– Что с тобой случилось на пляже, папа? Ты какой-то странный, но при этом, ты… не могу подыскать точное слово… скажи сам?
Я встал, сдавил пальцами его затылок и прижался лбом к его лбу. Потом вздохнул глубоко и с облегчением. Мне теперь настолько лучше дышалось.
– Я вновь обрел себя, сын. Теперь все будет хорошо.
Глава двадцать вторая
— Это помогает мне думать, — раздраженно ответил Нино.
Медбрат редко бывал в настроении по утрам, особенно в те дни, когда после нескольких выходных приходилось отправляться на работу. Его голос и черты лица становились мягче лишь после того, как он прочитывал газету, принимал обжигающе горячий душ и выпивал много кофе. Тони прекрасно все это знал, однако испытывал острую необходимость поговорить с ним по утрам. Чаще всего Нино в конце концов отказывался от общения, но это не мешало Тони возобновить разговор на следующий день.
На западной стороне пляжа
Нино снова погрузился в чтение.
— Я могу тебе помочь в чем-то, что касается Сириль? — спросил Тони, надеясь, что Нино наконец-то оторвется от газеты.
Яркое зимнее солнце в разгар дня заливало пляж. Я ждала, чтобы его лучи пронизали каждую клеточку тела и мне стало теплее. Мне было все труднее согреться. Я исчерпала запасы энергии, когда пошла навстречу Джошуа. Как я и подозревала, за это сразу же пришлось расплачиваться, и плата была на уровне случившегося потрясения. Я навредила себе, причем сильно, лишив себя скольких-то дней оставшейся мне жизни. Но я приняла это и ничуть не сожалела о сделанном, раз Лиза меня простила.
Казалось, медбрат о чем-то думает. Потом он взглянул на приятеля.
— Собственно говоря… Думаю, что да. В котором часу ты освободишься?
Три дня я пролежала, прикованная к постели, не в силах покинуть ее дольше, чем на несколько минут. Я ела совсем мало, причем мне приходилось заставлять себя, чтобы дочка не волновалась. Тем не менее я пока не была готова звать сестер и Васко ей на подмогу, чтобы она не оставалась одна в роковой момент. Если я их позову, значит, конец вот-вот наступит…
— Утром у меня встреча с клиентом — я должен установить ему новый сервер. Это как минимум до трех часов. Потом я свободен.
— Ты сможешь подъехать в Сент-Фелисите?
— Да.
— И возьми все свои инструменты.
— Что ты задумал?
Сегодня в ярко-голубом небе не было ни облачка, а само оно было невероятно глубоким – стоило всмотреться в него и сразу догадаешься, что на улице царит ледяной холод. При этом солнце светило настолько ярко, что проникало вглубь дома и освещало его. Обычно мы включали свет в хижине Софи уже в середине дня. Но не сегодня.
— Поиск старых дел.
Нино улыбнулся — первый раз с тех пор, как поднялся.
В доме напротив гостиная была залита солнцем, которое наверняка отражалось роялем и делало его еще красивее. Еще более гипнотизирующим. Подобных роялей я не встречала никогда. Он, этот черный рояль, самый главный спутник Джошуа, все эти годы следовал, естественно, за ним. В те давние времена я была единственной, кому разрешалось приближаться к роялю и дотрагиваться до него.
Услышав смех, доносившийся из комнаты отдыха персонала, Нино понял, что Маньена в отделении нет. Как только он покидал отделение, здесь сразу же воцарялись веселье и расслабленность. Когда возвращался — все снова испытывали напряжение. Паки взглянул на часы. Час дня. Маньен, должно быть, отправился на обед. Тони приедет не раньше, чем через два часа… Что ж! Он должен воспользоваться этой возможностью.
Кого наделили этой привилегией после меня? Мать его сына? Была ли она пианисткой? Кто, кроме пианистки, мог привлечь Джошуа? Кто мог заставить его стать отцом? Я отбросила эту мысль, не подпуская к себе противный душок ревности. С какой стати мне ревновать? Я его бросила, я его покинула. У меня самой есть дочь, и я сама позволила другому телу заменить его тело.
Тони знал компьютерную систему отделения. Впрочем, как и всей больницы. Двенадцать лет назад компания, в которой он работал, направила его сюда для установки компьютеров. С тех пор он являлся главным компьютерщиком Сент-Фелисите. Очень часто Нино, когда ругался на медлительность своего компьютера, вспоминал тот день, когда вызвал инженера больницы с просьбой помочь в ремонте. Увидев вошедшего с легкой улыбкой на губах Аполлона, он сразу же понял, что пропал, что он сделает все ради того, чтобы быть с ним. День начался с установки антивирусных программ, а закончился в постели.
Играет ли на фортепиано его сын? Научил ли он его? Он такой же виртуоз, как отец и еще раньше дед? Продолжил ли Джошуа традицию? Не уверена. Груз, возложенный отцом на его плечи, бывал иногда таким тяжелым, что Джошуа сгибался под гнетом ответственности. Я рискнула понадеяться, что он подарил своему сыну всю любовь, на которую способен. Какой отец из него получился? Нашлись ли у Натана ключи, чтобы расшифровать его? Джошуа всегда был таким скрытным и с оголенными нервами… Как он пережил годы после нашего расставания и в особенности после смерти матери?
Нино улыбнулся. По коридору прошла Колетт, заканчивая раздачу лекарств.
Мать Джошуа возненавидела меня в ту же секунду, как увидела. Эта немыслимо красивая женщина сразу подавила меня своим опасным умом, хитростью и изворотливостью, болезненно собственнической любовью к сыну, а также бессчетными оскорблениями, смысл которых был мне не всегда понятен. Я все перепробовала: становилась невидимкой, училась отвечать ей, самоутверждалась, умасливала ее, обещая, что не буду пытаться занять ее место рядом с сыном, поддакивала ей. Я даже готова была подчиниться ей и все терпеливо сносить… если бы это помогло избавить Джошуа от проблем. Она неоднократно пользовалась мной и моей наивностью, демонстрируя свое искусство разыгрывать трагедии и заставляя поверить, будто я завоевала несколько крох ее симпатии. И все лишь ради того, чтобы затем успешнее сокрушить меня.
* * *
Я воровка, которая крадет у нее вещь, принадлежащую ей по праву, – именно так она воспринимала своего сына. Раньше меня окружала только любовь, а здесь я узнавала жестокие и разрушительные отношения. Кто причинит больше зла другому – вот к чему все сводилось. Однако Джошуа, уважая память отца, покорялся, уступал материнским капризам. И делал это, пока не появилась я.
Сириль заплатила два бата молодому тайцу, владельцу интернет-кафе, и села за старый компьютер. Она пыталась подключиться к Всемирной Паутине через свой айфон, но за границей соединение было очень медленным, а тарифы — неимоверно высокими. Сначала она зашла на веб-сайт Центра «Дюлак»: ввела свои данные и два разных пароля, необходимых для входа во внутреннюю систему. Ей следовало взять с собой ноутбук, но в спешке она об этом не подумала. На экране появилось расписание консультаций. Она пробежала глазами фамилии пациентов, записанных в лабораторию сна. Она не могла просмотреть результаты исследований (эта информация являлась конфиденциальной), но проверила, чтобы в ее отсутствие все шло своим чередом. Матиас Мерсье провел утром собрание и два сеанса гипнотерапии. Она отправила Мари-Жанне письмо с просьбой прислать ей отчет о проделанной за предыдущий день работе. Девушка, должно быть, до сих пор пребывает в шоке после разговора с дядей.
Когда мы решили, что я буду жить у них, она слетела с катушек: вопила, ругалась, шантажировала самоубийством – как он объяснил, это один из ее привычных приемов. Он припугнул, что окончательно покинет ее – я догадалась, что и он не впервые прибегает к такой угрозе, – и она смирилась, почувствовав, что сын настроен серьезно и на этот раз не блефует. Теперь он не один противостоял этой женщине. С ним была я, и я его поддерживала, успокаивала.
Все было в порядке. Покинув сайт Центра «Дюлак», Сириль перешла к решению собственной проблемы и задумалась над теми немногочисленными данными, которыми располагала: Бенуа что-то скрывал от нее; Жюльен Дома, Клара Маре, возможно, и другие пациенты, десять лет назад подверглись экспериментальному лечению в Сент-Фелисите. За всем этим, несомненно, стоял Рудольф Маньен, хотя у нее и не было доказательств его причастности.
На какое-то время она утихомирилась, перестала оскорблять меня и меньше провоцировала Джошуа, опасаясь, как бы он не совершил роковой шаг. Я вспоминала на редкость свирепые стычки между ними. Она с искренним наслаждением швыряла, что под руку попадется, в его рояль, он нервничал, а она получала удовольствие, наблюдая, как он взрывается в моем присутствии, и надеясь, что его поведение раз и навсегда отпугнет меня. Она хотела поселить во мне страх. Вызвать отвращение к Джошуа. Отдалить меня от него. Я всегда была готова заслонить своим телом магический инструмент, а Джошуа вклинивался между матерью и мной, чтобы она не попала в меня. Что на самом деле и было ее основной целью, кстати.
Сириль взволнованно прикусила губу. А что, если Бенуа был в курсе эксперимента и сейчас пытается скрыть это, чтобы избежать скандала накануне присуждения Нобелевской премии? Сириль покачала головой. Нет, это невозможно. Ее муж был едва знаком с Маньеном.
Я могла влиять на него и потому у меня получалось его успокоить, напоминая, что она никогда не сумеет нас рассорить.
У нее появилась одна идея, правда, довольно сомнительная. Это было рискованно, но почему бы не попробовать? Особенно учитывая ситуацию, в которой она сейчас находилась…
“Только смерть разлучит нас”, – повторяла я.
Шаг за шагом Сириль составила план действий. Открыв страничку регистрации в Gmail, она создала новый адрес. Имя: Бенуа. Фамилия: Блейк. Имя пользователя: benoit.blake@gmail.com. Заполнив все необходимые ячейки, она придумала пароль и щелкнула «готово». Сообщение, появившееся на экране, гласило, что на данный момент сервер загружен, что адрес будет активирован лишь через некоторое время и что лучше подключиться позже. Сириль восприняла это как добрый знак: перед тем как броситься в атаку, она может еще раз все обдумать.
На что он всегда отвечал: “Только моя смерть сможет нас разлучить, поскольку я не переживу тебя”.
Она встала, взяла сумку и поднялась в номер, чтобы переодеться. В зеркале в ванной она видела отражение не похожей на себя женщины. Она казалась более стройной в длинной юбке сливового цвета, украшенной зеленой нашивкой и такого же цвета вышивкой. И чем она занималась? Переодевалась, скрывалась в шумном квартале, гонялась за призраками прошлого…
Сириль охватило уныние. Поиски выхода из этого тупика вдруг показались ей безнадежным делом.
Джошуа тем не менее никогда не рисковал оставлять меня наедине с ней. Когда куда-то шел он, я выходила с ним. Когда куда-то шла я, он оставался и следил за матерью. Он постоянно повторял: “Ты не знаешь, на что она способна: как только я повернусь к ней спиной, она, не раздумывая, причинит тебе вред”. Его паранойя набирала силу, но время от времени мы скрывались в мире музыки, все чаще отсутствуя дома. Мы затягивали свои поездки, чтобы блаженствовать наедине, наслаждаясь мирной атмосферой нашей близости. Когда мы были вдали от его матери, Джошуа сбрасывал напряжение, становился счастливым, веселым, увлеченным. Я открывала для себя его новые грани и начинала еще сильнее любить его. Он, конечно, всегда был и оставался истерзанным человеком, но временами прибегал к иронии, сарказму и провоцировал меня, чтобы снова и снова соблазнять, как если бы в этом была необходимость. Я кайфовала, получая удовольствие от всех проявлений его характера.
«Неподходящий момент, чтобы опускать руки».
Неужели она действительно выколола глаза своему коту? Сириль снова испытала острое чувство боли. Лекарством от изнеможения может стать лишь доза адреналина. Именно это она говорила своим пациентам: «Когда чувствуете, что вас охватывают страх и отчаяние, заставляйте себя делать что-то волнующее и непривычное». Адреналин являлся лучшим природным антидотом депрессии. Он мгновенно очищал мозг, стимулируя его. Она советовала встать под холодный душ или же сделать что-то совершенно новое, например, заговорить на улице с незнакомым человеком. В общем, что угодно, что могло бы «перегрузить» мозг и помочь ему продержаться еще какое-то время. Сириль достала из чемодана свой бандонеон. Распаковав его, она открыла окно, выходившее на шумную улицу, и, глубоко вдохнув, принялась играть пасодобль.
С годами нам становилось все труднее возвращаться домой: то, что мы там находили, пугало. Мать Джошуа встречала нас в жалком состоянии, пропитанная алкоголем и напичканная таблетками, в разоренном доме. Она кружила вокруг рояля – впрочем, нетронутого – с дьявольским хохотом, впившись взглядом в Джошуа, и поглаживала инструмент, повторяя: “Его ждет та же судьба, что и твоего отца…” Джошуа был готов броситься на нее, но я его удерживала.
Тем не менее Джошуа четко оценивал границы собственных возможностей. Он считал, что сделал для матери, что смог, и отказывался подвергать нас опасности. Впереди нас с ним ждало счастливое будущее, и он не собирался позволить матери его отравить. В понимании Джошуа время уступок продлилось слишком долго. Он начал теряться. Мы оба начали теряться.
* * *
Однажды вечером после очередного скандала он объявил ей, что мы уже завтра уедем из дома навсегда. Она встала с дивана, выпила залпом стакан и подошла к сыну, ухмыляясь.
Колеса велосипеда Тони заскрипели по гравию перед входом в отделение. Прикрепив к переднему колесу запорное устройство, он снял шлем и вошел в отделение. Медсестра улыбнулась, когда он сказал, что хочет видеть старшего медбрата, и указала на дверь за своей спиной. Нино курил на улице, прислонившись спиной к серой стене. Сигаретный дым облаком плавал вокруг него.
– Тогда я спрыгну! И ты будешь виноват…
— Я думал, ты бросил курить.
– Давай! Давай! Спрыгни уже наконец и оставь нас в покое! – заорал он.
— Привет. Да, но сегодня исключение.
Нино выглядел еще более уставшим и мрачным.
Он был на пределе, а я настолько притерпелась к ее выходкам, что даже не реагировала, а лишь посмотрела ей вслед, когда она пошла к скале. После долгих минут тяжелого молчания мы все-таки направились за ней. Как делали это всегда. Было темным-темно, огромные тучи скрыли луну. Порывами налетал холодный ветер. Зрелище, которое она нам приготовила, заставило нас застыть в нескольких метрах от нее. Она, словно привидение, танцевала на краю пропасти. Заметив нас, она остановилась, наклонила голову и уставилась на нас, как если бы не понимала, что происходит.
Во взгляде, направленном на нас, плясали ее собственные демоны, и он был полон тоски. Джошуа протянул ей руку.
— Что-то не так?
– Давай, мама, пойдем домой.
Она улыбнулась, сделала шаг к нам и прямо перед нами в леденящей тишине потеряла равновесие. Я прижала руки ко рту, не давая вырваться крику. Джошуа окаменел от ужаса и не шевельнулся, не попытался подхватить ее.
— Да. Спасибо, что приехал.
— Так что ты хотел от меня?
– Мама, о чем ты думаешь?
— Э-э… Я не знаю. Уже не знаю.
Лиза наклонилась надо мной, окутав сладким теплом.
— Что происходит?
– Ни о чем, – соврала я. – Любуюсь морем.
Нино затянулся так, что кончик его сигареты вспыхнул.
Она уткнулась в мои волосы.
— Я залез в компьютер Маньена, — пояснил он. — Там ничего нет. Ни намека на проведение эксперимента. Он все удалил. — Нино ударил рукой по стене, его душил гнев. — Черт бы его побрал! Этот идиот сделал непонятно что с МОИМИ пациентами, а я даже не знаю, что именно!
– Оно такое красивое, – прошептала она. – Я даже не подозревала, что еще где-то, кроме тех мест, куда вы с папой меня возили, у моря может быть такой цвет.
— Ты тут не при чем, милый.
– Здесь оно изумрудное. А летом временами бывает совсем прозрачным, как на островах… правда, чуть похолоднее.
Нино бросил на него убийственный взгляд, который должен был заставить Тони замолчать.
Она засмеялась, и этот мелодичный звук наполнил меня счастьем. Случилось то, чего не бывало уже много лет: в моей голове запели ноты, я закрыла глаза, и перед ними стала проступать нотная запись.
— Прости, но это правда. Ты тут не при чем. В то время ты всего лишь практиковался здесь, а не работал. Тебя ни в чем нельзя упрекнуть.
— Проблема заключается в том, что здесь совершилось зло. И я не смогу спать, пока не узнаю, о чем идет речь.
Ключи: “соль”, “фа”. Четвертные, восьмушки. Паузы. Аккорды.
— Хорошо. Давай начнем сначала. Ты ничего не нашел ни в его компьютере, ни в его делах?
– Пообещай мне вернуться сюда этим летом, – попросила я.
— Точно.
Тони вдохнул свежий осенний воздух, сделал несколько шагов к куче опавших листьев каштана, задумчиво пошевелил их носком кроссовка и сказал:
– Я бы так хотела поплавать с тобой, мама.
— Но ведь вам всем поменяли компьютеры.
— Что?
Для нас обеих было очевидно, что это лето я не увижу. Не прикоснусь к нему даже кончиком мизинца.
— Ты не помнишь? Пять лет назад я менял всю вашу компьютерную систему.
Месяцы превратились в недели.
— Да, так и есть! — Лицо Нино на мгновение просияло, потом снова помрачнело. — Но это ничего нам не дает.
А недели в дни.
— Я бы так не сказал. Я знаю, где находятся старые компьютеры. Можно попытаться залезть в них…
И моя плоть, вернее то, что от нее осталось, подтверждала это.
– Ты будешь вспоминать обо мне, и я буду совсем рядом… Позволь мне представить, как ты бежишь к морю… Ты вскрикнешь, когда твоя ступня погрузится в воду, сразу зайти не отважишься, а потом бросишься в волны, потому что не устоишь перед их зовом.
* * *
– Я постараюсь…
Пять компьютеров из отделения Б были переданы в отделение детской психиатрии больницы Некер, где вот уже пять лет пытались создать компьютерный класс. Тони был ответственным за его оснащение, причем делал это бесплатно: его младший брат провел некоторое время в отделении из-за депрессии, которую в итоге удачно преодолел, и таким образом Тони пытался отблагодарить больницу.
Я взяла ее руку и поцеловала запястье.
Он сел на велосипед и, проехав пятнадцатый округ, добрался до больницы Некер. Движение не было особенно оживленным. Проезжая улицу Дюлак, Тони подумал о Сириль. В какую беду она вляпалась? Он обогнал скутер и поехал дальше по тротуару, мимо станции метро «Фальгьер».
– Ой, Натан на пляже, – обрадовалась она. – Пойду поздороваюсь с ним. И надо сообщить его отцу, что ты пока здесь! А еще я хочу узнать, как он там, после того как снова встретил тебя!
Тони было больно видеть друга в подавленном состоянии. Нино не смог справиться с переживаниями из-за того, что не сумел защитить пациентов. Его чувство вины было огромно, и Тони делал все, что было в его силах, чтобы помочь ему.
Добравшись до больницы, Тони поставил велосипед рядом со старенькой машиной охранника, снял шлем и поднялся по ступенькам, ведущим в корпус детской психиатрии, третий справа, в зеленом секторе.
Она вскочила с кровати. Меня настолько удивила Лизина реакция, что я не сумела ее остановить. Я лежала не шевелясь, пока она надевала черную шерстяную куртку и оборачивала шею большим белым шарфом. Она поцеловала меня в щеку. На террасе ветер разметал ее волосы и бросил ей в лицо, а она улыбнулась. Лиза легко побежала по лестнице. Какая у меня красивая дочка! Вот и еще одна картинка, которую я мечтала сохранить по ту сторону.
Нино чувствовал огромную ответственность и по отношению к Сириль, но Тони считал, что ему уже пора бы открыть глаза на правду. Их бывшая подруга очень изменилась. Она самоутвердилась в жизни, и они ей больше не были нужны. Она разбогатела, занимала завидную должность, была замужем за влиятельным человеком. Что могли предложить ей медбрат и компьютерщик? Тони считал, что через некоторые пропасти невозможно перебросить мост. В Гваделупе антильцы делились на классы в зависимости от цвета кожи. И здесь было то же самое. Каждому — свое. Каждый занимает свое место. Связь между теми, кто принадлежит к разным классам, невозможна.
Сцена, разыгрывающаяся на моих глазах, очаровала меня. Моя дочь окликнула его сына, он повернул голову, просиял и пошел к ней. А я опять погрузилась в прошлое. Как если бы передо мной на экране прокручивали фильм про наши с Джошуа встречи. Лиза похожа на меня, все так говорят. Натан – вылитый отец. После небольшого колебания он осторожно поцеловал мою дочь. Джошуа бы не колебался. Натан предложил Лизе подойти ближе к морю – и тут я перестала их видеть. Теперь я видела нас, Джошуа и себя. Наблюдал ли он сейчас за той же сценой, что и я? Проживал ли заново наши воспоминания?
Толкнув дверь, Тони вошел. Он попробует помочь по мере своих возможностей. А дальше будет видно. Все, о чем он сейчас мечтал, — это о неделе отдыха с Нино в Доминиканской Республике в ноябре… Солнце, море… Остальное не имело значения.
Лиза и Натан шли по пляжу, вместо нас, они что-то обсуждали и иногда улыбались друг другу. Он все время смотрел на нее, она украдкой бросала на него взгляды, сохраняя некоторую загадочность. Неужели они сейчас создают свой личный, принадлежащий только им двоим кокон? Но это же невозможно. История не может повториться. Говорят ли они о своих родителях? Что известно Натану о моем существовании? Слышал ли он раньше обо мне?
В приемной Тони обратился к девушке, которую прежде здесь не видел, и предъявил свое удостоверение:
— Я из сервисного центра. Меня вызвали проверить компьютеры.
С тех пор как силы начали стремительно покидать меня, а я тщетно призывала их вернуться, я переходила с кровати в кресло у окна и обратно и, главное, не могла преодолеть расстояние, разделяющее нас с Джошуа. Беспокойство мешало мне поддаться своему и Лизиному эгоизму. Я хотела защитить Джошуа и ради этого была готова удовольствоваться мыслью о том, что он совсем рядом, так близко, как не был более двадцати лет. Все время вспоминать и заново переживать нескольких волшебных мгновений на пляже? Пожалуй, я бы этим удовлетворилась.
Неорганизованность, царившая в отделении, сыграла ему на руку. Девушка попросила его подождать, сделала несколько телефонных звонков и, так ничего и не выяснив, попытала счастья в другом отделении, но тоже безуспешно, а потом попала на кого-то, кто направил ее в хранилище материалов. Тони нетерпеливо поглядывал на часы, и в конце концов она сказала:
— Ну что ж… Вы знаете, куда идти?
Но когда дочка отступала и ничего не говорила, за дело брались сестры. Я не сумела скрыть от них свою встречу с Джошуа. В любом случае, не признайся я, это бы наверняка сделала Лиза. Сюзанна и Анита заохали и заахали, сначала испугавшись, что я вернусь к нему. Однако очень быстро успокоились и возблагодарили богов за такой щедрый подарок. И ринулись выведывать подробности.
Тони улыбнулся.
“Как он? Сильно постарел? Что он тебе сказал?
Он по-прежнему называет тебя Мадди?”
Было четыре часа. Пациенты отправились в столовую на полдник, и компьютерный класс был практически пуст. Он насчитывал пять столов, расположенных возле двух окон, выходивших во двор. На каждом столе стояло по компьютеру. За одним из них подросток играл в покер. Тони включил остальные четыре компьютера. На каждом из них запустил поиск имени предыдущего пользователя. Когда на экране высветилось «доктор Маньен», он чуть было не издал победный крик.
Они регулярно слали сообщения, приказывая “мчаться” к нему, к моему последнему счастью.
Тони поздравил себя, сел за компьютер и включил поиск. Ввел в окошке «4РП14». Ничего. Тот же самый результат для «Жюльен Дома», «Клара Маре», «эксперимент». В делах таких файлов не было. Тони так и думал, поэтому спокойно продолжал поиски. Найти удаленный файл было для него детской забавой, вот только в данном случае файл был удален пять лет назад… Существовала также большая вероятность того, что зарегистрированные документы засекречены.
Мои оборонительные укрепления рушились одно за другим.
Тони, тем не менее, вставил в дисковод диск и скопировал на жесткий диск компьютера программу «Inspector File Recovery». Установив и запустив ее, он щелкнул по окну «искать удаленные файлы» и в появившемся списке выбрал диск С. Слева появился список удаленных файлов, расположенных в алфавитном порядке. Тони сортировал их по дате. Черт! Список начинался с файлов, удаленных уже в две тысячи первом году.
Последний удар по моему сопротивлению нанес Васко, сколь невероятным это ни покажется. Накануне он позвонил мне, как делал это ежедневно. Меня сразу выдал мой лихорадочно звучащий голос. Васко читал меня, как открытую книгу.
Закрыв все открытые ранее окна, Тони щелкнул в этот раз по главному окну программы — «искать утерянные файлы». Он дважды щелкнул мышкой для выбора диска С, затем включил проверку всего жесткого диска. Объем работы заметно увеличился. Это займет не меньше десяти минут.
– Мадлен, ты что-то от меня скрываешь… и это не имеет отношения к твоему здоровью…
Компьютерщик взглянул на подростка, увлеченного виртуальной карточной игрой. Если какой-нибудь врач или любой член персонала спросит, что он здесь забыл, он должен будет что-то выдумывать. Курсор продвигался медленно, показывая, что лишь тридцать процентов данных были перемещены на диск. Тони встал и запустил антивирусный анализ на оставшихся трех компьютерах — таким образом он сможет сделать вид, будто занимается чем-то полезным.
– О нем уже поздно говорить!
– Я серьезно.
На бывшем компьютере Маньена было отсканировано шестьдесят процентов данных. Семьдесят процентов… Девяносто процентов… Сто процентов! Справа появился список утерянных файлов, все они начинались со слова «группа». Тони пробегал глазами строчки одну за одной. Он снова отсортировал файлы по дате. Ранее две тысячи первого года по-прежнему ничего.
– Я тоже.
Тони барабанил пальцами по столу. Ну что ж, ничего не вышло. Ему не оставалось ничего другого, как достать из сумки отвертку.
– Ну и? Не вынуждай меня спрашивать у Лизы.
Я вздохнула, расстроившись, что меня так легко раскусить.
* * *
– Помнишь, ты предупреждал, что я здесь не найду ничего связанного с прошлым… Я тоже так думала… Так вот, мы оба ошиблись.
Было уже семь вечера, когда Сириль вспомнила, что чуть выше по улице Хао Сан видела массажный салон. Именно то, что ей нужно. Закрыв дверь номера, она спустилась на первый этаж, немного подумала и решила зайти в интернет-кафе. Слегка нервничая, она открыла страничку Gmail, где ввела свой новый логин и придуманный пароль. На экране появились песочные часы, после чего Сириль очутилась в почтовом ящике под названием «Бенуа Блейк». И в очередной раз испытала чувство вины. За всю свою жизнь она ни разу не украла даже конфету и всегда возвращала кассирам сдачу в случае ошибки, а теперь присвоила личность мужа!
– Черт! – вырвалось у него после секундного молчания. – Он там?
Щелкнув на «новое сообщение», она еще несколько минут размышляла, но потом приняла окончательное решение, после чего все стало проще. Она столько раз читала материалы своего мужа, что могла без труда составить сообщение в его стиле. Оно было достаточно кратким.
– Да-
Дорогой Рудольф, я осмелился написать тебе, поскольку столкнулся с тем, что принято называть проблемой. Моя супруга обнаружила существование дела «4РП14». Что делать? С наилучшими пожеланиями, Бенуа.
– Могу я спросить, почему ты до сих пор болтаешь со мной по телефону, вместо того чтобы быть с ним? Ты только что сама напомнила, что тебе некогда терять время!
В окне «отправитель» Сириль ввела электронный адрес Рудольфа Маньена. Это было несложно, поскольку все почтовые ящики Сент-Фелисите были составлены одинаково: имя и фамилия, разделенные точкой, затем @ap-ph-stefelicite.fr.
– Не хочу слышать это от тебя, Васко! Ты единственный на всей земле, кто имеет право злиться на то, что он совсем рядом!
– Так вот, я совсем не злюсь. Я тебе говорю, нет, я велю тебе идти к нему. Мадлен, мы достаточно подробно все обсуждали. Наша семья была не тем, что нужно каждому из нас, ты не создана для меня, я не создан для тебя. Но нам вдвоем удалось организовать самое что ни на есть красивое приключение, стать родителями Лизы, отчаянно полюбить друг друга, хоть любви между нами и не было. Его ты любишь любовью, которую мне никогда не будет дано понять, потому что она выше моего разумения и вообще непостижима. Так что будь счастлива с ним, сделай мне такой подарок. И ему тоже.
Перечитывая сообщение, она кусала губы. Письмо было простым, четким и требовало ответа. Это был самый настоящий блеф. Она нажала «отправить».
– Но он будет страдать…
– Как и все мы. Яс ним не знаком, но, окажись я на его месте, я захотел бы воспользоваться каждым мигом, каждым вздохом до того, как потеряю тебя.
Я вытерла слезы, когда Натан и Лиза подходили к нашей лестнице. Лиза начала по ней подниматься и исчезла из моего поля зрения. Я не отрывала глаз от Натана, но при этом видела на его месте Джошуа, а Натан наблюдал за идущей по ступенькам Лизой и сиял улыбкой. Лизина тень добралась до террасы. Она глянула вниз, мечтательно улыбнулась, помахала Натану и вошла в дом, не произнеся ни слова. Ее молчание начало меня пугать.
– Как он?
* * *
Она хитро покосилась на меня.
– Цитирую его сына: “Мой отец безумен, но в последние несколько дней он полон энтузиазма, и это круто! ”
Выйдя на улицу, Сириль некоторое время рассматривала неоновые вывески, мигающие на фасадах зданий. Музыка была включена на максимум, на тротуарах и проезжей части толпились люди. В двадцати метрах от отеля прохожих обволакивал розовый свет вывески «Массажный кабинет „Парадиз“». Перед входом в небольшое здание сидели на табуретах две женщины, улыбками привлекавшие посетителей.
У меня прервалось дыхание. Неужели возможно быть затопленной таким громадным счастьем и одновременно безутешной печалью?
Сириль подошла ближе. «Массаж головы — 20 бат. Массаж ног — 25 бат» и так далее.
Женщина помоложе, продолжая улыбаться, встала. Должно быть, клиентов в тот вечер было немного. Сириль последовала за ней внутрь здания. Деревянная винтовая лестница была довольно узкой — два человека не смогли бы на ней разминуться. На первой лестничной площадке за круглым столом сидела пожилая женщина, одетая в тайские брюки и голубую рубашку. Она выписывала счета. За ее спиной покачивалась выцветшая розовая занавеска. Женщина, сложив руки под подбородком, поздоровалась с Сириль, после чего отодвинула занавеску, за которой оказался тускло освещенный большой зал с десятком матрацев на потертом ковре. Возле стены стояла скамейка, на которой сидели двое мужчин-туристов. Сириль хотелось бежать отсюда со всех ног, но дорогу ей преграждало крупное тело улыбающейся женщины.
Глава двадцать третья
Сириль сняла обувь и села на скамейку. В глубине зала виднелись две кабинки, закрытые от посторонних глаз занавесками, где, собственно, и делали массаж. Это было совсем не то, на что надеялась Сириль. Она мечтала о тихой обстановке, в которой можно было бы расслабиться. А здесь чувствовался запах дешевого душистого масла и пота. Положив руки на колени, Сириль смотрела на стену перед собой, не осмеливаясь взглянуть на иностранцев, сидевших рядом.
На восточной стороне пляжа
Она провела рукой по лбу, осознавая всю комичность ситуации. В любой момент мог прозвучать возглас «Следующий!». Пальцами ног она ощущала протертый до нитей ковер, напоминавший ковер в комнате ее родителей в Кодри. Она закрыла глаза. Вот уже десять лет она жила, будто в золотой шкатулке, — положение дел Бенуа позволяло ей избегать любых финансовых проблем. Его квартира с балконом в седьмом округе площадью в двести квадратных метров, ее клиника, их квартира в Сен-Жан-Кап-Ферра, отпуск на Мартинике… Она не просто привыкла к этому всему; она охотно позабыла о том, что, помимо этой, существовала и другая жизнь. Она вспомнила своего отца, то, как он просматривал данные Парижского тотализатора, сидя сгорбившись в кухне за столом, покрытым старой скатертью в клетку, полностью сосредоточившись на колонках с результатами конных соревнований. Никакой музыки, лишь тиканье часов и запах тушеной говядины с овощами.
Мадди сопротивляется. Почему? Она вышла ко мне на пляж – разве это не означает, что она меня простила? Сколько бы она ни растягивала связывающую нас нить, в конце концов Мадди все равно ко мне вернется. Это неизбежно. Любое сражение с нами обречено. Самый большой шаг уже сделан. Она приняла наши свидания у окон. И тем не менее я был озадачен. Во всем, что касалось нас, Мадди всегда проявляла нетерпение. Совсем как я, она тоже отказывалась действовать разумно. Она бы не пришла, если бы не была готова начать нашу историю заново с той точки, в которой все остановилось.
Я наверняка что-то упустил или чего-то не понимал.
Выйдя замуж за Бенуа, Сириль закрыла за собой дверь этого скромного дома и никогда больше не оглядывалась назад. Она оказалась в мире интеллигентной элиты и приезжала навестить отца только дважды в год. Бенуа никогда не ездил с ней.
С тех пор как она опять следовала за мной – пусть и с другой стороны пляжа, – мной овладело возбуждение. Сколько уже лет я не писал музыку?
Бенуа… В последний раз она видела его в аэропорту, со шприцем в руке. Что же он пытается скрыть от нее? Муж всегда подталкивал Сириль вперед, вдохновлял на воплощение мечты — создание клиники (и частично оплачивая ее). Она знала, что многим ему обязана. Он же взамен требовал от нее полного подчинения и безоговорочной поддержки во всем, что касалось последствий аварии.
Чем дальше отступали воспоминания о Мадди, тем труднее было сочинять. Ноты больше не приходили ко мне. Из-за ее отсутствия они иссякли. Мадди вывела меня на дорогу творчества. Она питала мою душу. Была источником всего. Без нее у меня ничего не получалось. Вера в себя отказала мне. Шло время, и вдохновение постепенно покидало меня. А потом окончательно исчезло. Я мог исполнять только чужие произведения, но не свои. Не наши.
Впервые увидев Бенуа Блейка в аудитории имени Шарко, в сером костюме, с кожаным портфелем в руке, широкоплечего, с седеющими непослушными волосами, суровым лицом, сухим голосом, уверенного в себе, Сириль подумала, что еще не встречала таких людей. Он потряс ее величественной осанкой, яркой речью, красивым языком, силой ума и отношением к трудностям. Способствовали этому и статьи, которые читала Сириль, — как те, что написал он сам, так и посвященные ему. Впервые заговорив с ним, она совершенно запуталась и покраснела. Поначалу он был резок и надменен, но, когда они оказались в лаборатории, полностью преобразился.
Сириль уже была влюблена в брата одной девочки из интерната и хорошо помнила это захватывающее чувство. Встретив Бенуа, она сказала себе, что начинается настоящая жизнь…
Новая встреча с Мадди освободила меня. Я был ее пленником. Однако стоило мне увидеть ее, и цепи, сковывавшие меня после нашего расставания, разорвались.
Сириль вздохнула. За одну неделю все изменилось. Муж врал ей, а она приготовила ловушку, чтобы уличить его во лжи.
Я сочинял, я играл.
Именно в этот момент она уловила далекий, но такой знакомый звук и подумала, что, должно быть, слух сыграл с ней злую шутку. Закрыв глаза, она сосредоточилась. Потом резко открыла их.
Я шлифовал написанное.
«Господи! Нет, это не сон».
Играл, сочинял.
Занавеска в глубине зала приподнялась, и массажистка, одетая в тайские брюки и розовую блузку, сообщила, что подошла ее очередь.
Снова и снова. Безустанно.
Ни секунды не колеблясь, Сириль вскочила, сделала знак, что уходит, проигнорировала недружелюбный взгляд, брошенный в ее сторону, и принялась обуваться. Потом она вручила женщине несколько бат, извинилась и бросилась вниз по ступенькам.
Биение сердца замедлялось, я прикрывал глаза – и перед ними появлялась партитура, я слышал мелодию. И я выкладывал на нотный стан все слова, которые должен был прошептать ей, написать для нее в эти последние годы. Листы нотной бумаги разлетались вокруг меня, планировали на рояль, на пол. Время от времени я на миг поднимал голову, и руки роняли карандаш или отрывались от клавиатуры.
Оказавшись на улице, Сириль слилась с шумной толпой. Она смотрела по сторонам, пытаясь понять, откуда доносится этот звук. Слева? Она напрягла слух. Музыка слышалась все громче и громче. Сириль подошла.
Я оглядывался по сторонам.
Вокруг музыканта собралась группа зевак. Сириль вытягивала шею, пытаясь увидеть его, но он был скрыт от ее глаз. Наконец двое туристов отошли в сторону, и Сириль увидела человека, игравшего на аккордеоне. Юрий не изменился: такой же высокий, костлявый, с острым подбородком и растрепанными волосами. Он играл, сидя на складном стуле, одетый в белую, расстегнутую на груди рубашку и голубые брюки. На ногах у него были старые сандалии. Он сидел на том же месте, что и десять лет назад. На земле стояла та же жестяная банка, в которую прохожие бросали мелочь. Закрыв глаза, он играл цыганскую мелодию, полностью растворившись в ней и унося с собой внимательно слушавшую толпу. Сириль не смела шевельнуться, словно переместившись в другое измерение. Прошедшие годы исчезли. Эстонец как будто что-то почувствовал, открыл глаза и взглянул в ее сторону. Их взгляды на мгновение встретились. Юрий, не отрывая от нее глаз, продолжал играть. Возможно, он искал в своей памяти лицо, которое казалось ему таким знакомым. Она робко улыбнулась. Узнал ли он ее? Сириль переступала с ноги на ногу.
Мне нравилось все, что меня окружало.
Мой рояль. Ноты. Я. Для нее.
«Что же делать? Заговорить с ним?»
Все было для нее.
Никто, кроме нее, не сыграет эту музыку. Она расскажет ей о годах страданий из-за нашей разлуки. Поведает о боли, причиненной жизнью вдали от нее, о боли, которую я вытерпел. Я сочинял историю своих страданий, но при этом все время пребывал в эйфории. Во мне бушевал адреналин.
* * *
Мы сыграем эту вещь в четыре руки.
22.00
Она и я.
Сириль, уставившись в потолок, лежала на кровати в своем номере. Она знала, что не сможет уснуть. У Юрия, вне всяких сомнений, частично был ответ на ее вопрос. Скорее всего, он мог бы рассказать, какой наркотик они приняли тогда, десять лет назад.
Как прежде.
Но Сириль не сумела пойти до конца — в последний момент она отступила. Заговорить с ним означало бы воплотить в жизнь то, чего она упорно лишала сути, не переставая винить себя. Она знала, что если снова отведет ему какую-то роль в своей жизни (какой бы ничтожной она ни была), то все ее попытки отрицать его существование и свою ошибку будут сведены на нет. А Бенуа наверняка обо всем узнает. Поэтому она убежала и спряталась в своем номере в отеле «Бадди Лодж», как ребенок, которого поймали на вранье.
Как должны были исполнять ее всегда.
В настоящий момент ее терзал животный страх. Она жутко боялась приближающейся ночи. Ее станут преследовать фантомы: Бенуа, Астор, Юрий, Жюльен Дома… Она включила лампу, висевшую над кроватью, выключила кондиционер, гнавший слишком горячий воздух, и долго думала. Потом встала и принялась рыться в чемодане. Длинный пояс от платья ей поможет.
Натан не сдерживал мое творческое безумие. Напротив. Он помогал мне. Кормил меня. Когда изнуренный я падал на диван посреди дня или ночи, он накрывал меня пледом. Не прикасаясь к листам, которые я разбрасывал вокруг, он приносил нотную бумагу, чтобы она всегда была у меня в запасе. Уважал мое желание ограничиться минимальной дозой психотропов. Подавал стаканы с алкоголем. И не пытался вмешаться в музыкальную дуэль, которую я вел.
Он заворожено наблюдал за мной. Когда я ненадолго покидал свой мир, где были Она и музыка, я встречал полную любви улыбку сына, отвечал на нее, и она еще больше электризовала меня. Ни разу за всю свою жизнь он меня таким не видел. Мне это не нравилось, но я гордился тем, что он узнает одну из сторон моей личности, до сих пор скрытую от него. Когда меня не станет – совсем нескоро, теперь я был в этом убежден, – он будет меня вспоминать и таким тоже. Он сохранит память о своем отце – гармоничном, счастливом человеке, который стремился к цели, превосходящей по масштабу его самого. Быть может, это сотрет образ деградирующего неудачника?
Сириль снова легла в постель, выключила свет, привязала пояс к изголовью кровати и связала им себе руки. Лишь после этого она смогла спокойно положить голову на подушку. Так она не сможет никому причинить вреда. Ее горло горело. Ее душа просила прощения. Она расплакалась.
Ничто меня не останавливало: ни усталость, ни голод, ни боли в суставах. Я хотел закончить до того, как Мадди пойдет ко мне по пляжу. Я подарю ей полную партитуру.
Нашу завершенную симфонию.
33
И неважно, что приходится лезть из кожи вон. Да хоть бы я и сдох от усталости.
14 октября
Запутавшись в простынях, мокрых от пота, Сириль проснулась. С ножницами в руках она нападала на Астора… Почувствовав что-то в руке, она испытала шок.
Звук, которого здесь не должно было быть, отвлек меня. Интересно, что это было? Звонок входной двери! Мне ведь никогда никто не звонит. Что и к лучшему. Я позвал Натана, чтобы он все выяснил. В ответ молчание. Где же он? Этот ужасный звук меня раздражал. Я приготовился крикнуть сыну погромче, но тут вспомнил, что он вышел в море на весь день, предварительно убедившись, что я могу пробыть несколько часов один.
«Это всего лишь кошмарный сон или память, которая возвращается ко мне?»
Открыв глаза, она запаниковала.
«Где я? Почему я связана?»
Я решил не вести себя как дикарь, а продемонстрировать Натану, что мне по силам быть нормальным человеком. Я захотел порадовать его и, когда он вернется, рассказать, как вежливо я поговорил с визитером, позвонившим в дверь в воскресенье.
Ей понадобилось некоторое время, чтобы вспомнить перелет в Бангкок и причину, по которой ее руки оказались связанными. На нее снова нахлынула волна неприятностей, как будто ей на спину водрузили слишком тяжелый рюкзак.
Сириль приподнялась, перевернулась на спину и долго смотрела в потолок, массируя запястья.
Я встал с табурета, и у меня ушло несколько секунд на то, чтобы восстановить равновесие в вертикальном положении. Я инстинктивно поднял глаза на западную оконечность пляжа.
«Как я могла такое сделать? Кто я в действительности, если совершила подобное?»
Свет горел, и я представил, как Мадди смотрит на мой дом.
Собравшись, она заставила себя отвлечься от этих вопросов. Сколько же сейчас времени? На улице пока еще было тихо, но уже стояла невыносимая жара. Она снова включила кондиционер.
Скоро… ты будешь здесь…
«Что ты здесь делаешь, Сириль?»
– Сейчас, сейчас! – заорал я и подумал, что тон мог быть и полюбезнее.
Она вынуждена была признаться самой себе, что сбежала.
Окостеневшее тело вызвало гримасу боли.
Ей нужно было встать, принять душ, поесть и отправиться в Центр исследования мозга на встречу с Сануком Аромом. Если консультация ничего не даст, она вернется в Париж и будет решать свои проблемы там.
– Что такое? – спросил я, открыв дверь.
Она пошарила на столике у кровати в поисках печенья, купленного в «Семь/Одиннадцать». Услышав шелест пакета под рукой, она раскрыла его и отправила в рот сладкий тайский пряник. Он был невкусным, но хотя бы с шоколадом.
От удивления я сделал шаг назад, но продолжал контролировать свои реакции, хоть это и давалось мне с трудом. Напротив меня стояла та, кого я принял за Мадди. Галлюцинация, оказавшаяся реальностью. Ее дочь. Та же загадочная робость во взгляде, который отдавал лишь то, что хотел, и умел, если надо, сделаться непроницаемым.
Кондиционер отключился. Сириль села на кровати, ей нечем было дышать. Черт возьми! Не хватало только этих проблем! Она уже по-настоящему задыхалась, волосы прилипли ко лбу, ей не хватало воздуха. Она встала, завернулась в полотенце и подошла к окну. На ночь она оставляла жалюзи приоткрытыми, а теперь подняла их полностью. Солнце еще не взошло.
– Здравствуйте, месье.
Она открыла защелку на окне.
Высота ее голоса отличалась от материнской. Будь она певицей, у нее было бы сопрано. У Мадди было контральто. На лице гостьи читался страх, а я напряженно оценивал ее, выискивая черты сходства с любовью моей жизни. Надо было срочно взять себя в руки.
Воздух на улице был приятным, насыщенным влагой ночного ливня. Сириль сделала шаг вперед и оперлась о перила балкона. Зажмурившись, она наслаждалась легким освежающим ветерком. На улице, вымытой дождем, было тихо. Открыв глаза, она заметила группу людей внизу. Они стояли в тени и о чем-то беседовали. Один из них отступил назад и оказался как раз под вывеской «Семь/Одиннадцать». Его фигура, осанка, светлые волосы…
– Мадемуазель, чем я могу быть вам полезен? Возможно, вы заблудились?