбка доходит до щиколоток. Танцую босиком, чтобы быть ближе к земле, ближе к предкам, как это называет Мадрина. Тут же лежит кучка желтых лоскутков, если кто захочет обмотать голову. Мадрина говорит: именно в голову входят ориши. Сегодня Ошун должна заполнить нам головы мечтами и мыслями о красивых блестящих вещицах, миловидных лицах, нежных прикосновениях, теплых объятиях, ласковых поцелуях и человеческой близости. Я обвязываю лоб желтой тряпкой, хотя по мне бы лучше Ошун вышла из моей головы.

Боббито, Манни и Уэйн поймали ритм, потом Мадрина начинает реветь песню про Ошун – богиню любви с реки Сантерия. Я начинаю повторять движения воды.





Если матка мира лежит в океане


то я связующая


пуповина по мне струится любовь


колышется точно подол платья


в танце во имя твое богиня


и вместо соли морской присыпана я


золотистой пылью мерцающей точно солнце


оно любит меня ответно даже когда


тамбурином бьет в повязку на голове


и в жаре и жажде плыву я вперед


задыхаясь по самому краю реки


как хотелось бы голову погрузить


до дна воды холодной и чистой




– Wépa![22] – выпевает Мадрина.

У меня улыбка от уха до уха, потому что я раньше не понимала, как мне нравится танцевать под гул барабанов, проникающий в самую мою суть. Я берусь обеими руками за подол широкой юбки и пускаю по ней волну. Колыхания и качания юбки над танцующим телом превращают меня в реку. Рокот барабанов то громче, то тише, нарастает и затихает совсем – тогда я становлюсь стоячей водой. Подобной слезам, которые не пролить, не выплакать.

Все аплодируют, кто-то кидает мне доллар. Приношение.

– Надеюсь, это не последний твой танец, Зури, дочь Ошун, – говорит Мадрина, складывая ладони и лучезарно мне улыбаясь.

Внутри меня и вокруг колышется что-то совершенно неведомое: меня будто бы вывернули нутром наружу. Я тут же понимаю: это был не просто танец, и, скорее всего, Мадрина права. Наверное, духи существуют на самом деле.

Все вполголоса благодарят Мадрину.

– Gracias, gracias[23], Мадрина!

Я выхожу из подвала. В руке – долларовые бумажки, на талии – все та же юбка; я бегу наверх, мимо нашей квартиры, выскальзываю на крышу. Легкие все так же распахнуты в ночь, и ориши заключают меня в объятия.

Глава тринадцатая

Уоррен приносит мне под дверь цветы. Папы нет, так что он не увидит, а мама с сестрами ушли в гости к соседям. Немного хочется Уоррена прогнать, чтобы не пришлось объясняться с родителями, но, с другой стороны, я понимаю: рано или поздно нужно будет представить его маме с папой.

Я сажусь на любимую ступеньку – Уоррен уже вручил мне яркий букет, про который я знаю точно: из «Ки-фуд» на Бродвее. Бросаю на Уоррена косой взгляд – пусть знает, что я не лохушка какая-то. Соображаю, что к чему.

– Чего, не нравится? – спрашивает он, пытаясь сдержать смешок.

– Просто мне всегда казалось, что цветы из «Ки-фуд» на Бродвее – только чтобы дарить пациентам клиники Викофф.

– Не для того покупал, понятное дело. Понюхать не собираешься? – спрашивает Уоррен.

Он типа как приоделся, рубашку напялил, но приоделся не так, как Дарий и Эйнсли. Гладко, но не без зазубрин: наглаженная рубашка, джинсы, почти новые кроссовки. Свежая стрижка подчеркивает ямочки на щеках.

Я нюхаю цветы и качаю головой.

– А тебе парень хоть раз дарил цветы? – спрашивает он.

В кармане у него все время гудит телефон, он его вытаскивает, чтобы угомонить. Я успеваю заметить на экране имя «Алана».

Смотрю на него.

– Ты много-то себе не воображай, Уоррен. Цветы – это, конечно, хорошо, но мы просто тусуемся.

Он смеется.

– Понял, Зизи с нашего квартала. Тогда пошли из квартала, потусуемся в другом месте.

– А давай лучше здесь останемся, – предлагаю я, глядя влево и вправо вдоль улицы – не идет ли мама.

– А тебе не влетит? – интересуется он.

– Влетит, если мы и дальше будем встречаться, а ты не познакомишься с моими родителями.

– Ага. Значит, мы встречаемся?

– Я в буквальном смысле – вот мы тут с тобой встретились. Сидим, разговариваем. Родители будут интересоваться, что это у меня за приятель завелся. А поскольку ты тоже местный, возможно, они знакомы с твоими родителями.

Он смеется.

– Сомневаюсь. Моя мама и твоя явно вращаются в разных кругах.

– А твой папа? – спрашиваю я.

– Папа не из здешних.

– Давай угадаю. Сидит? Ушел к другой? Или, наоборот, ты у него внебрачный?

– Гляжу, ты меня уже уложила в коробку и завернула в газетку. А в ней последний заголовок как раз про меня: «Чернокожий парнишка – без отца, мать малоимущая – сумел поступить в лучшую частную школу Нью-Йорка».

Я киваю:

– Типа того.

Мы оба смеемся, потому что понимаем этот тайный язык. Мы знаем много общих историй про эпические драки, соседские склоки, лучших футболистов и самые счастливые семьи. На прошлой прогулке он показал мне свою карту, куда ему переводят пособие, и сказал, что я первая девушка, с которой он поделился той частью своей жизни, насчет которой все сразу начнут мысленно докапываться: что там с ним сейчас и какое его ждет будущее.

– Да, – говорит Уоррен, указывая подбородком на другую сторону улицы, – я слышал, у твоей сестры с Эйнсли все серьезно.

Я решительно мотаю головой:

– Нет! Уже нет.

Он смеется.

– Я так и знал. Эти чуваки…

– Эти чуваки чего? Надеюсь, ты не собираешься сказать, что он слишком хорош для моей сестры?