– Это все из-за меня, – сказала я. – Прости.

– Ничего. – Кончиками пальцев он ласково коснулся моей руки. – Если ты правда хочешь связаться с родителями, то… не мое это дело, так? Я вот к чему: все мы неспроста решили забыть о прошлом. И не я один. Раф… ну, ты слышала, как он с отцом разговаривает.

Я кивнула:

– Папаша у него урод.

Тяжело дыша, я просыпаюсь в своей постели, раскрасневшаяся, возбужденная и желающая его. Между ног влажно пульсирует, отчего мягкие льняные простыни кажутся грубыми на моей чувствительной коже. Он мне приснился. Моя рука все еще чувствует размер его твердого члена, его вес, обхват.

– Рафу, сколько я его знаю, поют по телефону одну и ту же песню: ты жалкий, никчемный, перед друзьями меня позоришь! Сдается мне, его с детства шпыняли. Отец его невзлюбил чуть ли не с рождения – знаешь, так бывает иногда. Он мечтал, что у него родится здоровый олух, будет в регби играть, лапать секретаршу, блевать возле ночных клубов, – а родился Раф. Вот он и отравил Рафу жизнь. Ты его не видела на первом курсе: тощий, ершистый, обидчивый донельзя; слово ему скажешь – башку снесет! Мне он даже поначалу не очень-то нравился. Терпел его из любви к Дэниэлу и Эбби, а они говорили, он парень что надо.

— Боже милостивый, — бормочу я, вытирая дрожащей рукой влажный лоб.

– Он и сейчас тощий, – заметила я. – И ершистый. Если он не в духе, лучше держаться подальше.

Я в самом деле дрочила Мейкону Сэйнту в ванне. И это было великолепно, потрясающе и жарко, как в аду. Его оргазм был самым сексуальным, что я когда-либо видела. С логической точки зрения я рада, что попросила не торопиться. С физической? Я хочу трахнуть его до беспамятства.

Джастин покачал головой.

Щеки горят, я долго принимаю прохладный душ, а затем наливаю стакан сока из мини-бара, установленного в моей комнате. За окном раннее утро, еще не расцвело. Часть меня хочет пойти к Мейкону, сказать ему… что? Хочешь меня? Могу ли я снова потрогать твой член? Так, хватит.

Меня забавляет моя безумная потребность. Соблюдай приличия, Делайла. Хоть немного.

– Да нет, сейчас он в миллион раз спокойней, чем был. А все потому, что о своей жуткой семейке больше не думает, а если и думает, то реже. А Дэниэл… он при тебе вспоминал хоть раз детство?

Я покачала головой.

Тем не менее я счастлива. И слегка смущаюсь при мысли встретиться с ним лицом к лицу. Ведь я дрочила Мейкону Сэйнту. Мейкону Сэйнту. Мир и вправду перевернулся с ног на голову. Бабочки воюют в моем животе, а пальцы дрожат от предвкушения.

– И при мне тоже нет. Знаю, что родители у него умерли, но не знаю, когда, от чего и что с ним было потом – где он жил, с кем и все такое. Мы с Эбби как-то вечером напились до чертиков и стали придумывать, какое у него могло быть детство: Дэниэл – маугли-хомячий выкормыш или рос в стамбульском борделе, а может, родители его – цэрэушники и попали в лапы КГБ, а Дэниэл спрятался в стиральной машине и спасся… Смех смехом, но ведь не могло его детство быть счастливым, раз это тайна за семью печатями, верно? Ты тоже тот еще конспиратор… – Джастин стрельнул на меня глазами. – Но я хотя бы знаю, что ты болела ветрянкой, училась ездить верхом. А про Дэниэла ничего такого не знаю. Ничего.

Напевая «Where Is My Mind?» певицы Pixies, я наблюдаю, как солнце встает над Тихим океаном. Я почти полностью расслабилась, когда звонит мой телефон.

Только бы не пришлось показывать искусство верховой езды!

Представляя Мейкона на другом конце провода, придумавшего какую-то новую чертовщину, дабы соблазнить меня, я отвечаю, не глядя на экран.

— Что на этот раз?

– И наконец, Эбби, – продолжал Джастин. – Эбби тебе рассказывала когда-нибудь про мать?

– Урывками, – ответила я. – В общих чертах.

Дразню, зная, что он поймет. Но наступает затянувшееся молчание, затем раздается мягкий женский смех.

– На самом деле все еще хуже. Я ее мать видел – курсе на третьем, тебя еще не было. Сидели мы как-то вечером у Эбби, и тут пришла ее мать, стала в дверь ломиться. Она была… В общем, страсть божья! Одета, как… не знаю, то ли она и впрямь проститутка, то ли… Явно под кайфом, и все орала на Эбби, но я мало что разобрал. Эбби ей что-то сунула в руку – наверняка деньги, а ты знаешь, ей вечно самой не хватает, – и выставила за дверь. Она бледная была как мертвец, наша Эбби, я думал, в обморок хлопнется. – Джастин глянул на меня с тревогой, сдвинул на нос очки. – Не говори ей, что я тебе рассказал.

— А я-то думала, ты будешь рада меня услышать.

– Конечно.

Весь мой мир с визгом останавливается.

– Эбби с тех пор об этом ни слова, вряд ли ей захочется вспоминать. Вот что я сказать хотел. Я уверен, ты тоже неспроста согласилась о прошлом не говорить. Может, теперь все по-другому, не знаю, но… помни, тебе надо беречься, пока. Просто подумай, прежде чем сделать непоправимое. И если все-таки решишь связаться с родителями, ребятам лучше не говори. Им… им будет больно.

— Сэм?

Я посмотрела на него вопросительно:

Поверить в это не могу. Бросаю взгляд на дверь спальни, сердце изо всех сил пытается вырваться из груди. Часть меня хочется побежать к Мейкону и сказать, что Сэм звонит. Но тогда она может повесить трубку, а он, скорее всего, разозлится.

– Ты так думаешь?

– Ну конечно. Мы… – Он все возился с пищевой пленкой, на щеках проступил легкий румянец. – Знаешь ведь, мы тебя любим. Мы теперь твоя семья. Все мы друг другу семья – это, наверное, неправильно, но ты понимаешь…

— Единственная и неповторимая. — Ее голос полон напускной бравады.

Я наклонилась, поцеловала его в щеку.

Я сжимаю зубы.

– Конечно, – сказала я. – Прекрасно понимаю.

— Где ты? Где ты была? Какого черта творишь, Сэм?

— Воу. — Она натянуто и раздраженно смеется. — Я звоню не для того, чтобы меня допрашивали.

У Джастина пискнул телефон.

— Тебе следовало этого ожидать, — парирую я. — Так что выкладывай!

– Наверное, Раф. – Он выудил телефон из кармана. – Ну да, спрашивает, где мы.

Сэм протяжно вздыхает.

— Я знаю. Знаю, ладно. Я дрянь и поступила плохо.

Близоруко щурясь, он стал набирать Рафу ответ, а свободную руку положил мне на плечо.

— Плохо? Мейкон мог умереть. Это куда хуже, Сэм.

– Просто подумай хорошо, – сказал он. – И поешь наконец.

— Эй! Я не знала, что та дамочка была чокнутой фанаткой. Она сказала, что из прессы и всего лишь хочет сделать пару хороших снимков.



— И по-твоему это нормально? Продать его прессе?

– Вижу, ты играла в “угадай, кто папаша”, – сказал в тот вечер Фрэнк. Он что-то жевал – наверное, бургер, слышно было, как шуршит обертка. – Минус Джастин, сразу по нескольким причинам. Делаем ставки: Малыш Дэнни или Красавчик Раф?

Бывают моменты, когда мне трудно поверить, что мы выросли в одной семье. Как так получилось, что я больше похоже на родителей, чем их кровная дочь Сэм? Это странно.

— Ох, прекрати, Ди. Мейкон знаменит. Попадать под объектив камеры — часть его работы. Они предложили хорошие деньги за то, с чем ему все равно пришлось бы иметь дело. — Она делает паузу и говорит со всей своей изящной застенчивостью: — По крайне мере, все должно было быть так.

— Ну, все получилось иначе. И как только ты поняла, как сильно облажалась, то сбежала, вместо того чтобы разбираться с последствиями.

– Или ни тот ни другой, – ответила я.

— Я никогда не говорила, что я идеальна, — угрюмо говорит сестра. — Я знаю, что я идиотка. Ладно?

До укрытия мне оставалось полпути – Фрэнку я позвонила, как только вышла за калитку, не в силах ждать и нескольких минут, хотелось поскорей услышать, есть ли у него что-нибудь новенькое про Лекси.

— А часы? — мое сердце бешено колотится.

– Убийца ее знал, но неизвестно, насколько близко. И я не это хотела выяснить. Меня интересовало, почему прошлое у них под запретом, что они скрывают.

— Мне нужны были деньги. Я запаниковала. — Конечно. Верно. Отлично.

– А насобирала слезливых историй, на целый роман хватит. Наверняка с их прошлым что-то нечисто, но мы и так знали, что они странная компания. Это не новость.

Я делаю глубокий вдох, но это не помогает. Мне хочется задушить ее. Медленно.

— Ты должна вернуться.

– Хм… – День не пропал зря, только я еще не придумала, как применить новые знания. – Буду искать дальше.

— Знаю, — недовольно произносит она.

– Не задался денек, как ни посмотри, – сказал Фрэнк с набитым ртом. – Я пытался про нашу девочку узнать – и ничего. Ты, наверное, обратила внимание, что в ее истории имеется пробел в полтора года. С конца 2000-го она уже не Мэй-Рут, но всплывает как Лекси только в начале 2002-го. Вот стараюсь проследить, где и кем она была в промежутке. Вряд ли она вернулась домой, где бы ни был ее дом, но исключить такую возможность нельзя, однако даже если не возвращалась, где-нибудь да засветилась.

— И верни часы. Прошу тебя, скажи, что часы его мамы все еще у тебя.

— Они у меня. Я не смогла… не продала их, все в порядке. — Ее раздраженный тон бесит. — Я скоро вернусь и все исправлю.

– Я бы начала с Европы, – сказала я. – После одиннадцатого сентября 2001-го правила безопасности в аэропортах ужесточились, она бы не улетела из Штатов в Ирландию с фальшивым паспортом. Атлантику она пересекла до этого.

Почему-то я в этом сомневаюсь.

– Да, только не знаю, какое имя искать. Нигде нет упоминания о том, чтобы Мэй-Рут Тибодо подавала заявление на паспорт. Думаю, она снова стала жить под своим именем или взяла себе в Нью-Йорке новое, с новым паспортом вылетела из Джей-Эф-Кей, а потом опять сменила имя…

— Скоро? Где ты?

На секунду она замолкает.

“Джей-Эф-Кей”… Фрэнк все говорил, а я замерла посреди тропы, будто ходить разучилась, в голове пронеслась огненной вспышкой загадочная страница Лексиного дневника. “ШДГ 59…” В аэропорту Шарль де Голль я приземлялась больше десятка раз, когда навещала в каникулы французскую родню, а пятьдесят девять фунтов – вполне подходящая цена для билета в один конец. “АМС”: не Абигаль Мэри Стоун, а Амстердам, Схипхол. “ЛХР”: Лондон, Хитроу. Остальное я не помнила, но наверняка это тоже коды аэропортов. Лекси сравнивала цены на билеты.

— Перестань спрашивать, Ди. Я не собираюсь тебе рассказывать. И я звоню не поэтому.

Если бы она решилась на аборт, то полетела бы в Англию, а не в Амстердам или Париж. И цена на билет была бы туда и обратно, а не в один конец. Она снова замышляла побег – стояла на краю своей судьбы, готовясь окунуться в безбрежный океан новой жизни.

— Что? — Мне хочется рассмеяться, но это совсем не смешно. — Тогда какого черта ты позвонила?

Почему?

— Ты сказала, что живешь с Мейконом.

В последние недели ее жизни случились три важные перемены. Она узнала, что беременна, объявился Н, и, наконец, она задумалась о побеге. В совпадения я не верю. Неважно, в каком порядке произошли события, но одно повлекло за собой другие. Закономерность явно прослеживается, мучительно близко – мелькнет и вновь исчезнет, не успеваешь нащупать.


Не думай о нем голом в ванной.


— Потому что так и есть. Я отрабатываю твой долг.

Вплоть до того вечера я не очень-то верила в таинственного незнакомца, о котором говорил Фрэнк. Лишь немногие готовы потратить жизнь на охоту по всему свету за девушкой, которая им чем-то насолила. Есть у Фрэнка черта – из двух версий он всегда выберет ту, что интересней, а не ту, что правдоподобней, ну а для меня эта версия где-то между чистой случайностью и голливудской мелодрамой. Но раз для Лекси это уже третий побег, значит, что-то неумолимое ворвалось в ее жизнь и разрушило ее безвозвратно. У меня сердце защемило от жалости к ней.


Не думай о проклятой ванне!


– Эй! Кэсси, ты тут?

Сэм шумно втягивает воздух.

– Да, – отозвалась я. – Фрэнк, можешь мне помочь? Мне нужно знать, не случилось ли чего необычного с Мэй-Рут примерно за месяц до того, как она исчезла, – возьмем на всякий случай два месяца, с запасом.

— Какого черта, Ди?

Бегство от Н? Бегство с Н, чтобы начать новую жизнь – он, она и ребенок?

— Что ты имеешь в виду под «какого черта»? Я же сказала, что исправляю то, что ты натворила. А о чем по-твоему я говорила? — Из меня вылетает безрадостный смешок. — Что я верну ему часы за триста тысяч долларов? Господи, даже если бы у меня были такие деньги, ты правда думаешь, что я оплатила бы твою кражу? — мой голос поднялся на несколько октав, и я задыхаюсь.

– Плохо ты обо мне думаешь, детка. Все уже сделано. Ни незваных гостей, ни подозрительных звонков, ни с кем не ссорилась, вела себя как обычно.

Голос Сэм такой же резкий.

– Я не о том. Мне нужны любые события из жизни, какие угодно. Вдруг она сменила работу или парня, переехала, заболела, пошла на курсы. Не всякие страшилки, а просто жизнь.

— Я и не думала, что ты бы заплатила ему. Я думала… черт подери, Ди. Я думала ты сделаешь, как и всегда, и урезонишь его. Заставишь отступить.

Фрэнк поразмыслил, жуя свой бургер или что у него там.

Боже милостивый, я пыталась. И она знала, что я так и поступлю. Чувствую себя полной дурой.

– А что? – спросил он наконец. – Если о чем-то еще просить моего другана из ФБР, нужно ему объяснить зачем.

— Он не желал разговаривать об этом, — шиплю я. — Он собирался звонить в полицию. Я должна была оградить маму от переживаний. Ты же знаешь, что у нее слабое сердце!

– Придумай что-нибудь. Не знаю зачем. Чутье, и все тут.

Сэм ругается себе под нос, затем говорит более спокойно.

— Я не подумала об этом. Но ты права. Мама бы не пережила этого. — Кажется, ей немного жаль. Немного.

– Ладно, – согласился Фрэнк. Из трубки долетали подозрительные звуки, будто он орудовал зубочисткой. – Займусь, так и быть. Но у меня к тебе ответная просьба.

Я машинально двинулась вперед, в сторону коттеджа.

— Да неужели, Сэм.

– Валяй.

Я практически вижу, как она прищуривается от ярости.

– Ты там не расслабляйся. Послушать тебя, так ты просто прохлаждаешься.

Я вздохнула:

— Но тебе было необязательно работать на него. Он блефовал.

– Я ведь женщина, Фрэнк, как-никак. Мы, женщины, многозадачные, потому за работой и посмеяться успеваю.

— Я была там, Сэм. Он был готов сделать тот звонок.

– Рад за тебя. Ну а я знаю одно: если агент расслабился, ему крышка. Здесь ходит убийца – может, в миле от того места, где ты сейчас стоишь. Твоя задача его выслеживать, а не играть с Великолепной четверкой в счастливую семью.

Счастливая семья. Я думала, Лекси прятала дневник, чтобы никто не узнал о ее встречах с Н, кто бы он ни был. Но вот что я упустила из виду: была у нее и другая тайна. Если бы остальные узнали, что Лекси готова вырваться из их тесного мирка, сбросить его, как стрекоза шкурку личинки, оставив взамен себя пустоту, это стало бы для них тяжким ударом. Как же все-таки хорошо, что я не рассказала Фрэнку про дневник.

— Он блефовал. Мейкон любит маму настолько сильно, насколько вообще способен любить хоть кого-то. Он не стал бы рисковать ее здоровьем. — Она фыркает. — Не забывай, что я его знаю. Больше, чем кто-либо.

– Я держу руку на пульсе, Фрэнк.

– Отлично, вот и держи. – Зашуршала бумага – Фрэнк покончил с бургером, – а следом послышались гудки.

Я почти добралась до своего наблюдательного пункта. В белесом круге света от фонарика вспыхнули на миг листья, трава, земля – и вновь погасли. Я представила, как Лекси мчится со всех ног по этой же тропинке, как мечется бледный луч фонарика, и надежная дверь в безопасность навсегда затерялась во мраке, а впереди ничего, только холодный коттедж. Вспомнилась разрисованная стена у нее в спальне: она связывала будущее с этим домом, с этими людьми, до последней минуты, пока не грянул гром. Мы теперь твоя семья, сказал Джастин, все мы друг другу семья, а я уже достаточно прожила в “Боярышнике” и понимала, как много вкладывал он в эти слова, как много это значило для них для всех. Что, черт возьми, могло ее заставить, думала я, все это разрушить?

Побледнев, я откидываюсь на спинку стула. Слепо устремляю взгляд к океану, за его пределы, пока глупое чувство заблуждения пожирает изнутри. В гордых уголках своего сознания я думала, что знаю Мейкона лучше, чем кто-либо другой, что понимаю его на каком-то странном, неведанном уровне. Но Сэм права: она постоянно проводила с ним время. Пусть Мейкон и сказал, что они не любили друг друга по-настоящему, тем не менее они все детство подшучивали над всеми вместе.

Теперь стоило присмотреться – и я замечала всё новые трещины. То ли они были с самого начала, то ли появлялись на моих глазах, неизвестно. В тот вечер я лежала в постели с книгой, и тут со двора донеслись голоса.

С Мэйконом я никогда таким не занималась. С Сэм тоже.

Раф лег еще раньше меня, а снизу было слышно, как готовится ко сну Джастин – возится, напевает, нет-нет да и стукнет чем-нибудь. Значит, там Дэниэл и Эбби. Я встала на колени под окном и, затаив дыхание, прислушалась, но нас разделяли три этажа, и сквозь веселое мурлыканье Джастина слышна была лишь горячечная скороговорка.

Застенчивая, одинокая, неуклюжая девочка, которой я была, возвращается с полной силой. Моя нижняя губа дрожит. Я сильно кусаю ее. Я не буду плакать. Я ни разу не плакала за все те годы и не собираюсь делать это сейчас. Особенно из-за чего-то столь глупого, как ревность к Сэм и Мейкону.

– Нет, – сказала Эбби громче, с тревогой. – Дэниэл, не в этом дело… – И вновь перешла на шепот.

Голос Мейкона шепчет в моей голове: «Делайла, ты единственный человек на свете, который действительно знает меня настоящего».

Лу-у-у-унная река-а-а-а – весело курлыкал Джастин.

Он сказал это так убедительно.

Я воспользовалась известным приемом любопытных детей: тихонько вышла попить водички. По лестнице я ступала бесшумно, Джастин даже песню не оборвал; у Рафа на первом этаже свет был выключен. Ощупью, держась за стены, я пробралась в кухню. Стеклянная дверь была приоткрыта. Я подошла к раковине – медленно, стараясь не шуршать пижамой, – и подставила под кран стакан: если меня застанут, включу воду.

Сэм вновь заговаривает, на этот раз более уверенно, точно попадая в цель.

Они сидели на качелях. Луна ярко освещала внутренний дворик, и за стеклом, в темной кухне, меня не было видно. Эбби сидела боком, прижавшись спиной к подлокотнику, а ноги закинув Дэниэлу на колени; Дэниэл в одной руке держал бокал, а другой ласково сжимал Эббины лодыжки. Луна серебрила ей волосы, подсвечивала контуры лица, складки рубашки Дэниэла. Меня пронзила острая, невыносимая боль, будто в сердце впилась игла, – вот и мы с Робом точно так же устраивались у меня на диване, засиживались далеко за полночь. Каменный пол холодил босые ноги, и ни звука в кухне, казалось, я глохну от тишины.

— Ты не можешь доверять ему, Ди. Слышишь? Он профессиональный актер, манипулятор и сукин сын.


«Я больше не могу притворяться».


– Всегда, – сказала Эбби с недоверием в голосе. – Жить вот так и дальше, всегда. Делать вид, что ничего не случилось.

Он был искренним. Я бы поняла, если бы было иначе.

– Не вижу, – ответил Дэниэл, – других вариантов. А ты?

Несмотря на тревожные мысли, я усмехаюсь.

– Господи, Дэниэл! – Эбби запустила руку в волосы, откинула голову, при свете луны забелела шея. – Это, по-твоему, вариант? Это же безумие! Ты что, и вправду так хочешь? Готов жить так всю жизнь?

— Смешно это слышать от тебя.

Дэниэл повернулся к ней, виден был лишь его затылок.

— Потому что я знаю, о чем говорю. Знаешь, сколько раз я была свидетелем того, как он вешал людям лапшу на уши? Он говорил им именно то, что они хотели услышать. Все клевали на его удочку.

Он столько лет был парнем Сэм. О чем я вообще думала, начав встречаться с Мейконом? Это нарушает сестринский кодекс. Бывшие парни под запретом. Особенно Мейкон. В их отношениях я всегда была третьей лишней и почти все детство их врагом, когда они объединились в команду «Против Делайлы».

– В идеале, – сказал он мягко, – нет. Я хотел бы кое-что изменить, несколько пунктов.

Тошнотворное чувство скручивается внутри, и я глотаю сок.

– Ради бога… – Эбби потирала лоб, словно у нее внезапно голова разболелась. – Давай в это не углубляться.

На том конце провода раздается вздох.

– Сама понимаешь, невозможно иметь все сразу, – продолжал Дэниэл. – Все мы знали, когда сюда переехали, что придется идти на жертвы. Мы к этому были готовы.

— Прости, что ты оказалась в таком положении. Я правда не думала, что ты согласишься на такое ради меня.

– Жертвы, – повторила Эбби, – это да. Но не такое. Этого я не предвидела, Дэниэл, нет. Ничего подобного.

– Разве? – изумился Дэниэл. – Ну а я предвидел.

— Я согласилась на это ради мамы, — машинально выпаливаю я вялым голосом. Я чувствую себя пустой и хрупкой, подобно старому бревну. У меня немеют губы.

Эбби, вздрогнув, уставилась на него:

— В любом случае, — говорит Сэм, отмахиваясь от моих слов, — прости. Но ты написала, что тебе нравится Мейкон. Забудь о нем. Он никогда не заботился о тебе. Ты забыла о том, что произошло на выпускном?

– Это? Не может быть! Ты предвидел такое? Лекси и…

– Не совсем так, не про Лекси, – поправил Дэниэл. – Это вряд ли. Впрочем… – Он осекся, вздохнул. – А остальное – да. Я видел, что этим может кончиться. Такова человеческая природа. Я полагал, что ты тоже об этом думала.

Я ничего не забыла. Мне просто больше не хочется об этом думать. Но вот девушка внутри меня? Она замыкается в себе. Напоминания Сэм прожигают кожу, как кислота. Не хочу верить Сэм. Хочу верить Мейкону.

— Если он ведет себя любезно, — начинает Сэм, — это только для того, чтобы успокоить тебя и держать рядом.

Никто мне не говорил про “остальное”, тем более про какие-то жертвы. Оказалось, я так надолго затаила дыхание, что закружилась голова, я медленно выдохнула.

Забавно, поскольку с таким же успехом она могла бы говорить о себе. От этого мне становится не себе.

– Ничего подобного, – сказала Эбби устало, глядя в небо. – Считай меня дурой.

– Уж кто-кто, а ты точно не дура. – По интонации было понятно, что сказано это с грустной улыбкой. – Видит бог, не мне тебя судить за то, что ты не замечала очевидного.

— Он не настолько хороший актер, Сэм. Не забывай, что я тоже его знаю. Может, не так хорошо, как ты… — Все во мне кричит, что это неправда, что я знаю его лучше. Но это говорит правда или тщеславие? — Я знаю, когда он несет чушь, а когда нет.

Он отхлебнул – сверкнул бледным янтарем бокал, – и тут, увидев, как поникли его плечи, я все поняла. Мне казалось, эти четверо живут без забот в своем зачарованном замке, где все, что нужно для счастья, у них под рукой. Я тешила себя этой мыслью. Но Эбби будто нанесли удар исподтишка, а Дэниэл отчего-то свыкался с постоянным глубоким несчастьем.

— Что между вами двумя происходит? — в ее голосе сквозит подозрение.

Я не рассказываю ей о прошлой ночи, поцелуях, растущем влечении. Не рассказываю ей о том, что мы с Мейконом становимся ближе, или о том, как тот открывается мне. Это было бы сродни предательству. В какой-то момент моя преданность изменилась.

– Как тебе Лекси? – спросил он.

— Рабочая договоренность. — Горькая ложь тает на языке. Мы нечто большее. Намного. — Учитывая обстоятельства, Мейкон повел себя очень достойно.

Эбби взяла у Дэниэла из пачки сигарету, нетерпеливо щелкнула зажигалкой.

Боже, если бы я и правда думала об этом в таком ключе. Глупая неуверенность. Чертова Сэм, что вызволила ее.

– Ничего. Притихла, осунулась слегка, но могло быть хуже.

Она вновь наносит удар прямо по больному.

– По-твоему, обошлось?

— Ты не слышала и половины тех гадостей, которые он говорил о тебе. Он терпеть тебя не мог, Ди. Думаешь, это чувство так легко пройдет? Черт подери, ты даже не стала смотреть «Темный замок», потому что тебе было мерзко вспоминать о нем, а это было всего несколько месяцев назад.

– Аппетит нормальный, антибиотики принимает.

Ее слова обрушиваются на меня, как горячая смола, прилипая и обжигая. Она должна понимать, что причиняет мне боль. И что она готова пойти на все, чтобы доказать свою точку зрения.

– Я не о том.

— Это нечестно по отношению к нему, Сэм. Люди взрослеют. Я повзрослела. Мейкон тоже.

– Думаю, о Лекси тебе не стоит волноваться, – сказала Эбби. – По-моему, она более-менее успокоилась. И, кажется, почти забыла обо всем.

— Именно об этом я и говорю! Ты теряешь бдительность. Мейкон использует тебя в своих интересах.

– Вообще-то, – сказал Дэниэл, – это меня и тревожит. Боюсь, она все копит в себе и однажды взорвется. И что тогда?

— Зачем ему это? С какой целью? — я качаю головой, раздраженно выдыхая.

Эбби смотрела на него сквозь дымок сигареты, подсвеченный лунными лучами.

— Чтобы использовать тебя как приманку и заманить меня обратно.

– Мне кажется, – отвечала она с расстановкой, – даже если Лекси взорвется, это еще не конец света.

Дэниэл помолчал, вертя в руке бокал, потом сказал:

— Так заглоти наживку, — огрызаюсь я. — Вернись и покончи с этим.

– Зависит от того, как именно взорвется. Думаю, надо заранее готовиться.

И тогда все встанет на свои места. Струйка страха пробегает по спине. Что произойдет, когда она вернется?

– О Лекси, – возразила Эбби, – я бы беспокоилась в последнюю очередь. Джастин… вот тут все ясно с самого начала, я знала, что ему будет тяжело, но не представляла, что так. Он оказался не готов еще больше моего. На Рафа рассчитывать не приходится. Если он не оставит свои фокусы, не знаю, что… – Оборвав себя, Эбби глотнула из стакана. – И еще это. Мне сейчас тоже несладко, Дэниэл, и совсем не легче от того, что тебя, похоже, это не волнует.

— Я приеду. Скоро.

– Волнует, – покачал головой Дэниэл, – еще как волнует. Думал, ты понимаешь. Просто не знаю, что мы с тобой можем тут сделать.

— Так не пойдет. Я должна сказать ему, что ты звонила.

– Я могла бы уехать, – сказала Эбби, не спуская с Дэниэла округлившихся, бесконечно серьезных глаз. – Мы могли бы уехать.

— Нет! Не смей!

Хотелось прикрыть микрофон ладонью, но я удержалась. Не совсем понятно, что здесь происходит, но если Фрэнк услышит, то решит, что вся четверка замышляет побег: свяжут меня, затолкают в стенной шкаф с кляпом во рту, а сами сядут на самолет – и в Мексику. Жаль, я не догадалась проверить радиус чувствительности микрофона.

— Почему? Он должен знать.

Рука Дэниэла крепче сжала лодыжки Эбби.

Я практически слышу, как в ее голове крутятся шестеренки.

– Да, ты могла бы уехать, – сказал он наконец. – Мне тебя не удержать. Но, видишь ли, это мой дом. И, я надеюсь… – Он вздохнул. – Надеюсь, и твой тоже. Я не могу его бросить.

— Он снова начнет возмущаться, и на этот раз не станет меня жалеть. Скажешь ему, и я не вернусь.

Эбби опустила голову на спинку качелей.

— Ох, это подло. — Я не могу ударить Сэм, поэтому бью по мягкому подлокотнику кресла. — Очень подло.

– Да, – сказала она. – Понимаю. И я тоже не могу. Я просто… Господи, Дэниэл… Что нам делать?

— Разве я не права? Он станет еще злее, ища меня.

– Ждать, – ответил вполголоса Дэниэл. – Верить, что все наладится в конце концов. Доверять друг другу. Делать все, что в наших силах.

Она не ошибается.

Вдруг потянуло сквозняком, я обернулась, открыла рот, готовясь соврать, что мне захотелось воды. Стакан звякнул о кран, я выронила его в раковину, звон вышел такой, что, казалось, всю округу можно перебудить. На пороге кухни никого не было.

— Если ты не хочешь уезжать оттуда… — слова Сэм звучат больше как вопрос.

Дэниэл и Эбби застыли, глядя на дом.

— Я не уеду. Я дала обещание. — Другую правду, почему я не хочу уезжать, ей лучше не знать. Еще рано. Я привязалась к этому месту, к Мейкону. Это слабость? Глупость с моей стороны? Не знаю. А Сэм только больше мутит воду.

– Привет! – Я толкнула дверь и вышла во внутренний дворик. Сердце колотилось. – Передумала спать, сна ни в одном глазу. А вы полуночничаете?

— Так я и думала, — говорит она. — Только не создавай лишних проблем. Я вернусь, как только смогу. И верну Мейкону его гребаные часы. Но не смей поддаваться на его уловки, какими бы они ни были. — Прости сестренка. Я уже.

– Нет, – ответила Эбби. – Я иду спать. – Она спустила ноги с колен Дэниэла и скользнула мимо меня в дом. Послышались ее шаги – взбежала вверх по ступенькам, наступив на скрипучую.

— Ты ведешь себя слишком драматично.

Я подошла к Дэниэлу, устроилась на каменных плитах у его ног, привалившись спиной к сиденью. Почему-то не решилась сесть с ним рядом на качели, показалось навязчивым, словно напрашиваюсь на откровенность. Он легко, почти невесомо опустил руку мне на голову, целиком накрыв ее широкой ладонью, точно я была ребенком.

– Ну… – сказал он чуть слышно, будто про себя.

— Неужели?

Возле его ног стоял бокал, я отпила глоток; виски со льдом, лед почти растаял.

— Да. И я даю тебе месяц. После этого я ему все расскажу.

– Вы с Эбби ссорились?

– Нет, – ответил Дэниэл. И провел большим пальцем по моим волосам. – Все хорошо.

Месяц — более чем щедро. Хотя чувствую, будто предаю Мейкона, держа это в секрете.

— Хорошо, — говорит она. — Но я узнаю, если ты скажешь ему.

Мы посидели еще немного. Ночь выдалась тихая, ветерок чуть колыхал траву, высоко в небе серебряной монетой зависла луна. Каменные плиты холодили сквозь пижаму, резковатый дымок от сигареты Дэниэла успокаивал, напоминал об уюте. Я мерно покачивала сиденье, упершись в него спиной.

Вот почему я соглашаюсь на это. Потому что он снова начнет ей писать. Он захочет, чтобы она вернулась немедленно. Но, как и раньше, его угрозы и сообщения не заставят Сэм вернуться. Она должна сама захотеть сделать это.

– Вдохни, – ласково прошептал Дэниэл. – Чувствуешь запах?

Я чувствую себя маленьким, капризным ребенком, не желающим слышать ее голос. Не могу поверить, что так сильно ждала ее звонка.

— Просто верни сюда свою задницу вместе с часами.

С грядки чуть тянуло розмарином.

— Я вернусь, — обещает она, растягивая слова. — И помни свое прошлое. Помни, какой Мейкон на самом деле.

– Розмарин, символ воспоминаний, – сказал Дэниэл. – Скоро будет у нас и тимьян, и мелисса, и мята, и пижма, и, кажется, иссоп – зимой по книжке тяжело определить. Этим летом, конечно, красоты не добьемся, но постепенно все приведем в порядок, где надо подсадим. Старые фотографии – большое подспорье, по ним видно, как было задумано, где что должно расти. Травы эти выносливые, выбраны не только за полезные свойства, но и за стойкость. На будущий год…

Сэм вешает трубку, а я остаюсь сидеть с телефоном в онемевших руках.

Помни, какой Мейкон на самом деле. Или каким он был?

Он пустился рассказывать об истории грядок с зеленью: как тщательно все продумывали, чтобы создать каждому растению наилучшие условия, как искусно уравновешивали внешний вид, аромат и пользу, красоту и целесообразность, не жертвуя одним в угоду другому. Иссоп, говорил он, облегчает кашель и зубную боль, компресс из ромашки уменьшает воспаление, а ромашковый чай избавляет от ночных кошмаров; ромашку и мелиссу развешивают в доме для запаха, рутой и кровохлёбкой приправляют салаты.

* * *

Телефонный звонок Сэм не дает мне покоя. Пытаюсь отогнать это чувство прочь, но ее обидные фразы продолжают крутиться в голове. Я не могу избавиться от них. Они преследуют меня, даже когда я направляюсь в место, которое обычно делает меня самой счастливой, — на кухню. Они эхом разносятся повсюду, как злополучная мелодия, когда я режу лук, от которого щиплет и слезятся глаза.

– Попробуем как-нибудь, – сказал он. – Шекспировский салат. Пижма годится вместо перца, ты знала? Я думал, она давным-давно погибла – бурая, ломкая, – срезал ее под корень, а там, внизу, свежая зелень. Просто удивительно, как живое выдерживает самые суровые условия, какая могучая это сила, желание жить и расти…

— Забудь об этом, — бормочу я, вытирая рукавом уголок заплаканного глаза. — Это всего лишь слова. Это не значит, что она права.

Речь его, неторопливая, ласковая, словно волны, убаюкивала меня, слов я почти не разбирала.

— Ты плачешь? — Мейкон стоит у входа в кухню, нахмурившись. Мгновение я просто смотрю на него, вспоминаю его бронзовую кожу, бисеринки воды и то, как он кончил в моей руке со стоном, который, казалось, вырвался из самой глубины его широкой груди.

– Время-то… – доносился сверху его голос; а может, он сказал “мята”, я не расслышала. – Время-то на нас работает, главное – не мешать.

Мое лицо пылает жаром. Должно быть, Мейкон заметил это, поскольку его лицо расплылось в ухмылке. В чернильных глазах пляшет озорство и нежность.

— Лук. — Я откладываю нож, чтобы вымыть руки и сполоснуть лицо прохладной водой. — Этот особенно свиреп.

Мейкон не спеша подходит ко мне, на его губах играет довольная ухмылка. А я стою здесь, нервная, как кошка с блохами. Остановившись передо мной, он протягивает руку и нежно касается мое щеки, ловя капельку воды, которую я пропустила, когда вытирала лицо. Я пытаюсь не вздрагивать. Но безуспешно.

11

Хмурый взгляд возвращается.

— Ты в порядке?

Я понимаю, что он спрашивает не только о проклятом луке.

Что до Сэма, все почему-то забывают, что у него чуть ли не самый высокий процент раскрываемости во всем отделе. Думаю, причина проста: он не тратит силы понапрасну. Другие детективы, в том числе и я, чуть что не так, принимают неудачи на свой счет, паникуют, клянут себя, тупиковые версии, все это долбаное расследование. А Сэм старается как может, а если не получилось, пожимает плечами – “ничего” – и меняет тактику.

— Да.

Его взгляд не меняется.

В ту неделю на мой вопрос, как дела, он неизменно отвечал: “Ничего”, но не с обычным спокойствием. Голос у него в те дни был напряженный, измученный, и чем дальше, тем сильнее. Он обошел почти всю Глэнскхи, расспрашивал о “Боярышнике”, но от него откупались чаем с печеньем, отгораживались пустыми взглядами. Там, в Большом доме, такие славные молодые люди, тихие, не скандалят – кто мог на них зуб иметь? Какой ужас, бедная девочка, я за нее прочла молитву – должно быть, это кто-то из Дублина… Мне знакомо это провинциальное молчание, зыбкое, как дым, и неприступное, как скала. Веками мы его оттачивали на британцах, и оно глубоко укоренилось: если в двери постучится полиция, любая деревушка уходит в глухую оборону, становится стиснутым кулаком. Порой за этим ничего не стоит, но сколько же силы таит в себе это молчание – темное, непостижимое, беззаконное. Оно до сих пор скрывает и кости, зарытые где-то в горах, и склады оружия в свинарниках. Британцы его недооценивали, принимали напускную тупость за чистую монету, но я-то знаю, и Сэм тоже знает: здесь скрыта опасность.

— У тебя что-то на уме.

Это не вопрос. Становится почти невыносимо терпеть это неприятное, отвратительно чувство, делающее меня нервной.

Лишь во вторник в голосе Сэма зазвучал былой азарт.

— О чем ты думаешь? — спрашивает он тихим, обеспокоенным голосом.

– Не с того конца я начал! – сказал он бодро. – Раз они с местной полицией не разговаривают, с какой стати им со мной говорить? – Он поостыл, все обмозговал и поехал на такси в Ратоуэн, провести вечер в пабе. – Бёрн говорил, тамошний народ недолюбливает Глэнскхи, вот я и подумал: перемыть косточки соседям всякий рад, и…


О Сэм. Она позвонила и разрушила мое счастье и желание. Она уничтожила мои надежды и превратила меня в неуверенного подростка.



Звонила Сэм.


И не прогадал. Глэнскхи и Ратоуэн – это небо и земля: здесь Сэма сразу раскусили (Поди-ка сюда, парень, ты насчет той девушки, которую ножом пырнули?), вмиг обступили заинтригованные фермеры, весь вечер угощали пивом, выведывали тайны следствия.


Я не должна тебе говорить.



Я ненавижу ее.


– Прав был Бёрн: они считают, что Глэнскхи – сборище придурков. Обычное соперничество провинциальных городков. Ратоуэн побольше, там и школа есть, и полицейский участок, и магазины, для них Глэнскхи – гнилое болото. Но не только в соперничестве дело. Они и вправду думают, будто в Глэнскхи сплошь психи живут. Один сказал, что не зашел бы к Регану, хоть его режь.


Я ненавижу, что ничего не понимаю.