– Ты разложила луковицы, повесила чеснок, посыпала перец?

– Да, я пыталась.

– Своди ее к врачу. И пусть она полежит в очень горячей воде. С солью.

Иногда ночное создание может забраться в человека, объяснила Элис, и, когда такое случается, надо обязательно положить под подушку плантан. Никакие другие способы не годятся. Сама Элис так делала, когда Мелисса в детстве ходила во сне. Элис заставляла Корнелиуса ездить за плантанами в Харлсден.

– Когда-нибудь у тебя будет дом получше, – сказала она. – Ванная должна быть наверху.

В машине по пути домой Риа рассказала Мелиссе, что ей приснился сон про дворец: она пошла в этот лес, к ней присоединилась еще какая-то девочка, и они вместе прошли через туннель и потом в лабиринт из живой изгороди, а потом катались на лодке по озеру.

– Было очень весело, – сообщила она. – В лабиринте мы никак не могли друг друга найти, а потом вдруг столкнулись – и она исчезла.

– Странный сон, – отозвалась Мелисса.

Врач заверил их, что со временем хромота пройдет – если только это действительно хромота. В кабинете хирурга Риа ходила просто прекрасно. Когда они вернулись домой, дочь снова стала хромать.

– Ты нарочно так делаешь? – спросила у нее Мелисса в коридоре.

– Что? – спросила Риа, и как раз в эту секунду Мелисса заметила на стене, сбоку от ступенек, еще одну волнистую черную линию, идущую вверх.

– Это не я, – сказала Риа, начиная плакать. – Перестань, мамочка, у меня из-за тебя сердце кровит.

Возле входной двери снова появился чеснок, на подоконниках в спальне – лук. Пошел в ход и «Викс»: им смазали подоконники, а также столбик перил под потолочным окном. Мазь слегка присыпали кайенским перцем. В конце июля в почтовом ящике оказалась квадратная открытка, адресованная Лили (без указания фамилии). Такая же пришла примерно в это время в прошлом году, сразу после появления Блейка на свет. Мелисса раскрыла ее. Поздравление с днем рождения – от бабушки, которая до сих пор не знала, что Лили здесь больше не живет.

Майклу об открытке Мелисса говорить не стала, просто сунула ее в книгу, зато показала ему на волнистые линии и попросила отнестись к ним серьезно.

– Говорю тебе, кто-то их рисует.

Майкл посмотрел. Он был все еще в костюме, весь потный, и мечтал спокойно выпить красного вина. Прихожая провоняла чесноком, и ему хотелось швырнуть этот чеснок Мелиссе в лицо. Всякий раз, когда он убирал половинки луковиц с подоконников, она клала их обратно, пока он был на работе. Теперь он пытался изобразить мало-мальски убедительное признание того малоправдоподобного и – да-да – безумного обстоятельства, что в их жилище происходит все больше сверхъестественных явлений.

– Я устал, – произнес он.

– Ну так что? – Казалось, она его не слышала. – Риа уверяет, что это не она.

– Значит, это Блейк.

– Но он же не дотянется. Ему всего год!

– А кто же тогда? Ты? Ты уверена, что не разрисовываешь стены, вместо того чтобы работать?

Он сказал это в шутку, но шутка получилась неудачная, потому что в настоящее время работа была для Мелиссы очень больной темой: недавно она отправила в Open последнюю колонку, а в Vogue ей отказали (не то чтобы она так уж жаждала получить эту работу, но отказ есть отказ). К тому же в школе были каникулы. В стране наступил период, когда миллионы маленьких людей бесконечно блуждают без цели, когда недели тянутся дольше, а дни внутри этих недель ползут медленнее, когда сентябрь стал милосердным миражом на далеком жестоком горизонте. Школа являла собой контейнер, в который можно поместить ребенка, чтобы его там учили и развлекали. А летние каникулы являли собой трясину, засасывающую мечты, жизни, личности и душевное равновесие родителей.

– Уверена, – ответила Мелисса без малейшего намека на смех или улыбку, а про себя думала: «Я знаю, кто это». Но она не стала говорить это вслух, потому что он тогда снова посмотрит на нее этим своим стирающим взглядом – и тогда она еще больше исчезнет.

– Может, пора вызывать охотников за привидениями, – предложил Майкл.

Но Мелиссу, которая жила внутри дома, а не снаружи, это не впечатлило.

– Почему тебе надо обязательно все обращать в шутку? Ты не можешь хоть к чему-нибудь относиться серьезно? Ты как ребенок. Знаешь, что я думаю? Я думаю, что проблема в нас. Мы и есть это привидение. Мы преследуем друг друга, как призраки. Нашего «мы» больше нет. Мне сегодня приснилось, как будто мы в лодке, я стою у руля, и мы переплываем Темзу. Я была как безумная. На мне было старое серое платье-мешок, я хохотала, как ведьма, а ты лежал на дне лодки, мертвый, совершенно мертвый. Это было чудовищно. Вот, значит, что мы друг с другом делаем? Ты умираешь, а я схожу с ума?

– Слушай, с меня хватит, – сказал Майкл. – Я все пытался сделать тебя счастливой, но ничего, похоже, не действует. Я сдаюсь. Ты непрошибаемая. Пит был прав. Он мне сказал в Испании, что не бывает женщины, которая навсегда, что такие вещи никогда не длятся долго, и я действительно думаю, что он прав.

– А Хейзел он это говорил?

– Откуда мне знать?

– Ну, ему следовало бы, – заметила Мелисса. – Она хочет за него замуж. Ему следовало бы дать себе труд сообщить ей, что он – неподходящий кандидат.

– Да, так же, как ты мне сообщила? Когда сказала, что не хочешь быть ничьей женой? Или ты этого не помнишь?

– Я была пьяная, – сказала она, отводя глаза. – Я не помню половины того, что в ту ночь говорила.

– Ты сказала, что «жена» – ужасное слово. И что ты никогда не выйдешь замуж. Каково мне такое слышать, как думаешь? Тебе не кажется, что это могло меня несколько задеть? Иногда я думаю, что у тебя нет никаких чувств, точка. Не только ко мне, а вообще ни к кому. Может, это и правда – тот сон, который тебе приснился. Может, с нами именно такое и происходит.

Мелисса уже отвернулась от него и теперь снова глядела на черную линию, прочерченную на стене. На прошлой неделе в супермаркете «Япония» она с Блейком зашла в отдел моющих средств, и он расплакался, потому что хотел вылезти из коляски, а она ему не разрешала, и ей хотелось заорать. И тут в другом конце прохода что-то само собой рухнуло на пол и разбилось, какие-то лампочки, – словно воплощая вопль Мелиссы.

– Нет ничего неодушевленного, – рассеянно промолвила она. – Все – живое.

– Вот как? Рад слышать, – отозвался Майкл, – потому что я-то себя совсем не чувствую живым.

Отчаянно желая наконец выпить вина, он улизнул на кухню и отвинтил крышку бутылки. Все это темное, лихорадочное лето он пил вот так, даже еще не сняв пиджак: точка, которую ставишь в конце рабочего дня, аперитив перед ужином. Как исступленно, как остро он жаждал заняться с ней любовью, подняться над всеми этими разногласиями и вернуться к тому, что по-настоящему важно. Однако ночь за ночью они спали в красной комнате как солдаты, отчужденно. Утро холодной белой рукой хватало их за одежду и поднимало на ноги – и оба были покрыты пылью. Плесень в платяных шкафах все утолщалась. Танцоры на стене тускнели. Ржавели металлические балки под половицами.

Однажды утром Майкл попытался достичь перемирия. Он перехватил Мелиссу, когда та выходила из душа. Она была вся мокрая, смуглая, блестящая, и бедро у нее было такое пышное, он просто не мог удержаться. Его любовь оставалась глубокой и широкой, она изнуряла его, разрушала, и, хотя он сознавал это, ему хотелось упорствовать, пока из него не вытечет последняя капля – пускай он и знал, последней капли нет, нет конца, нет выхода. Он сомкнул руки вокруг нее – темно-коричневые на карамельном фоне. Но в ответ она лишь чуть приобняла его. Похлопала по спине – дружелюбно, но отстраненно – и, судя по всему, особенно не возбудилась, а может быть, даже не ощутила отчаяния, с которым он прижимается к ее ноге. После этого ужасного, пустого мгновения она высвободилась и принялась вытираться полотенцем. Той океанской девушки уже не было. Она больше не надевала свои браслеты, свои кольца. Она пропала из поля зрения. В Египетском зале гибли мумии. В Римском крошились статуи. Вяли цветы у входа в Ассирийский зал. Арки Средневекового зала покрывались трещинами.

И Тхить Нят Хань ничем не сумел бы здесь помочь. Он велел пребывать в каждом мгновении, замечать цветы и мелких животных. Чувствовать успокаивающую надежность твоего дыхания, вход и выход, вдох и выдох. Все это казалось слишком примитивным и порой даже приводило в ярость, однажды во время дневной медитации Мелисса швырнула буддийскую книжку через всю комнату, попав прямо в картину с танцующими в сумерках, которая тут же яростно, с неожиданной силой рухнула вниз. Когда Мелисса вновь повесила картину на стену, та как-то скособочилась. Всякий раз, когда Мелисса пыталась ее выровнять, картина снова перекашивалась. Танцоры казались запертыми в своем индиговом пространстве, словно они тоже в ловушке, в тюрьме своего движения. Их руки выглядели напряженно-застывшими и имели странную форму, ступни были слишком короткими. Спустя какое-то время Мелисса оставила попытки выпрямить окружавший ее мир. Она смирилась: то, что обитает в их доме, хочет, чтобы все тут было кривым, перекошенным. Особенно Риа.

Девочка продолжала хромать. Одинокая белая перчатка на джексоновской руке, другая рука – белая и сухая. Иногда дочь что-то шептала себе под нос. Она стала неуклюжей. Однажды споткнулась в «Маленьких шалунах», упала и ушибла запястье. В парке, на игровом поле, в бассейне – везде, куда они ходили этим летом, чтобы выжить в его болоте, она двигалась той же скособоченной походкой. И хромота всегда усиливалась в ту минуту, когда они снова вступали в дом, где женщина, живущая в доме, поджидала Мелиссу в зеркале в прихожей, чтобы забрать, едва та в него посмотрится. Глаза этой женщины были жестче, губы – тоньше. Внутри она была гораздо напряженнее, радость стала для нее чужой страной, улыбка путешествовала по чужим краям. Мелисса отчаянно пыталась вернуться в собственное тело. Она ходила плавать и смотрела на небо сквозь щели потолочных жалюзи, она покачивалась в воде на спине и выходила из бассейна с ощущением невесомости, но слишком быстро возвращалась на землю. По вечерам она ходила гулять в одиночестве, не сообщая Майклу, куда направляется. Он представлял, как она джинсовой вспышкой просверкивает сквозь город, в сапогах с кисточками, с застенчивой властностью в походке. Она сходила в Тейт и снова посмотрела на картину «В волнах», чтобы понять, нельзя ли вернуться в себя этим путем. В другой раз она пошла на йогу у открытого бассейна в Брикстоне: сгущался вечер, они дышали по-йоговски, а преподаватель, сидя в позе лотоса, говорил негромко, еле слышно, о дороге к внутреннему покою. К тому, все еще живущему в ее тьме, все еще существующему, не уничтоженному, лишь иногда сотрясаемому мимолетными тревогами. Когда занятие кончилось, Мелисса вышла с этим внутренним покоем в парк. Она увидела траву, раскинувшуюся по холмам, и несколько робких звездочек в дымке пейзажа. Светились окна в многоквартирных домах. Брикстон погрузился в ночную синь. Она вприпрыжку спустилась по ступенькам на улицу, радуясь, что воссоединилась с собой, но войти в дом оказалось все равно что войти в пещеру. Словно повсюду, куда бы она ни пошла, ее поджидала все та же пещера, просто с разными входами.

В воскресенье вечером, после визита родителей Майкла (у него усталый вид, сказали они), он сидел на стуле перед двойными окнами и брил голову. Успев отвыкнуть, он попросил Мелиссу помочь: провести лезвием машинки от его шеи до темени, подровнять края, пройтись по упрямым участкам. Она встала очень близко, подняв над ним руки, однако на сей раз он не стал поглаживать сзади ее ноги. Она была напряженная, безмолвная. Он – неподвижный, сгорбленный. Она проехалась машинкой по его черепу, оставляя дорожки. Коричневые тропинки через черные поля. Форма его черепа. Он закрыл глаза. На упрямые волоски, прижимавшиеся к коже, она налегала сильнее – и при этом чувствовала, что ее все больше и больше что-то одолевает, что она становится иным существом. Майкл тоже это почувствовал.

– Осторожно, – сказал он.

– Прости, – ответила она. «Сильнее», – сказал голос внутри. Он был низкий и жестокий. Это была оборотная сторона печали, голос тьмы. И она нажала сильнее, а голос продолжал порабощать ее тело, и потом ее рука сама повернулась, и она порезала Майкла за ухом до крови.

– Твою мать! Осторожней! – Он хлопнул по уху ладонью.

– Прости. Машинка тупая, – отозвалась она. Половицы на втором этаже скрипнули. Несколько опилок беззвучно высыпалось из прорехи в кухонной стене.

* * *

В августе заболел и Блейк. Красные пятна на щеках, температура. Врач прописал ему домашний режим. Но в этом доме хвори были заразны. Мелисса, эта другая Мелисса, тоже все время оступалась, стала неуклюжей, как Риа, натыкалась на мебель, или же на нее что-то падало: крышка кастрюли – на ногу, семейная фотография – на голову, когда она вытирала пыль. Казалось, все эти предметы валятся сами собой, как сыплется пыль, – крошащиеся обломки определенности и надежности. Однажды, проснувшись утром, Мелисса обнаружила на лбу небольшую ссадину, которая затем потемнела, а позже превратилась в болячку. Мелисса не понимала, откуда та взялась. У ссадины не было причины. Кроме единственной: ночью, когда двери податливее, в ее тело попыталась вернуться настоящая Мелисса, и между ними произошла стычка.

На следующую ночь она не могла уснуть – опасалась очередной ссадины. Скорченный силуэт Майкла темнел спиной к ней, лицом к бамбуковым жалюзи. Чуть раньше Мелисса слышала, как он откручивает крышку бутылки, как стонут половицы под его ногами, когда он идет к кровати, пахнущий листерином, за которым пряталась тень вина. Половицы теперь вели себя так шумно, словно в них на старости лет вселился демон, и они впали в маразм. Мелисса вылезла из постели и постаралась неслышно выйти из комнаты. Над декоративным поручнем пролегла еще одна волнистая линия: на сей раз она тянулась от верхней части лестницы к комнате Риа. Когда Мелисса коснулась ее пальцем, чернота расплылась. А когда она толкнула дверь во вторую комнату и заглянула внутрь, то увидела, что Блейк, как всегда, лежит ничком, отвернув лицо к стене, но постель Риа возле окна пуста, а само окно распахнуто.

Мелисса спустилась по лестнице, мимо волнистых черных линий. Двойные окна безмолвно и бездвижно стояли в своих рамах, не шевелясь, не открываясь. Церковная арка по-прежнему висела под потолком, и пол цвета паприки лежал плоско, подчиняясь гравитации. Она ожидала встретить хаос, увидеть на заднем дворе под открытым окном темный комок – неподвижно лежащего ребенка. Но Риа там не было. Наконец Мелисса обнаружила дочь в ванной. Что-то шепча, девочка мыла руки. Она была в ночной рубашке – желтой, как у Лили.

– Что ты делаешь? – спросила другая Мелисса.

– Ой, привет, мам. Я ходила в туалет.

Голос был не совсем такой, как у Риа. Он был ниже.

– Я знаю, что это ты сделала, – сказала Мелисса, когда они поднялись по лестнице (Риа хромала: шаг, потом шажок помедленнее, еще шаг, потом шажок помедленнее). Мелисса боялась взяться за ее словно присыпанную пудрой руку, чтобы помочь ей. – Смотри, оно совсем свежее. Ты это сделала, только что.

– Это не я, мамочка, это не я! – уверяла девочка.

Мелисса позволила ей лечь в кровать, но целовать на ночь не стала. Перед тем как выйти из комнаты, она нашла коробку карандашей и фломастеров, забрала ее с собой и положила под собственную кровать. Утром она заставит дочь полежать в горячей соленой воде, как советовала Элис, а потом сходит купить плантанов, чтобы положить ей под подушку.

Но утром Риа не встала. Она не проснулась от традиционного поцелуя Майкла, уходившего на работу. Она не проснулась от кашля Блейка, проспала ранние сирены и завтрак. В десять утра Мелисса пошла наверх и прижалась ухом к двери. Они опять шептались. Шепот прекратился, едва она вошла. Стены Ренессансного зала дрожали. Полы Византийского зала тряслись.

Она лежала в постели, совершенно не сонная. Доисторические волосы разметались на подушке, вокруг лица. Мелисса опасалась слишком приближаться к ней, но, когда Риа улыбнулась и сказала «привет, мам», своим собственным голосом, она подошла и проверила губами температуру, как положено матери.

– Заболела? – спросила Мелисса.

Риа кивнула:

– Горло болит. – Лоб у нее был необычно горячий. – Наверное, от Блейка заразилась.

Она глядела на Мелиссу снизу вверх: эти глаза навыкате в лучах из сажи, эти невинные покрасневшие щеки.

– Можешь побыть со мной минутку? – попросила она.

– Ладно.

– Только длинную минутку.

– С кем ты сейчас шепталась? – Мелисса села на кровать рядом с ней, чувствуя облегчение. День выдался теплый, погожий. Солнце лилось в окно. Тонзиллит, это всего лишь тонзиллит, а Риа – просто Риа, ее необычная дочка, у которой выпадают одни зубы, вырастают другие, у которой есть воображаемая подружка или друг. – Это Коко? Я думала, вы больше не общаетесь. Она вернулась?

Риа лукаво улыбнулась и прикрыла рот простыней.

– Нет, – ответила она сквозь простыню, начиная смеяться. Ей хотелось сыграть в эту игру, когда Мелиссе нужно угадать, кто из ее многочисленных воображаемых приятелей находится в комнате.

– Ладно, – сказала Мелисса. – Это Джордж?

Риа, хихикая, помотала головой.

– Это Таффи Богул?

– Нет.

– Чарли Р.?

– Нет.

– Чарли К.?

– Нет.

– Шанарна.

– Нет, – засмеялась Риа.

– Ну, сдаюсь. – Мелисса подняла ладони. – Кто же это тогда?

– Ты знаешь кто.

Для значительности Риа высунула одну руку из-под одеяла, ту самую, с ушибленным запястьем, отчего кисть казалась больше, чем обычно. Голос тоже изменился, стал ниже, в нем зазвучали зловещие нотки.

– Кто? – Мелиссе снова стало страшно.

– Это Лили.

Мелисса встала, сделала шаг в сторону, прочь от этой кровати. Риа улыбалась, глядя на нее снизу вверх, словно не могла поверить, как это Мелисса не догадалась. Ее глаза по-прежнему были очень большими, но казались теперь другого цвета. В них появился серый оттенок пыли.

– Кто это – Лили? – медленно произнесла Мелисса.

Но Риа обычно ничего не рассказывала о своих друзьях. Только называла имена.

– Это она рисует линии?

Риа покачала головой и непреклонно сложила руки на груди.

– Она… сейчас тут? – спросила Мелисса.

В лице Риа что-то мелькнуло – что-то тревожное. Она бросила взгляд вправо, в сторону двери. Мелисса посмотрела туда.

– Она тут? Можешь мне рассказать. Я никому не скажу.

– Обещай, – прошептала Риа.

– Обещаю. – Они сцепили мизинцы.

Риа осторожно повернула голову вправо.

– Вон там. – Она по-прежнему говорила шепотом. – У двери. Она всегда стоит у двери.

Мелисса посмотрела, но ничего не увидела. Она, собственно, никогда не встречалась ни с одним из этих друзей Риа, но почему-то почти ожидала, что с этим встретится. Этот друг был особенный.

– На ней брушка, – добавила Риа.

– Брушка?.. Ты хочешь сказать – брошка?

– Ну да, брошка.

Чем пристальнее Мелисса всматривалась, тем явственнее различала кружок слабого сияния у двери, как раз на высоте ключицы девочки или чуть ниже. Ничего другого, что соединялось бы с ним, лишь это пятнышко свечения, висящее в воздухе.

– Можешь ей сказать, что я сегодня не хочу во дворец? – говорила Риа. – Там теперь уже не так хорошо, и я боюсь, что, если мы пойдем, я попадусь в поезд и не выберусь.

– В поезд? О чем ты? Не понимаю.

Голос звучал странно, как во сне. Мелисса подошла, чтобы снова потрогать ей лоб, но не донесла руку, вдруг испытав почти отвращение. От кожи Риа шел жар. Ей надо принять лекарства. Принять соленую ванну. Но чтобы принять лекарства, а уж тем более ванну, Риа придется пройти в эту дверь. Мелисса не хотела, чтобы Риа проходила в эту дверь, тогда Лили может проникнуть в Риа и совсем ее захватить – так же, как Бриджит захватила Мелиссу. Получалось, что можно сделать только одно: оставить ее здесь, пока Мелисса сходит за лекарствами. К тому же – она вспомнила – она оставила Блейка одного внизу на стульчике. Она бросилась бегом, дернув дверь на себя и широко растворив ее, чтобы выбраться из комнаты, не дотрагиваясь до брушки, до брошки (вблизи Мелисса не могла ее увидеть, что еще больше затрудняло дело).

Блейк ревел. Мелисса не знала, сколько он уже ревет. Лицо у него было мокрым от слез. Едва увидев мать, он заревел громче, возмущаясь, что она его игнорировала. Она выковырнула его из стульчика и отправилась к шкафчику с лекарствами за парацетамолом. По пути наверх Блейк стал вести рукой вдоль волнистой линии, и Мелисса слегка шлепнула его по этой руке, а когда они входили в комнату, она прикрыла его своим телом от сияния, которое снова стало видимым, едва она приблизилась к кровати Риа. Из шкатулки играла колыбельная: «Спи, малютка, крепко-крепко, мама купит тебе репку». Мелисса не помнила, чтобы включала музыку.

– Ты должна это прекратить, сейчас же, – сказала она девочке, лежащей на кровати. – Ты меня пугаешь. Тебе здесь не рады, понятно? Убирайся. Убирайся немедленно. Чтобы я могла спокойно ей дать лекарство.

Риа кашлянула и подняла голову. Она выпила две ложки парацетамола и снова опустила голову на подушку. Она не хотела есть. Она не хотела вставать, и Мелисса разрешила ей еще поспать, до середины дня, чувствуя облегчение – потому что ей больше не придется смотреть в эти пыльные глаза, слышать слишком низкие нотки в ее голосе. В три часа Риа спустилась вниз. Она съела кусочек тоста, немного сыра и четвертинку яблока, пока Мелисса наполняла ванну. Девочка решилась выйти наружу, в испепеляющую жару, но солнце пылало чересчур ярко, и скоро она пожелала вернуться к себе в комнату. Залезать в ванну она отказалась. Мелисса уступила, дала ей еще лекарства, она не знала, что еще делать, и боялась ее – как когда-то Бриджит боялась Лили. Ломая пальцы, она ждала возвращения Майкла, но даже в восемь его еще не было.

Начался дождь. А с ним – гром. Небеса разверзлись. Серебристые копья сверкали сквозь тучи, электризуя башни, ножами рассекая воздух. Все стало темно-серым. Через эту внезапную грозу, в какое-то послеполуночное время, Майкл брел развинченной от виски походкой через холм, мимо «Коббс-Корнер», вниз по торговой улице, ожидая, что дом встретит его спокойным и мирным, из второй комнаты будет доноситься нежное дыхание детей, из главной спальни – недоброе дыхание Мелиссы. Поэтому его встревожило, когда он застал ее в коридоре, в пеньюаре цвета капучино, с голыми плечами, с голой грудью, в полосе света из потолочного окна, с растрепанными, дикими волосы. Увидев ее такой, он захотел тут же схватить ее, устремиться к ней, чтобы лизать ее берега, взять ее в плен, всасывать ее, пожирать ее, заполнить ее всю и заставить ее взорваться в буре любви, окатив его тучей брызг, предаться ему, как когда-то. Но она сказала:

– Где ты шлялся, мать твою?

И он все равно улыбался, потому что не мог сдержаться, потому что она вызывала внутри его вихрь просто из-за того, что стояла вот так, потому что она до сих пор так на него действовала, даже сейчас, даже после всего, что было.

– Ходил выпить, – ответил он. Плечи у него промокли от дождя.

– Куда? С кем?

– С Дэмиэном, в Брикстоне. А у братьев Уайли была туса, так что потом мы к ним заглянули.

Она фыркнула с выражением негодования и отвращения.

– И ты мне даже не мог позвонить и сказать, где ты? Я тебе несколько часов пытаюсь дозвониться. Ты даже трубку не в состоянии взять?

– Телефон разрядился! – проорал он.

– А почему ты сам не позвонил? Тебе это даже в голову не пришло? Что ты за человек такой?

– Ладно, ладно, извини! – Майкл покачнулся, и она заметила, что губы у него стали дряблыми от выпитого. – Господи, пятница, вечер, я пошел поразвлечься. Мне что, теперь даже этого нельзя?

Она зацокала языком, в максимально высоком из доступных ей регистров, а ей доступны были очень высокие. За эти годы Мелисса сильно усовершенствовалась по части цоканья, успев перенять кое-какие ямайские приемы. От этого она казалась еще роднее. Туман виски окутывал ее всю, ее контуры, ее изгибы, ее линии. С тающим взглядом он двинулся к ней.

– Не надо так, – попросил он, затягивая ее в объятия. – Иди сюда, моя царица. Просто иди ко мне и скажи мне, что ты меня любишь.

Его руки были повсюду вокруг нее, – осьминог опутывал ее, пахло спиртным и химчисткой от костюма. Мелисса попыталась освободиться, но он был сильнее. Он сам толком не осознавал, как силен он в этот момент, с какой силой он применяет свою силу. Затопотали быки Ассирийского зала, львы в Альгамбрском зале заревели.

Она крикнула: «Да отстань ты от меня!» – и так толкнула Майкла, что он ее отпустил. Его охватила странная ярость, словно бы чужая, не принадлежавшая ему, ярость какой-то былой его ипостаси, той, которую так долго подавляли – и сама Мелиса, и жизнь по ее лекалам, и внешний мир. Майкл снова схватил ее.

– Тебе полагается быть моей женщиной, – сказал он. – Тебе полагается быть моей женой, забыла? Ты со мной играешь. Тебе полагается меня любить, ты это знаешь?

– Я не твоя женщина. Я ничья женщина.

Она крутанула его руку, отводя ее от себя, и побежала на кухню. Она не понимала, куда ей деваться. Этот дом был тюрьмой. Он был проклят. Мелисса не хотела идти наверх, потому что могли проснуться дети, и потому что там было ночное создание (которое на самом деле было Лили и проникало в Риа), и потому что она не могла вынести скрипа половиц. Она хотела выйти на улицу, но там шел дождь, а через заднюю дверь можно было попасть лишь на мерзкий бетонный квадрат, за которым – барьер изгороди и некуда бежать. Она была в западне. Майкл повсюду следовал за ней. Он твердил «прости», но она продолжала уходить от него. Потом Мелисса дошла до коридора, дальше идти было некуда, и она принялась всхлипывать.

– Слушай, Мел, – сказал он, протягивая к ней руку, – давай-ка просто…

– Не называй меня «Мел»! Ненавижу, когда ты меня зовешь «Мел»!

Она резко развернулась к нему. Он сухо ответил: «Ладно», подняв ладони. Потом повернулся и направился к винному шкафчику. Ему требовалась добавка. Он тоже хотел вырваться отсюда. Он нашел бокал и налил, с жалким, убитым лицом будущего старика. От выпивки у него уже начинало расти брюшко.

– Тебе не кажется, что ты уже достаточно принял? Ты пьян.

– Ну да, и у меня есть для этого все основания. Прихожу домой ко всему этому дерьму.

– Приходишь ко всему этому дерьму? Попробуй-ка побыть дома, со всем этим дерьмом. Ты хоть представляешь, с чем мне тут сегодня пришлось иметь дело? Ах да, не представляешь, ты же не брал трубку. Но если бы ты все-таки соизволил ответить по телефону, ты знал бы, что Риа тоже заболела. Заразилась от Блейка тонзиллитом. И вообще тут что-то… о господи, да послушай же меня, Майкл. Тут что-то ужасное творится. В этом доме обитает какое-то зло. Да, обитает. Обитает. Не надо говорить, что я болтаю ерунду, что я себя накручиваю. Потому что это не так. Я целыми днями тут, а ты – нет, так что ты не знаешь, что происходит. Я знаю только, что нам надо убраться отсюда. Необходимо. Я боюсь того, что с ней может случиться, если мы тут останемся. Что, если она и Блейка захватит?

– Кто? Кто захватит Блейка? – Он смотрел на нее с иронией – как врач на пациента, на котором поставил крест.

Мелисса прошептала:

– Лили.

Майкл чуть не рассмеялся, но все-таки сдержал себя – во всяком случае, изо всех сил постарался, но маленький кусочек смеха все-таки вырвался наружу. И не то чтобы Майклу происходящее казалось забавным, он просто не знал, как реагировать. Онемел, словно Мелисса ушла в какое-то иное измерение и они утратили общий язык. Взгляд его снова сделался спокойным, в нем проглянула былая доброта, которую она так в нем любила, но только жестче, настороженнее.

– Ладно, – произнес он непринужденным, рассудительным тоном, отодвигая бутылку на край столешницы. – Пойми меня правильно, хорошо? Мне кажется, с тобой что-то не то, Мел… извини – Мелисса… и тебе нужна помощь по этой части. У многих женщин бывает послеродовая депрессия. Обычное явление. Дэмиэн говорит, у Стефани такое было после того, как появилась Саммер. Это вполне реальная штука. Я о ней много читал в интернете. Такое может с кем угодно случиться… и даже с тобой, да. Она может вызывать болезненные иллюзии, нервные срывы. Я серьезно говорю. Тебе надо сходить к врачу. Это тревожно, что ты все говоришь и говоришь о…

Мелисса слушала, и горькая, злобная решимость овладела ее телом, заставила поджать губы, стиснула жилы в руках, в плечах. Ей хотелось сделать ему больно. Умалить его, унизить, отвергнуть, – как он сам только что поступил с ней.

– Ну что ж, спасибо, – процедила она. – Спасибо тебе огромное за твою заботу. Вот ты чем, значит, весь вечер занимался, да? Вы с Дэмиэном обсуждали своих полоумных женщин с послеродовой депрессией, которые не желают больше с вами трахаться? Ах ты бесчувственный, слепой ублюдок. Может, Дэмиэн еще что-нибудь предположил? Что-нибудь еще тебе открыл? Просветил тебя насчет того, как обращаться с этой женщиной? Как быть, когда в Парадизе проблемы? Не посоветовал тебе переспать с чужой женщиной? Как сделал он сам.

– Ты чего? Ты вообще о чем?

Мелисса воззрилась на него, ожидая, пока до него дойдет. Осознание проткнуло Майклу сердце насквозь. Оно вонзилось прямо в лезвие света у него на коже и подожгло его изнутри. Это была настоящая, физическая боль. Боль, разбившая ему сердце, разбившая его самого, он когда-то говорил об этом Перри, говорил, что эта женщина именно так и сделает. Давным-давно, в Монтего-Бей.

– Ты? – Казалось, он съеживается, произнося это слово, страшась его.

– Ну да, угадал. Я.

– С Дэмиэном? То есть как – ты… и Дэмиэн? – Он снова засмеялся, но очень коротко. За эти годы он отчасти перенял Мелиссину привычку смеяться в ответ на неприятные вести. Он вдруг резко осунулся, пиджак словно сделался ему велик и болтался, как на вешалке. – Ты что, шутишь?

– Нет, не шучу.

Мелисса почувствовала, как холод ползет по рукам, по грудной клетке. В нее прокрадывался страх – совсем иной, чем прежде. Она прошла мимо Майкла в гостиную, взяла с дивана плед, завернулась – отчасти, чтобы просто хоть на минуту отойти от него и не видеть это выражение его глаз, эту боль, невероятную боль, ее влажный блеск. Она не вернулась обратно на кухню, а так и осталась у обеденного стола, глядя на Майкла в дверной проем. Из тени.

– Когда? – спросил он.

Теперь она говорила тише:

– В Испании.

– В Испании? Когда в Испании? Когда мы все вместе там были?

Он хотел знать все, каждую мелочь, каждую подробность. Он заставил ее рассказать – про бассейн, понравилось ли ей, какие позы, сколько раз. Потом он взорвался и пнул ногой стену над мусорным ведром. Из прорехи в стене опять сыпануло опилками, прямо на пол цвета паприки. Очередной удар грома сотряс дом. Мартышки вопили в своем вольере. Попугаи верещали в своем домике. Мыши под ванной бешено наяривали на своих скрипочках.

– И он был там? – произнес Майкл. – Он был там сегодня вечером, выпивал со мной. Болтал со мной, как будто ничего не случилось?

– А что ты так злишься? – спросила Мелисса. – Ты сделал то же самое, забыл? Ты первый так поступил. И я ведь реагировала по-другому, верно?

– Ага, значит, вот почему ты это сделала? Чтобы со мной расквитаться?

– Нет!

– Тогда почему? Почему вообще именно с ним? Он мой друг. Как ты могла? Такое неуважение ко мне…

Мелисса снова слышала ту колыбельную, она доносилась сверху, стекала вниз по лестнице. «Спи, малютка, крепко-крепко, мама купит тебе репку. Если репка превратится в сена клок, мама купит золоченый перстенек. Если бронзовым вдруг станет золотой твой перстенек, мама зеркальце, малютка, принесет на твой порог…» Мелисса подняла взгляд на лестницу. Наверху скрипнула половица.

– Это было… я не… – Но она сбилась с мысли.

– Я тебе скажу, почему злюсь. Давай я тебе скажу, почему я так расстроился. – И пока он объяснял, слова леджендовской «Used To Love U» эхом отдавались у него в голове. – Потому что я тебя люблю. Вот почему. Слышишь? Во всяком случае, когда-то я тебя любил, теперь я уже не уверен. Так что – да, мне больно, что ты делилась своим телом с кем-то еще. Это был мой храм, мое святилище – мое, понятно? Я умирал, ожидая, чтобы ты меня впустила, а ты пошла с кем-то другим, с Дэмиэном, блин… А знаешь, почему мне приходится это тебе объяснять? Почему ты сама даже не можешь это сообразить, черт дери? Почему ты тогда не отреагировала так же, как сейчас я? Да потому, что ты меня не любишь. И никогда ведь не любила, так ведь? Теперь-то я вижу. Думаю, я это всегда знал, но боялся посмотреть правде в глаза. Я просто идиот. Просто сучий идиот…

Говоря, Майкл пятился, так что теперь его силуэт заполнял проем неудавшихся двойных дверей, его макушка почти касалась притолоки. По лицу его текли слезы, дрожащие губы скривились. Он весь поник, изнутри, словно сорванное растение, которое вянет в один неуловимый момент. Мелисса смотрела на Майкла, до краев полная сочувствия, сожалея, что рассказала ему. Лучше было бы не говорить. Для нее самой не имело никакого значения, что делает тело или кому оно принадлежит. Это была не любовь, а совсем другое. Любовь была дворцом, а тело – лишь одним из предметов внутри. Однако Майкл смотрел на это иначе. К своему несчастью. Как ему объяснить?

– Но я тебя люблю, – возразила она, хотя ей показалось, что говорит кто-то другой, а не ее истинное «я», пребывающее за пределами этих стен.

Он качал головой, не соглашаясь:

– Нет, не любишь. Ты не умеешь. Ты лгунья. Тебе всегда было мало одного меня. Я никогда не был тем, чего ты хочешь. Наверняка ты думаешь, что это самая большая ошибка в твоей жизни – то, что ты со мной…

– Нет, нет, это неправда…

– Ты думаешь, что тебе не повезло. Что я запер тебя в клетку, как твой папа запер тебя в клетку. Что я заставляю тебя жить такой примитивной и обыкновенной жизнью, какой живут все остальные. По-твоему, я хотел быть вот этим? По-твоему, я хотел…

– Майкл! Осторожно!

Позади него упала на пол Эрика Баду в рамке, пролетев совсем рядом с его затылком. Ее сверкающие небесно-голубые сапоги, ее воздетый кулак, ее сияющие дреды, – их стеклянный дом разбился, осколки сияния разлетелись по полу цвета паприки. Но Мелисса успела увидеть: перед тем как упасть, картина слегка качнулась, сначала в одну сторону, потом в другую, кривясь, как синие танцоры, – и только потом слетела с гвоздя под неким тайным нажимом сзади. Теперь то же самое делал Барак Обама: его спокойное и задумчивое лицо наклонилось в одну сторону, в другую, и потом – падение, взрыв осколков.

– Что тут творится? – спросил Майкл.

– Я же тебе говорила. Видишь? Это она. Она здесь, в доме, повсюду в доме. Я должна ее спасти. Помоги мне, Майкл, я одна не справлюсь.

Упавшее мусорное ведро покатилось по полу – само. Из стены вылетели еще опилки.

– Это ветер. Это просто ветер, – отозвался Майкл, закрывая окно. – Ты что, не слышишь, какая гроза?

– Пойдем со мной.

Мелисса молящим жестом протягивала ему руку, высунув ее из-под пледа, в который куталась. Она переступала с одной босой ноги на другую, не сходя с кухонного порога. Она уже полностью исчезла, та женщина, которой она некогда была, это светлое создание, это прелестное пламя. Майкл потерял ее, а что до этой женщины перед ним – он ее не знал.

Прямо у себя над головой Мелисса, эта другая Мелисса – она уже толком не знала, кто из них кто, – услышала, как половицы снова застонали, скрипя, выгибаясь, отражая чудовищное давление. Она приближалась. Она вела своей белой рукой по волнистой черной линии. Она спустилась по верхним трем ступенькам: шаг, другой, побыстрее, шаг, другой, побыстрее. Времени уже почти не оставалось. Мелисса кинулась к подножию лестницы, посмотрела вверх. Сейчас, сейчас она придет. Да, вот она, поворачивает на промежуточную площадку, идет этой ужасной кособокой походкой, замирает под потолочным окном, смотрит вниз, на них. Да, это она. Риа пропала почти полностью. Эти пудреные руки. Сияние брошки. Лицо слишком исхудалое, в нем никакого света, светится лишь брошь. Это она. И она такая бледная.

– О господи, – выдохнула Мелисса, прижимая плед к груди. Майкл уже стоял прямо за ее спиной.

– Папочка, – произнесла девочка слишком низким голосом. С чужим выговором: «Паупочка».

– Не прикасайся к ней. Это не Риа.

Девочка протянула к отцу одну белую руку и стала спускаться.

– Лили, стой! – крикнула Мелисса. Ей подумалось, что, если у нее хватит смелости обратиться к ней напрямую, с силой, с убежденностью, та послушается. Майкл повернулся к Мелиссе, разгоряченный от гнева и недоумения.

– Что-что? – спросил он.

– Она в нее вселилась. Это из-за нее она болеет!

– О чем ты вообще? Это же Риа. Это Риа, твоя дочь.

– Паупочка, – окликнула его Лили, – мне немного нездоровится…

– Убирайся, не трогай мою дочь! – Мелисса взлетела наверх, схватила Лили возле локтя, чувствуя омерзение при виде этой ужасной белой кисти, задергала, словно Лили была одеждой, которую нужно поскорее снять с Риа. Раздался плач, совсем близко, слишком низкий, призрачный плач. И более тихий и тоненький, младенческий плач – подальше.

– Эй! – закричал Майкл. Слишком поздно. Лили встряхнула Риа изнутри, пока Мелисса пыталась стянуть ее. И Риа споткнулась. Она кувырком покатилась по последним семи ступенькам, мимо волнистых черных линий по обеим сторонам, и рухнула отцу на руки, с пылающей жаром кожей, в мокрой от пота пижаме.

Все замерло от ужаса, даже гроза. Дом затаил дыхание.

– Погляди, что ты натворила, – произнес Майкл, с ненавистью глядя на Мелиссу.

И Мелисса увидела девочку, распростертую у подножия лестницы. Она дрожала. Лица не было видно. Сзади ее шея была как у Риа – мягкая, с темным пушком.

– О, – вскрикнула Мелисса, поймав себя взглядом в коридорном зеркале и не узнавая. Она увидела лишь то существо, которое ненавидел Майкл. Там, в стекле, она увидела картину из своего сна: они вдвоем в лодке, она бешено гребет, он лежит мертвый, и теперь она поняла: мертва была его любовь, а не тело. А значит, она, Мелисса, теперь одна – но лишенная себя самой. Ушедшей бесследно, безвозвратно. Она не знала, где находится, и поэтому не понимала, что делать.

Вокруг нее все пульсировало и дрожало. Листья спатифиллума, стоящего возле двойных окон, слегка подрагивали. Рамы окон вспучивались наружу. Изгиб церковной арки вибрировал. Черные крапинки деревьев, таящихся в искривленных половицах, поднимались вверх. Фотографии кумиров на стенах в коридоре скользили, плавились, утрачивали четкие очертания.

– Мне надо уйти, – сказала она, пятясь к парадной двери. – Мне надо уйти отсюда. Что-то… случилось со мной, я что-то потеряла… – Она подняла руки, посмотрела на них, словно изучая какой-то неведомый объект. – Мне надо уйти! – повторила она, и пульсация все больше расходилась вовне, становясь все более яростной, пульсация была под ней, над ней. На стене главной спальни опрокидывались танцоры. На танзанийской площади дергались птицы. На окнах рвались на части бамбуковые жалюзи. В игрушечном домике, снаружи, за пределами большого дома, лопались игрушки. На красной скамейке качался желтый медвежонок. Повсюду вокруг нее падала, дождем сеялась пыль. Мелисса распахнула настежь парадную дверь и выбежала на улицу, по-прежнему закутанная в плед, но босая, и когда она быстро пошла по мокрому тротуару, то почти не чувствовала воды под ногами. Она шла вниз по Парадайз-роу, в поисках своего дома, а потом шла обратно, в поисках самой себя, миновала многоквартирный дом, где у Паулины по-прежнему не горел свет, завернула за угол, откуда уже виднелась подсвеченная красным верхушка башни Хрустального дворца, – и там это биение стало сильнее, обрело могучие, древние черты; в Древнегреческом зале крошились скульптуры, в Мавританском зале трескалась плитка, растворялись фрески Ренессансного зала, выли львы, сидевшие в кружок посреди своей Альгамбры, топотали быки Ассирийского зала, отверзалась гробница из Бени-Хасана, валились колоссы из Абу-Симбела, стеклянно-железные арки расшатывались по своим стеклянно-железным краям, перекатывались головы древнегреческих статуй в траве, стонали динозавры, сделанные по старой науке, голосили мумии в Египетском зале, оглушительное эхо гремело на органной галерее, разлетались вдребезги огромные стекла центрального нефа…

Именно здесь, в центральном нефе, в ту холодную ноябрьскую ночь 1936 года начался последний пожар. Он занялся тихо, как часто начинаются пожары, с небольшого оранжевого огонька. Пламя промелькнуло по нефу в своем стремительном красном платье, охватив спирали и арки, росшие внутри вязы, хрустальные стены. Пламя отправилось в птичьи вольеры, выпуская их обитателей на свободу. Пали кандалы и валлийское золото, пылали индийский шелк и обелиски; пушки, кружево, бельгийский шифон – все кануло в геенну расплавленного стекла и железа. Языки огня были видны с другого берега Ла-Манша, и, когда пламя взметнулось особенно высоко, над ним показалась стая темных птиц, тех самых, они возносились вверх, все выше и выше, прочь, в относительную безопасность небес Камиля Писсарро.

14

Хуже всего

Кладбище в Хизер-Грин раскинулось во всю ширь зеленого холма на самом южном краю Лондона, поблизости от Элтема, Ли и тому подобных мест, где многие из нас никогда не бывали. Ряды скругленных надгробий сереют на фоне скругленного холма, цветы под ними оставлены на произвол капризов и крайностей погоды, сегодня по-предзимнему зябкой; осыпается пурпур и золото поздней октябрьской листвы, на пути к земле его подхватывает восточный ветер, доносящий издалека запах дровяного дымка – примету скорых холодов. Сквозь эти освобожденные янтарные листья идет Дэмиэн, взявший на работе отгул, в кроссовках и черной парке, с легкой порослью аккуратной щетины на подбородке, в поисках могилы, которая, согласно его карте, располагается в северо-западном углу некрополя, в третьем ряду, если считать сверху. Кажется, что похороны были целую жизнь назад, хотя прошел всего год. Дэмиэн не может вспомнить, в каком направлении двигался катафалк и где именно остановился, он помнит лишь, как гроб опустили в яму, как лопатами бросали на него землю, как много потребовалось земли, как глубоко погрузился гроб. Шагая, Дэмиэн вспоминает все это более отчетливо, он словно бы присутствует на церемонии впервые, на этот раз в полной мере. В руках у него цветы. И одна из деревянных фигурок, которые лежали в коробках в гараже: сутулый старик с прядками белых волос. Дэмиэн намеревается оставить ее здесь, с отцом, чтобы она менялась и распадалась, повинуясь превратностям климата.

Когда он добирается до места, до третьего ряда в северо-западном углу, он видит у изножья могилы женщину: она наклоняется, раскладывает цветы. Цветы – чудесные, в высшей степени яркие: оранжевые розы и ярко-желтая гипсофила, целая охапка. На женщине лиловое пальто и желтый шарф. Приближаясь, Дэмиэн начинает узнавать ее по движениям рук, по тому, как она переламывается в поясе, не сгибая ни спину, ни колени. Краски, которые она выбрала для своего цветочного приношения, – те же, что когда-то располагались на обеденном столе и в горшках на балконе. И ее пальто, главное – пальто: точно такого же лилового оттенка, как ее давний кардиган. Золото осенних листьев у ее ног – отсвет тех золотых пуговиц.

Она поворачивается и смотрит на него. Такое же лицо, по-прежнему сияющее, только стало старше.

– Джойс? – произносит он.

Она улыбается, распахивает руки и обнимает его так крепко, как давно не обнимали взрослые люди.

– Глядите-ка, ты совсем вырос, – говорит она каким-то отстраненным голосом, который отдается у него в глубине головы. – Ты теперь мужчина. И знаешь что? Все будет отлично. Просто отлично. Вот увидишь.

Он уселся рядом с ней, и они разговаривали, пока ее цветы не смешались с его цветами, пока золотые пуговицы не растаяли под ногами.

* * *

День подведения итогов. Он закончил писать. На сей раз пьесу – о том, как Майкл Джексон инсценировал собственную смерть, чтобы как следует вкусить славы. Возможно, с этой пьесой никогда ничего не получится – ну и ладно. Он все равно найдет способ. Он найдет свой путь. Из Хизер-Грин он дошел до станции метро «Блэкфрайерс» и доехал до набережной Виктории. Был уже вечер, на реку спустилась тьма. Отправляясь на Саут-Банк, Дэмиэн всегда выходил на «Набережной», а не на «Ватерлоо», чтобы пешком перейти реку, ощутить, каково это – быть ее частью, подобно ей, заключать в себе всю щедрость духа этого города, всю его историю, души всех его обитателей. Дэмиэн смотрел на серебро огней на ее вечно подвижной поверхности, чувствовал глубокое дыхание ее вод, катящихся к океану. Он впивал волшебное зрелище подсвеченных голубым деревьев вдоль южного берега – всегда праздничного, всегда устремленного к Рождеству. Всю стену Королевского фестивального зала покрывал сверкающий занавес белых огней, которые вспыхивали, ниспадая по диагонали. Толпы людей выпивали на верандах, бродили меж деревьев, ждали у карусели. Дэмиэн упивался ею, этой властью Лондона, которая позволяла вырваться из своего «я», хотя бы ненадолго, и окутывала тебя своей буйной жизнью и возбуждением.

Они с Майклом договорились встретиться у бюста Нельсона Манделы возле Королевского фестивального зала. Они не виделись с тех пор, как последний раз выпивали в «Сате»: Дэмиэн тогда жил, запертый в безумии своей писательской работы, почти каждый вечер погружая ступни в воду и оставляя лодыжки голыми. Он был счастлив, зачарован, безучастен почти ко всему, – несмотря на то, что мог вот-вот потерять работу, несмотря на требования Стефани, чтобы он спал внизу, пока они не решат, как действовать дальше. Он писал до поздней ночи, как в давние времена, курил на подъездной дорожке во время перерывов, чувствуя связь со звездами, когда поднимал на них взгляд, ощущая их утонченное одиночество. Когда все было готово, Дэмиэн скопировал текст на флешку и отправил самому себе по почте, чтобы киберпространство создало для пьесы подушку безопасности. Потом поднялся, вынул ноги из воды и отправился на пробежку. Доркинг во время этой пробежки казался совсем другим – зеленее, ярче. Дэмиэн даже обнаружил баскетбольную площадку в переулке близ одной из соседних улиц – и впоследствии начал ходить туда с детьми.

Майкл согласился на эту встречу с неохотой, что было вполне понятно. Однако Дэмиэн настоял: он жаждал хоть какого-то наказания. Но теперь, стоя здесь, на холоде, рядом с Манделой, он понятия не имел, что сказать Майклу, чего им ожидать от этой встречи, что они могли бы из нее извлечь. Возможно, стоило оставить все как есть. Постараться забыть, что прежде они были друзьями, но дело было в том, что Дэмиэн скучал по Майклу. Так что отчасти он действовал в собственных интересах, чтобы не только принести извинения, но и узнать, как у Майкла дела. И когда Дэмиэн увидел, как голова приятеля, увенчанная кепкой, постепенно появляется над лестницей, как она, сперва склоненная, поднимается, – первым неосознанным порывом Дэмиэна было тут же устремиться к нему, приветственно стукнуть его в плечо, выполнить дэп-ритуал. Он был так рад его видеть. Но ничего этого Дэмиэн не сделал. Он послушно ждал, пока установится тон встречи. Майкл, заметил Дэмиэн, выглядел очень стильно: на нем было плотное черное пальто и костюм, полноценный костюм, который Майкл носил уверенно, с ощущением силы. Они не стукнули друг друга в плечо, не обменялись рукопожатием.

– Ну чего, – произнес Майкл.

И Дэмиэн тоже ответил полувопросом:

– Ну как оно.

Оба не ответили, так что их приветственные фразы не нуждались в вопросительных знаках.

– Хорошо выглядишь, – сказал Дэмиэн, когда Майкл обратил к нему строгое застывшее лицо.

Два месяца назад Майклу хотелось уничтожить приятеля. Но теперь он ощущал лишь разобщенность и нелепую благодарность.

– Слежу за собой, – ответил он. – Много бегаю.

– Правда? Я вот тоже бегаю.

Майкл не ответил. Он пришел сюда не для трепа. Между ними повисло колючее молчание, а мимо брели люди – парами, тройками, группками, в своих легинсах и ковбойских сапогах, в своих смокингах, или обтягивающих джинсах, или в концертных нарядах – в зависимости от того, на какой этаж и в какое здание комплекса Саут-Банка они направлялись. Вокруг царила дружеская атмосфера, но Майкл с Дэмиэном не были ее частью, вряд ли они могли бы сейчас вместе выпить и уж точно не стали бы вместе есть. Майкл держался на расстоянии примерно метра от Дэмиэна, глядя не на него, а в сторону реки.

– Может, пройдемся или что-нибудь такое? – предложил Дэмиэн.

Они пошли в ногу, и походка Майкла пружинила теперь чуть меньше. Он двигался ближе к земле и по-прежнему ощущал холодок за плечами, отсутствие того, что вселяло уверенность. Мелисса больше не сопровождала его, куда бы он ни шел. Осталось лишь одно измерение. Майкл старался укрепить его, и эта встреча была некстати. Разве Ледженд отправлялся на прогулку с приятелем, наставив ему рога? Нет, ему не следовало приходить.

– Как дети? – спросил Дэмиэн, когда они дошли до подножия лестницы, повернули и двинулись в сторону берега. Казалось, это самая безопасная тема для начала разговора, но и она была слегка окрашена чувством вины.

– Нормально… с учетом всего, – ответил Майкл. – Правда, Риа переболела свиным гриппом, еще летом. Жуткая штука, напрочь ее вырубила.

– Ну и ну. Паршиво. Я слышал в новостях. И это правда как-то связано со свиньями?

– Ага, связано. Что-то такое насчет ферм.

– Блин, вот же фигня.

– И я, понятное дело, теперь не ем свинину.

Они дошли до книжного рынка и остановились: небольшая передышка. С реки поднимался холод. Мальчишки выписывали кренделя в скейт-парке под мостом, мимо медленно проплывали суда, внутри которых веселились люди. Если пройти подальше вдоль линии голубых деревьев, обнаружишь тихое местечко с несколькими ресторанами и барами, в глубине улочки. В конце концов приятели набрели на него. Майкл сообщил, что оставил Парадиз и теперь живет в квартире неподалеку, в «апартаментах», как он выразился. Он с детьми по выходным, Мелисса – в будни. Она тоже скоро переезжает.

– Прости. Мне очень, очень жаль, – проговорил Дэмиэн. – Я не хотел, чтобы это случилось, честно. Ты должен это знать. Я был в полном раздрае.

– Ладно тебе, мы все в раздрае. Хочешь попросить прощения? Поздно спохватился. Сейчас это уже неважно.

– Но это все совершенно неправильно. Вы с ней должны быть вместе.

– Почему? – сердито спросил Майкл.

– Потому что вы подходите друг другу.

– Мы уже давно не подходим друг другу.

– Она любит тебя.

Майкл бросил на него свирепо-снисходительный взгляд, синеватый из-за отблесков деревьев, и Дэмиэн почувствовал, что раздавлен. Отсюда никогда не перебраться на другой берег. Они не смогут. Вода слишком глубока.

– И вообще, знаешь, дело не в тебе, – сказал Майкл наконец. – Причина была не в том. Ты просто стал деталью в машине нашего разрыва, нам надо было порвать. Когда это наконец произошло, оказалось не так уж и страшно. Тебе кажется, что весь мир вокруг тебя рухнет, но ничего такого не происходит. Ты снова способен ясно себя увидеть. И понимаешь, что как раз этот страх был хуже всего.

Они все-таки выпили вместе, потому что обоим хотелось пить, в одном из баров на этой тихой улочке. Это будет последний раз, и они разговаривали о всяких посторонних вещах, – сколько смогли выдержать.

* * *

Возвращаясь на поезде домой, Дэмиэн размышлял об этом, о способности ясно себя видеть, о страхе, который хуже всего. Где-то в глубине души он даже не завидовал, а наблюдал, впитывал. Майкл и Мелисса совершили этот разрушительный шаг. Собрали чемоданы. Условились о расписании встреч с детьми. Перекроили весь быт. Сколько раз Дэмиэн рисовал себе, какой будет его жизнь, как будет ощущаться в «апартаментах» на одного, на какой-нибудь узенькой лондонской улочке. Но осуществить это на практике было совсем другое дело, и теперь он понимал, что лишен такого рода храбрости. Он был из оседлых, из тех, кто остается. Может, в нем меньше задора, меньше стремления к приключениям. А этот трудный, более славный, более тяжелый путь – он для других, для тех, у кого внутри достаточно света, чтобы вынести потерю какой-то его части. Или так ему просто казалось – здесь, по эту сторону воды.

Когда он пришел домой, Стефани сидела за обеденным столом, составляя ежегодный коллаж из семейных фотографий. Собирала все свои любимые снимки: праздники, прогулки в парке, школьные спектакли и другие моменты, которые ей хотелось вспомнить. Раскладывала все это на столе. Изучала яркие мгновения их жизни, выискивая должный порядок, симметрию любви. Потом медленно и осторожно отбирала снимки, с особым смыслом располагала их на картонной доске и приклеивала только тогда, когда каждая фотография была точно на своем месте и взаимодействовала с соседними, а вся доска в целом превращалась в вечный гимн их семьи. Когда все было готово, Стефани помещала коллаж в рамку и отыскивала для него место: один такой уже висел на кухне, в латунной рамке с завитушками, два – над лестницей, еще один – в коридоре и по одному в каждой спальне. Так их жизни оказывались зафиксированы в мгновениях порядка и баланса. Всякий хаос и недовольство удавалось свести к точке спокойствия и неподвижности. Это внушало надежду на будущий год, на то, что все так и будет продолжаться.

Она не подняла взгляд, когда Дэмиэн вошел в комнату. Закончив пьесу, он пытался как-то заново обрести Стефани – говорить с ней, иногда обнимать, присутствовать по-настоящему, снова участвовать в жизни детей. Но в ней еще оставалась некая холодность. В доме пахло теплой, недавно приготовленной едой: лазаньей, помидорами. Обычно Стефани делала коллаж в декабре, в дни между Рождеством и Новым годом.

– Рановато ты, – заметил Дэмиэн.

– Знаю. Просто захотелось.

В качестве центрального элемента была выбрана фотография детей, снятая весной в Стоунхендже.

– Не помню эту. – Дэмиэн подошел поближе, заглянул Стефани через плечо.

– Тебя там не было, – ответила она. – Мы в то утро поругались возле дома, помнишь? Так что я повезла их одна. Мы там, кстати, замечательно провели время.

Дэмиэн тоже уселся за стол, и она спросила про Майкла. Дэмиэн рассказал. Он больше не хотел ни о чем лгать. Он собирался рассказать обо всем, что ей следует знать, потому что она сильная и добрая. Она была вратами в мирную страну. Дэмиэн ощущал это, идя к дому, идя по дорожке к двери, открывая дверь. Она была – дом, то место, где ты останавливаешься, чтобы просто быть.

– Они расстались? Но почему?

Как ей объяснить? Тот снег в феврале, черное лавровое дерево, сигареты, а потом ночь в Андалусии, огромное разочарование, воздушный шар опускается, тонет, обращается в ничто.

– В машине их разрыва была одна деталь… И этой деталью… как мне кажется…

Стефани смотрела на него, и в ее глазах было что-то такое – смесь радости и беспокойства, всплеск гордости, чувства собственной правоты. Она не дала ему договорить:

– Они пытаются все уладить? Это необходимо, ради детей.

И она вспомнила о листовках семейных психотерапевтов, которые подобрала в январе вместе с листовками терапевтов по работе с утратой. Показывать их мужу Стефани не стала. Ей тогда не хотелось этого делать, эти листки казались бесполезными, нагоняли тоску, но все-таки на всякий случай она сохранила их. Стефани покосилась на комод, пытаясь припомнить, в каком ящике они лежат. Потом ее взгляд снова обратился к фотографиям на столе: теперь она смотрела на них по-новому.

– Вот зачем люди женятся, – произнесла она. – Когда вы женаты, уйти труднее. Вы повязаны друг с дружкой.

– Значит, так ты на это смотришь?

– А ты разве не так?

– Нет.

Дэмиэн взял один из снимков. На нем они были вдвоем, еще до свадьбы. Снято в Лондоне – в Камдене, близ канала.

– Ну и старье, – заметил он. – Смотри, как мы молодо выглядим.

– Ну, мне не удалось найти наши с тобой совместные фотографии поновее. В этом году таких, разумеется, нет. Если только у тебя в телефоне. В своем я не нашла.

– Это был трудный год.

– Думаешь?

Они стали составлять коллаж вместе, и был момент, когда Стефани подняла взгляд, посмотрела в сад и под столом положила руку себе на живот. Ей хотелось кое-что сказать. Правда, срок был еще ранний и вообще-то она собиралась повременить, но, возможно, сейчас как раз подходящее время. Она уже решила, что все будет в порядке – с ним ли, без него ли.

– Что такое? – спросил Дэмиэн, заметив, что она изучающе глядит на него.

Ее взгляд потеплел. Она улыбнулась, но снова опустила глаза. В другой раз. Скоро. Пусть эта жизнь немного подрастет – независимо от того, что там снаружи.

– А у тебя есть фотография с отцом? – спросила она.

Позже, когда она вставала из-за стола, зацепилась за ножку стула. Он подошел к ней, чтобы помочь, ощутил аромат ее ярких волос. В этот миг она казалась такой красивой.

15

По ту сторону реки

Через реку – на север. Реку, которая течет сквозь сердце города. Реку столетий, реку черных и белых историй. Путь с юга. Через реку, что разделяет разделенное. Переехать реку в красной «тойоте», навстречу шпилям Парламента, оставив позади огромный медленный Лондонский глаз, который едва движется, когда сидишь внутри его. Реку с тихими арками мостов, с трепетом воды под ними; деревьями на набережной за твоей спиной и птицами, воспаряющими ввысь.

Вперед – к Виктории, вдоль высокой стены Букингемского дворца, к реву Гайд-парк-Корнер, к дорогущему уголку Найтсбриджа, мимо, съехать с кругового перекрестка, по Парк-лейн, на север. Мелисса ехала проведать мать. Дети сидели сзади, Блейк слева, Риа справа. На пассажирском сиденье лежал пакет с фруктами (манго, яблоки, дыня) и охапка розовых роз (Элис любила розовое). Мелисса свернула на Норт-Кэрридж-драйв близ Мраморной арки, и они помчались мимо Гайд-парка, мимо дикой травы и воскресных бегунов, вдалеке виднелось озеро Серпентайн, а вокруг него – призраки летних роллеров, выводивших дуги вокруг столбиков. Теперь на лужайках и дорожках блестело холодное декабрьское солнце. Деревья избавились от надоевших им афропричесок, сбросили кудряшки, остались лишь корни, коричневые и нагие среди аскетичной зимы. Дальше путь лежал через забитый транспортом Бейсуотер, на северо-запад, к Килберну, где поджидала Элис в своей розовой квартире, в своей домашней шапочке и дашики, в кардигане и тапочках, и спросила: «Это ты?» – когда Мелисса позвонила в домофон, и спустилась вниз открыть дверь, стискивая в пальцах свою трость. Вот и она, морщинистая женщина в чужой стране, и в то же время в родном доме для своих детей, когда они больше всего в нем нуждаются.

Сюда-то и пришла Мелисса, когда все стекла осыпались и сфинкс лишился носа. Она явилась одна, с чемоданом, и прожила тут неделю. Вот куда ты приходишь, когда ты заблудился, когда чувствуешь, что никогда не найдешь нужное тебе место. Ты отправляешься в изначальное место, в изначальную страну, к этим тюлевым занавескам и особенной еде, к этой надежной и гостеприимно распахнутой двери. Ты ложишься. Ешь. Слушаешь Элис. И ты знаешь, что этот дом не рухнет. Этот дом надежен и крепок, он выстроен из кирпича, и волк не придет и не сдует его.

– Ты постриглась! – воскликнула Элис. – Зачем ты постриглась? Получилось слишком коротко!

– Ну, не так уж коротко, – возразила Мелисса, касаясь затылка.

Было правда коротко. Недавно она зашла в парикмахерскую и обкорнала свою афро. Теперь она приглаживала волосы гелем, что придавало ей мальчишеский вид в духе 1920-х: новая прическа, новая она, с проседью. Кроме того, на прошлой неделе она прошлась с Хейзел по магазинам на Карнаби-стрит, ныряя в наряды, снова ощущая и жизнь, и текстуру. Она купила там пончо, в котором сегодня и приехала.

– Очень мило выглядишь. – Элис улыбнулась, хотя терпеть не могла, когда остригают афро-кудри, особенно хорошие, в то время как другие бьются, чтобы так их завить. – А почему не закрасила седину?

– Она мне нравится.