Он выпрямился и молча покинул мою квартиру, не оглянувшись. Он не увидел моих слез.

Только что завершилась глава моей жизни.

Глава девятая

Где-то, неизвестно где

Говоря по телефону с матерью, Натан терял терпение. Она возмущалась, что он приехал ко мне, а не к ней. Однако он принял мою сторону, что меня очень удивило, и упрекал ее за то, что она бросила меня на произвол судьбы. Вообще-то она умная женщина, но сама себе вредила, неустанно твердя, что я могу заразить его и потому он должен держаться подальше от меня. “Твой отец безумец! Ты должен усвоить это раз и навсегда!” Если бы она была рядом, я бы возразил, что ей некого, кроме самой себя, винить за свои опасения. Ни наш сын, ни я не виноваты в ее слепоте в том, что касалось меня. А ведь абсолютно все было очевидно уже в тот момент, когда мы с ней встретились.

Чтобы больше не слышать, как упорно сын меня защищает, я сел за рояль. Руки выдали меня. Они без моего ведома заиграли одно из произведений, которые я исполнял тем вечером, когда Кароль – женщина, ставшая потом матерью Натана, – “подцепила” меня. Ирония заключалась в том, что эта музыкальная тема стала последней – не удовлетворившей меня, впрочем, – которую я сочинил, перед тем как окончательно бросил писать музыку.

Я ненавидел светские мероприятия, но мне не удалось увильнуть от коктейля, устроенного в мою так называемую честь. Агент не позволил мне этого сделать. К тому же прием отвлек меня, разогнал на время моих демонов, увеличил дистанцию между тем, что я утратил, и тем, что от меня осталось. Худой, с бледным лицом, затянутый в удушающий смокинг, я бродил в толпе невыносимых людей, которые пришли лишь для того, чтобы быть замеченными на выступлении сына знаменитого… Они ничего не понимали в музыке, она их не интересовала, но я был вынужден их терпеть. Я держал их на расстоянии под предлогом хандры, никто не приближался ко мне, а я опрокидывал бокал за бокалом. Если они воспринимали меня как проклятого артиста и это их развлекало, на здоровье. Будь благословенно время, когда можно было закурить где угодно. Я стоял с сигаретой, прислонившись к стене, как вдруг ощутил на себе взгляд, более настойчивый, чем другие. Любопытство заставило меня поднять голову. И я встретился глазами с Кароль. Почему эта великолепная женщина одарила меня своим интересом? Проявленное мною секундное внимание побудило ее подойти. Я был истощен битвами, которые вел непрерывно, и потому позволил ей околдовать меня. Через несколько часов я очутился в ее постели.



Кароль заполнила пустоту, заняла пространство, в котором я мог утонуть, я скрывался в ее теле, как в убежище, позволял ей демонстрировать меня, красоваться в компании собственного пианиста-виртуоза, но при этом не понимал, что во мне ее привлекает. Я почти всегда был мрачен, я был асоциален. Я представлял собой противоположность тому, что можно было считать идеальным мужчиной.

Мы встречались в промежутках между гастролями. Мне этого хватало, чтобы сохранять равновесие. Когда ее не было рядом, у меня была музыка. А когда музыки не было, рядом оказывалась она. Я по-своему любил ее. Первое время она не ждала от меня ничего сверх того, что я ей предлагал.

А потом однажды заявила, что хочет ребенка. Временная причуда? Но ведь проблемы с психикой были не у нее… Впрочем, об этом я почти забыл. Может, она меня на самом деле не знала? Не понимала того, что зреет во мне и откуда я вышел? Да и с чего бы ей это знать? Этого не знал никто, кроме человека, которого я потерял. Кароль видела меня лишь тем, кто соответствовал ее представлениям обо мне.

Я во второй раз в жизни захотел поверить, что могу жить как нормальный человек и строить будущее. Поэтому я дал ей этого ребенка. Натана.

Я резко остановился, перестал играть.

Почему ей это пришло в голову? Откуда взялась эта идея, обреченная медленно, но верно разрушить равновесие, которого, казалось, я сумел достичь? Разве я мог представить, что встреча с Кароль подарит мне любовь сына и подтолкнет меня к возвращению в этот дом спустя двадцать лет?

– Давай со мной на пробежку! – крикнул с порога Натан.

Я заворчал.

– Сколько можно замыкаться в своей музыке, папа?!

Глава десятая

В другом месте

Лиза сегодня решила пойти в университет. Вообще-то она училась спустя рукава. Мне бы упрекать ее за это, но не получалось. У меня не осталось времени на споры с дочерью. Как и желания спорить. Когда я, отодвинув в сторону все проблемы, пробовала напомнить ей, что нельзя пропускать занятия, она язвительно отвечала, что у нее все впереди и она еще успеет поучиться. Воспоминания, которые мы с ней сейчас создавали, значили для ее будущего гораздо больше, чем какие-то занудные университетские предметы. Я бы хотела, точнее, должна была бы возразить, что как раз в эти месяцы определяется ее судьба, что упущенные моменты студенчества не наверстать, что ее существование, в отличие от моего, не заканчивается прямо сейчас, а поставить жизнь на паузу невозможно. Но мне недоставало смелости.

Ее неожиданное желание отправиться на занятия удивило меня, но я постаралась скрыть это. Я наблюдала за тем, как она собирается, заталкивает ноутбук в сумку и смотрит в зеркало в прихожей. Старается хорошо выглядеть ради какого-то парня? Я часто задумывалась о том, чего еще буду лишена. И сейчас я нашла очередной повод для сожалений: вряд ли мне доведется увидеть свою дочь охваченной любовной лихорадкой, с отчаянно бьющимся сердцем. Будет ли она страстно влюблена? Пока, полагала я, она далека от этого. И в этом виновата я.

Лиза вела себя как-то уклончиво и вроде бы торопилась, что совершенно не было на нее похоже. Впрочем, перед тем как расстаться со мной, она убедилась, что ее уход меня не огорчит. В ответ я изобразила губами поцелуй. Открывая входную дверь, она обернулась ко мне:

– Мама… я…

Она тяжело вздохнула, будто пыталась отогнать какие-то мысли.

– Нет, ничего… не волнуйся. Встретимся вечером?

Трейси Лендж

Едва различимый надлом в ее голосе заставил мое сердце сжаться. Я сделала над собой усилие и улыбнулась ей. Она на мгновение застыла, а потом молча ушла. Моя слабость нарастала, и одновременно со мной тускнела Лиза.



Мы Бреннаны

Долго пережевывать мрачные мысли мне не пришлось. Когда стало ясно, что конец близок, мои сестры, как обычно, вдвоем, не спрашивая моего мнения, решили освобождать от работы один день в неделю, чтобы проводить его со мной. Они явились незадолго до полудня и подвергли меня еженедельному осмотру. Я не сопротивлялась. В спорах с младшей сестрой они всегда побеждали. И потом это их успокаивало – или наоборот, в зависимости от моего состояния, – поскольку они ощущали себя полезными. С моими лечащими врачами они договорились, что будут сопровождать меня до самого конца. Только их руки я пока выносила, только им позволяла трогать мое тело, хотя обычно я отключала от него свой разум, когда они спрашивали о моем состоянии. В такие минуты я была далеко отсюда, мой взгляд становился пустым, а кожа бесчувственной. Тело больше мне не принадлежало или, по крайней мере, отказывалось посылать сигналы вторжения. Оно меня защищало. С ума сойти, защиту обеспечивает тот, кто предал меня! После проверки моего состояния сестры щелкали пальцами у меня под носом, чтобы я вернулась к ним, и оглушали меня рекомендациями и советами насчет замены одного лекарства другим.

А потом, по завершении медицинской пятнадцатиминутки, я наслаждалась их обществом. Мы устраивались за низким столиком, за которым обедали подростками, они готовили мои когда-то любимые блюда, и я заставляла себя немножко поклевать, чтобы не огорчить их и не напугать. Мы сочиняли друг для друга сказку, и они это прекрасно понимали. Поев, я ложилась на диван, а они садились на пол поближе ко мне, и мы разговаривали.

Tracey Lange

Точнее, я слушала их. Сестры рассказывали мне о своих мужьях, о моих племянницах и племянниках, жаловались на то, что боятся старости, – эти жалобы были их прямой обязанностью, мне хотелось, чтобы они сетовали и придумывали для меня кризис сорокалетнего возраста со всеми подробностями. Они наперебой доказывали насущную необходимость инъекций ботокса и утренних пробежек. Я смеялась. Им от этого становилось легче, мне тоже.

We Are the Brennans





В тот день они погрузились в воспоминания детства. Такое случалось очень редко. Уже давно мы жили настоящим, и это никак не было связано с моей болезнью. Мы никогда не мусолили прошлое. Нам это было не интересно. Мы жили.

© 2021 by Tracey Lange

На этот раз что-то изменилось. В особенности для моих сестер, которых одолела ностальгия. Нашу историю мы пока еще разделяли втроем. От семьи, в которую помимо нас входили родители и обожаемая тетя, остались только мы. Скоро их будет лишь двое из троицы девчонок с именами, позаимствованными из другой эпохи.

© Мисюченко В., перевод, 2023

Откуда у папы и мамы взялась такая странная идея? Сейчас никто не обращал на это внимания, но в детстве родительский выбор обеспечил нам шутки и насмешки. Сюзанна, Анита и Мадлен. С тех пор мы с нашими именами успели запустить новую моду и все чаще встречали маленьких девочек – наших тезок. По крайней мере, это относилось к Сюзанне и ко мне. Анита все еще была в немилости. Просто смешно.

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Я была, что называется, поздним ребенком, сюрпризом, младшенькой, явившейся к уже уставшим родителям, погрязшим в проблемах. Если задуматься, у нас с моей дочкой есть нечто общее: мы обе не входили в планы взрослых. Мои родители владели рестораном, их существование состояло из упорной работы, и после выхода на пенсию подорванные организмы сопротивлялись недолго. А ведь они так радовались, что наконец-то переехали в деревенский дом, о котором столько мечтали. Они едва успели им насладиться, потому что ушли один за другим меньше чем за два года. Единственным утешением для меня в их ранней смерти было то, что она избавила их от присутствия при моей. Они, пожертвовавшие своей жизнью, чтобы сделать лучше нашу, не заслужили такого горя. В особенности это относится ко мне, от которой они изрядно натерпелись…

* * *



Сюзанна, Анита и я росли в ресторане, между залом и кухней, где безраздельно царила мама. Крошечная брассерия, в которой всегда было полно народу, стала нашим вторым домом. Сестры на правах старших участвовали в моем воспитании. Втроем мы были вполне самостоятельными, пусть я и держалась чуть в стороне – во многом из-за своего юного возраста, более скромного характера и большей мечтательности. Можно сказать, сестры в некотором смысле продолжат выполнять свой долг с Лизой. Придут мне на смену, заботясь о моей дочке. Невероятное везение, что у меня есть сестры, а вот Лиза такого шанса лишена. Зато у нее есть тетки: лучшие из всех, самые любящие, самые забавные, самые надоедливые.

На нашу с ними долю выпало огромное счастье. Сестра нашего отца стала нам второй матерью. Ее утрата была не менее тяжела, чем уход родителей. Гены в семье начали ослабевать, и я всем сердцем надеялась, что последние неполноценные достались мне. Софи порхала по жизни, не находя подходящего партнера, с которым могла бы ее разделить. У нее не было детей, мы заменили ей отсутствующих дочек, и она всячески помогала нашим родителям растить нас. Мы бегали с ней по выставкам, ходили в кино и по магазинам. По средам[1] она провожала нас на наши внешкольные занятия. Она одаряла нас теми сокровищами детства, которые родители не могли нам обеспечить. Она развлекалась вместе с нами. Мы развлекались вместе с ней.

Дети понедельника честны лицом. Дети вторника изящны во всем. Детей среды кручины и беды ждут. Дети четверга далеко пойдут. Дети пятницы щедры на любовь. Дети субботы в трудах бьются в кровь. Дитя же воскресенья святого[1] Пригоже, весело, мило и здорово. Старинная английская детская присказка


Анита и Сюзанна вспоминали, как летом тетя увозила нас на каникулы. Я молча слушала.



– Ты туда никогда не вернешься, – вдруг обратилась ко мне Сюзанна.

Мы лишились дара речи. Сестры по очереди гладили меня по голове, я прикрыла глаза, стремясь сконцентрироваться на настоящем времени, на том, что действительно важно. Бесконечно долго, как показалось, мы не шевелились и не произносили ни слова. Но это было необходимо. По крайней мере, мне.

Глава первая. Санди

Мы услышали, как кто-то откашлялся, и вышли из ступора. Лиза вернулась с занятий, а мы этого не заметили. Я улыбнулась ей. Она осторожно улыбнулась в ответ. Она выглядела такой же озабоченной, как и сегодняшним утром, если не больше. Ее тетки по очереди поцеловали меня, потом встали и заключили в объятия Лизу. Я любовалась их троицей. Это было красиво и представлялось мне обнадеживающим.

Санди обратила внимание на противный скрежет и вибрацию шин и тут же встряхнулась. Садиться за руль было плохой идеей. Она еще крепче вцепилась в баранку, положив руки так, как ее учил инструктор по вождению: левая на десять часов, правая на два. Она посмотрела на знак «Дорожные работы» – он немного двоился в глазах, и Санди поморгала. Через несколько минут будет ее съезд; главное – не пропустить его. Посмотрев на спидометр, она поддала газу. Денни часто предупреждал ее, что копы обращают внимание на медленно едущие машины: верный признак пьяного водителя.



Как бы мне хотелось унести эту картинку с собой туда, где я окажусь. Сохраняются ли воспоминания? Или исчезают? Сможет ли мой дух, если он продолжит существование в какой-нибудь форме, укрыться и набраться сил в этих образах, которые я не прекращала копить? Или же дальше меня ждет пустота? Полное и окончательное небытие. Тогда получится, что все было бессмысленно. Я утрачивала свое прошлое целиком. Внутренне я протестовала против потери всего, что его наполняло. Против исчезновения любви моих сестер, дочери, Васко. Неужели смерть – жирная и окончательная черта под всем, что было до нее? Неужели у меня больше вообще ничего не останется? Дыхание. Воспоминания. Эмоции. Отзвуки любимых голосов. Придется бросить всех, кто был рядом, согласиться с тем, что твои действия, планы, чувства превратятся в ничто.

Еще в баре она заказывала такси, но водитель снова и снова откладывал прибытие. Наверное, на улицах Голливуда опять организовали мероприятие, и дороги как обычно встали. В итоге, когда она подняла глаза от экрана телефона, в баре уже не было никого, кроме нее и бармена. И ей пришлось сесть за руль самой.

Ты испаришься, и от тебя останется только пустота.

Днем она получила приглашение от Мии (или Майи?) – еще одной официантки, которая работала в закусочной всего пару месяцев и в последнюю минуту позвала Санди на свой день рождения. Санди едва не отказалась, чтобы как обычно спокойно поехать вечером домой. Но ей было тошно даже представить себе, как дома она снова откроет сообщение от Джеки и будет пялиться на присланное им фото. В тот вечер ей хотелось быть где угодно, только не в своей одинокой квартирке, и она отправилась в какой-то шумный бар, подсвеченный светодиодами в виде кубиков льда, чтобы отпраздновать день рождения девушки, которую едва знала.

Этим вечером, как только я легла в постель, Лиза скользнула ко мне и уткнулась лицом мне в шею. Ее напрягшееся тело прижималось ко мне. Еще немного, и ее пробьет дрожь. Мне подумалось, что сил ее лишили грызущие мысли, которые она не могла или не осмеливалась облечь в слова. Может, она боялась меня? Или моего молчания? Эта неловкость, это расстояние между нами были нестерпимы.

Подавшись вперед, Санди сбросила скорость. В зоне дорожных работ нужно быть внимательнее. По обеим сторонам дороги стояли оранжевые конусы, которые означали временные полосы движения. Огоньки на верхушках конусов мутнели и сливались с электрической подсветкой знаков ограничения скорости.

– Что с тобой? – спросила я.

Она стиснула меня, обняла за талию и изо всех сил вцепилась в нее. Она меня не отпускала. Как в самые первые школьные дни, когда надо было идти на занятия, а она не хотела расставаться со мной.

Наверное, тот бармен подумал, что она с ним заигрывает, и ответил сальным комплиментом на ее улыбку. А она всего-то привалилась к стойке, чтоб проследить, сколько он всякий раз ей наливает. Но так и не смогла вспомнить, сколько и чего выпила. Она мешала спиртное, и, наверное, поэтому перебрала. Денни только бы головой покачал и назвал бы ее идиоткой. Ее брат всегда утверждал, что она нарывается на неприятности.

– Помимо того, что ты меня покинешь…

Еще в начале вечеринки Санди поговорила с Мией-Майей, чтоб поближе с ней познакомиться, и после этого разговора постаралась не возвращаться к дурным мыслям. Мие-Майе исполнялось двадцать три, скоро она получит диплом, а недавно она обручилась. Работа в закусочной была для нее временной, потому что ее жизнь только началась. Все, что Санди узнала о девушке, было прямо противоположным той жизни, которой жила Санди. Утреннее сообщение от Джеки расстроило Санди, а разговор с именинницей только ухудшил ее настроение.

По моей коже покатились ее слезы, она позволила себе поплакать вместе со мной. Маленькая победа. Я хорошо знала свою дочь и ее сильный характер и догадывалась, что обычно она не позволяет горю вырваться наружу. Она переставала жестко себя контролировать только с отцом и моими сестрами – они мне это подтвердили, – но никогда не разрешала себе расслабиться со мной. Я обняла ее, насколько хватило сил, и стала тихонько покачивать. Я с радостью встретила ее рыдания, несмотря на весь ужас, который мне внушала такая моя реакция. Я чудовищная эгоистка. Но разве я не имею на это права? Утешать дочь обязана я и только я, пока я еще здесь. У нее должна сохраниться возможность все мне сказать, во всем довериться. Я останусь ее матерью до последнего вздоха. Она занималась мной так, как не должна была бы: кормила, ухаживала, как за младенцем, поддерживала, когда силы покидали меня, она брала все на себя, как инстинктивно все берет на себя мать ребенка. Этот обмен ролями причинял нам вред. Я буду ее мамой до самого конца. И даже потом, как мне хотелось верить. С другой стороны, я не собиралась обременять ее разговорами о том, что все будет хорошо и что она справится, потому что сильная. Что мне было об этом известно? Да ничего. Я всем сердцем надеялась, что однажды она вернется к нормальной жизни, но я никогда не увижу, когда это произойдет и как. Поэтому пока я рядом и могу хотя бы поговорить с ней и крепко обнять, я обязана забрать ее печаль, ее боль, признать, что я в ответе за ее искалеченную юность.

Мир вокруг опасно закружился, выпитый алкоголь так же завращался в желудке, и Санди стала высматривать место для парковки. Но его не было. Она не понимала, куда, черт возьми, ведет дорога, ограниченная оранжевыми конусами, которые, казалось, говорили с ней сквозь марево. Пляска огней и линии разметки там, где их быть не должно, сильно мешали следить за дорогой. Она задела один из конусов правым крылом, машина немного задергалась, и Санди пришлось выровнять руль.

– Прости, прости меня, Лиза, милая…

Ей нужно было просто добраться до дома. Съезд ее был впереди, но ей было трудно разобрать нужную полосу поворота в море оранжевой разметки. Дома надо будет выпить галлон воды, проглотить пару таблеток – и лечь в постель. Ноутбук открывать она не будет. И смотреть электронные письма от Джеки тоже.

– Ты не виновата, мама… ты сражалась, я не сомневаюсь… Я злюсь не на тебя, а на весь мир.

Она долго-долго плакала, пока не успокоилась. Постепенно она стала всхлипывать все тише, потом громко высморкалась, что смогло рассмешить нас, и снова глубоко вздохнула, только на этот раз это был вздох освобождения, облегчения.

Вдруг перед ней из ниоткуда материализовался бетонный барьер – Санди вдарила по тормозам обеими ногами. Она услышала ревущий визг шин, ощутила сопротивление своей старенькой «Тойоты», а в грудь и в плечо врезался ремень безопасности. Она поняла: слишком поздно. В сознании промелькнула еще одна присказка Денни: «Тут ты облажалась по полной».

– Мама… меня кое-что пугает…

Потом она врезалась в бетон, и мир вокруг окутала чернота.

Она выбралась из-под одеяла и села напротив меня, скрестив ноги. Я тоже приподнялась. Она так отчаянно заламывала руки, что у нее побелели пальцы. Я с трудом подавила желание поймать их и остановить ее.

Руки – это большая драгоценность.

Глава вторая. Денни

Такая странная мысль уже давно не приходила мне в голову.

Я отогнала ее и сконцентрировалась на дочке.

– Тут ты облажался по полной, – сказал он самому себе.

– Не хочу, чтобы мне рассказывали о тебе потом… когда ты уйдешь, – призналась она. – Хочу все услышать до того, причем от тебя…

У меня засосало под ложечкой.

Взгляд его был прикован к таблицам и отчетам с финансовыми показателями работы паба. Хотя какой смысл на них пялиться, в отчаянии запустив пальцы в волосы? Цифры не испугаешь и не уговоришь из расходно-красных сделаться приходно-черными.

– Главное, я боюсь, что, когда тебя не будет, у меня сложится впечатление, будто я тебя считала совсем другой, – продолжала она. – А я не должна злиться на тебя. Возмущаться тобой и постоянно повторять себе, что ты старалась что-то скрыть от меня…

Солнце еще не взошло. Единственный свет исходил из висевшей над кухонным столом и светившей вполнакала люстры из цветного стекла. Денни проснулся час назад и не мог лежать, уставившись в потолок. Сварив себе мутный кофе (обычно кофе готовила Тереза, но она ушла от него четыре дня назад), Денни решил еще раз взглянуть на бухгалтерию, поискать незамеченный им резерв для выплаты по ссуде, просроченной месяцы назад. Но как любила повторять его мать, из камня крови не выжмешь.

– Ты считаешь, будто дела обстоят именно так?

– Нет! Хотя на самом деле не уверена… Ты скрытная, мама… Это мучает меня уже несколько дней, я безостановочно об этом размышляю. У меня не получалось сказать это тебе… Так вот, если вдруг…

Денни вздрогнул, когда в четыре часа двадцать шесть минут утра тишину нарушил звонок мобильного; он подумал, что это Джеки. Он привык к ночным звонкам младшего брата, хотя звонил Джеки только в самом крайнем случае, когда у него не было возможности добраться до дома на машине или он был пьян в хлам и ему было далеко идти пешком. Денни никогда не отказывал, зато Джеки приходилось всю дорогу до дома выслушивать сварливую нотацию о том, каким раздолбаем он растет.

В памяти всплыла та часть моей истории, о которой Лиза не имела понятия. Я не отваживалась даже представить себе, каким это будет ударом, если ей все раскроют после моего ухода. Она сочтет, что ее предали.

Денни тут же ответил на звонок, пока тот не перебудил всех.

Мной овладело беспокойство.

– Чего тебе?

Неужели я для нее незнакомка?

А может, я стала незнакомкой для самой себя?

– «Вы мистер Деннис Бреннан?» – спросил мужской голос. Денни ощутил спазм в животе. Это был не Джеки. Возможно, ему в очередной раз звонили из Окружного исправительного управления Вестчестера (с оплатой вызова абонентом) с уведомлением, что Джеки опять в кутузке. Распрямившись, Денни подтвердил, что это он.

– Я тебя понимаю… и да, ты права, это было бы ужасно… И для тебя, и для меня. Я подумаю об этом, – пообещала я.

Она расслабилась, освободившись от груза, который давил на ее плечи. Моя очередь взвалить его на себя.

– Мистер Бреннан, с вами говорит сотрудник Полицейского управления Лос-Анджелеса Беккер. Я звоню по поводу мисс Санди Бреннан. В карточке в ее бумажнике вы записаны в качестве контакта на случай экстренной ситуации.

– Уже поздно, тебе пора спать, – напомнила она. – Дай мне тоже!

В ушах у Денни зазвенело. Он даже не успел почувствовать облегчение от того, что звонил не Джеки.

Лиза помогла мне удобно улечься, проверила, смогу ли я дотянуться до обезболивающих, если они понадобятся ночью, и нежно поцеловала меня. Она вышла из моей спальни, оставив дверь приоткрытой. Теперь я, как ребенок, больше не спала ни с закрытой дверью, ни в полной темноте.



– Ну да, – выговорил он и сглотнул, чтобы избавиться от кома в горле. – Это моя сестра.

Говорят, незадолго до конца перед глазами проносится вся жизнь.

– Мистер Бреннан, ваша сестра сегодня вечером попала в автокатастрофу. С ней, по-видимому, все будет в порядке, однако сейчас ее везут в больницу «Синайские кедры».

Образуются ли в последний миг на моих картинах прошлого белые пятна? Или все они будут грубо заполнены, рискуя лишить меня необходимой для ухода безмятежности, которую, как мне казалось, я себе уже обеспечила? Должна ли я терзаться из-за дочери?

Денни глубоко вздохнул.

Глава одиннадцатая

– Что случилось?

Где-то в Бретани

Каждая нота была словно глоток воздуха. Я не имел представления о том, где нахожусь и слушает ли меня кто-нибудь. День сейчас или ночь? Не все ли равно… я лишился существования как такового. Музыка, будто вампир, высасывала из меня все нутро. Рояль стал моим небытием. У людей ошибочное представление о небытии. Они видят в нем хаос и мрак и убеждены, что там их будут пожирать мифические враждебные создания. Если бы я немного уважал людей, то объяснил бы им, что небытие – источник покоя. Пустота умиротворяет. Боли больше нет. Нет больше страданий. Ничто не грызет тебя изнутри.

– Она врезалась в разделительный барьер на шоссе, ее машина перевернулась. По счастью, у нее был застегнут ремень безопасности, и больше никто не пострадал.

– Папа, можно задать тебе вопрос?

– Но она цела?

Я закончил игру грохотом басов и пробурчал, что слушаю его. Натан вел себя все более непринужденно и уже не опасался прерывать меня. Он разрушал мои оборонительные укрепления одно за другим. Тем не менее каждый вечер, когда он шел спать, я был счастлив, что завтра утром снова увижу его, хотя предпочел бы обойтись без этого чувства.

– Насколько нам известно, да. На месте происшествия она была в сознании и давала показания. Ей чертовски повезло.

– Ты живешь здесь уже четыре года… Я никогда не понимал, зачем ты купил эту хибару…

С другой стороны, подобный вопрос способен был вызвать у меня раздражение. Натан всюду совал нос, расспрашивал о разных моих решениях, о событиях, которые его совершенно не касались и о которых он не должен был знать.

Перевернулась в машине? Господи. Когда он в последний раз говорил с Санди? В прошлое Рождество. Она звонила близким всего несколько раз в год и в тот день просто со всеми поздоровалась.

– Тебе не нравится вид из окна? – спросил я в ответ, повернувшись на табурете.

– А что за код у вашего номера? – спросил Беккер. – Вы в Калифорнии?

Натан закатил глаза, поняв, что я подшучиваю над ним. Он стоял перед окном во всю стену и любовался морем. Ведь он так любил его и в последнее время проводил в нем значительную часть своей жизни.

– Ну да, в разгар зимы здесь скучновато, почти все дома закрыты.

– Нет, я живу в Нью-Йорке. – Денни обвел взглядом большую заставленную кухню, уперся ладонями в поверхность деревянного стола, словно бы подтверждая, где он находится.

– Если бы я любил толпу, все давно были бы в курсе.

– Есть ли у вас кто-то в Лос-Анджелесе, кто мог бы приехать в больницу и проведать мисс Бреннан?

Смех Натана увлек меня за собой, словно яркий свет бабочку. Я подошел к нему и позволил взгляду пробежаться по противоположной, западной стороне пляжа. На ближайшие часы Натан будет моими перилами, он не позволит мне напиться настолько, чтобы не держаться на ногах. Мне редко доводилось наслаждаться этим мазохистским удовольствием. Воспоминания были мучительно прекрасными, они разрывали меня на куски, все время возвращая к тому, что я потерял.

У них не было родни в Лос-Анджелесе, и никого из ее друзей он не знал. Денни не имел понятия, есть ли у нее парень. О таком она их не оповещала.

– Папа, с тобой все в порядке? Ты побелел как полотно.

– Вообще-то я не много знаю о ее жизни и не уверен, что есть кому ее проведать.

Я на несколько секунд опустил веки, стараясь прийти в себя. Потом отодвинулся от окна – и от своих страданий.

– Мне что, умолять тебя, чтобы ты позволил мне выпить?

– Что ж, возможно, вам или кому-то еще из членов семьи придется приехать.

Он обеспокоенно посмотрел на меня. Я покопался в глубинах своей души, чтобы набраться сил и улыбнуться ему. Я готов был причинить себе боль, притворяясь веселым, – только Натан заслуживал этого.

В голосе Беккера зазвучало нечто, напоминавшее приговор. Денни принялся было рассказывать, сколько всего на него навалилось, объяснять, что не может бросить все и приехать на Западное побережье. Он мог бы добавить, что сестра шесть лет назад исчезла из их жизни. И нет больше никого, кто мог бы ее навестить. Только если Джеки – но ему нельзя нарушать условия нахождения под надзором полиции и покидать пределы штата без предварительного разрешения.

– Окей, папа! Ты получишь свой аперитив, но только при условии, что расскажешь об этой халупе, которая знакома тебе с давних времен. А ты как думал? – иронично поинтересовался он, реагируя на мое изумление. – По-твоему, мне неизвестно, что ты раньше жил здесь?

Он тоже насмехался надо мной. Ну и ладно. Пока еще я сильнее и сумею схитрить.

– Мистер Бреннан, – произнес Беккер, – вам следует знать, что ваша сестра много выпила. Нам даже индикатор не понадобился, чтобы определить, что она пьяна. Мы поняли по запаху.

Благодаря сыну я расширил пространство, которое занимал в доме. Мой мир больше не сводился к роялю. Натан побуждал меня отойти от инструмента, пусть и не слишком далеко. Гостиная, с ее панорамным видом на океан, была достаточно просторной, чтобы в ней поместились рояль и два больших дивана, на которые мы сели лицом друг к другу. Словно противники. Но я не хотел, чтобы этот момент истины, разделенный с Натаном, превратился в битву. Я предложу ему подкрашенную версию истории, но при этом достаточно полную, чтобы он оставил меня в покое, согласившись с тем, что некоторые части территории навсегда останутся для него закрытыми и запретными.

Санди никогда не напивалась в стельку.



– Она сильно пострадала, – продолжил Беккер. – Мы изымем ее водительские права и предъявим ей обвинения.

Все свое детство Натан, бывая у нас, наблюдал, как я наливаю себе спиртное. В стакане, который он мне протянул, было ровно столько алкоголя, сколько надо. Яблоко от яблоньки… С самого раннего возраста я бесчисленное число раз готовил выпивку для матери. Только за это она удостаивала меня похвалы. Когда я протягивал ей стакан, то переставал быть сыном своего отца и становился ее “маленьким Джошуа, который хорошо усвоил урок”.

Мило. Еще одному близкому родичу грозит суд. А как жить и работать в Лос-Анджелесе без машины? Денни даже не знал в точности, что за работа у его сестры – вроде она занимается чем-то в медиакомпании, а может, в рекламном агентстве.

– Сколько тебе было, когда ты впервые приехал сюда? – приступил он к допросу.

– Семнадцать. Через несколько месяцев после смерти отца.

Денни посмотрел на двойные двери холодильника, увешанные расписаниями, рисунками Молли и семейными фото. Он отыскал среди снимков один – тот, что девять лет назад запечатлел его с двумя младшими братьями и сестрой на сборище по случаю родительской годовщины, которое Санди, приложив неимоверное количество усилий, превратила в празднество-сюрприз. Они все были похожи: густые каштановые волосы, глубоко посаженные карие глаза и квадратные подбородки. И по фото не скажешь, что Санди всю ночь не спала: ей всего двадцать, и в этом возрасте бессонная ночь не оставляет отпечатков на внешности. Юная и свежая в легком летнем платье, единственная девчонка среди братьев, одетых в шорты цвета хаки и рубашки с воротниками на белых пуговицах. Пленительная улыбка, глубокие ямочки на щеках и длинные волнистые волосы, свободно лежащие у нее на плечах. Он помнил, как до той самой минуты, пока изумленные родители не вошли в гостиную, она бегала из угла в угол, сверяя списки и выстраивая по порядку своих близких. Ей хотелось, чтобы для их родителей все прошло идеально. Вот такой была Санди.



Денни представил себе, как она просыпается. Совсем одна.

Переезд сюда, существование в этом доме стали, по крайней мере в начале, сущим адом. Битвой, в которой мы с матерью уничтожили остатки наших отношений. Впрочем, они так и не успели сложиться. Даже мимолетная мысль о том, что эта женщина была бабкой моего сына, вызывала у меня приступ ярости, достаточный для того, чтобы я сломал свой рояль.

– Есть у вас хоть какое-то представление, сколько она пробудет в больнице? – спросил он.

Да нет, на самом деле, я бы этого никогда не сделал по одной простой причине: на разрушении специализировалась моя мать. Именно мое разрушение было целью ее нападок, от которых я не мог защититься. Жизнь отца она разорвала в клочья после его смерти. Ее голос, ее вопли до сих пор звучали у меня в голове. Ее вульгарность не имела границ, как и мелочность, побуждавшая ее мстить ему, едва успело остыть его тело. Она жаждала отпраздновать свое освобождение.

Как если бы мой отец был мучителем. Однако я никогда не видел, чтобы он поднимал на нее руку, и он давал ей все, что она требовала, осыпал подарками и знаками внимания, возил в самые прекрасные уголки мира, где его принимали с почетом. Мой отец был одним из величайших пианистов современности. Перед ним распахивались двери дворцов, знаменитых оперных театров и филармоний. Это значит, что ее тоже принимали там, когда она его сопровождала. А я следовал за ними, как послушный домашний песик. Меня брала с собой мать, чтобы было чем заняться.

– По меньшей мере пару дней. И я думаю, что после этого ей понадобится помощь: домой попасть и всякое такое…

Отец меня так не воспринимал.

Для него я был наследником.

Зачем Денни вообще раздумывать? Он едет в Лос-Анджелес! Доберется туда, убедится, что с сестрой все в порядке, может, узнает немного про ее жизнь. Судя по всему, у нее все не так хорошо, как ему казалось. Может, все дело в слишком частых вечеринках? В любом случае, похоже, Санди настигло то самое возмездие, о каком их часто предупреждала мать.

Я был обязан учиться. Идти по его стопам было требованием, которое не обсуждалось. Я совершенно не помню, когда мои руки впервые легли на клавиши. Ноги тогда были еще слишком коротки и не дотягивались до педалей. Но я до сих пор не забыл, как отец мне рассказывал, что посадил меня к себе на колени, объявив, что я, как Моцарт, должен начинать играть на фортепиано.

– Ладно, – согласился он. – Я доберусь туда завтра к вечеру.

Моцарт, черт возьми, ни больше ни меньше.

– Я сообщу в больницу.

Был ли он неправ? Или прав? Совершенно бесполезный вопрос.

Денни поблагодарил полицейского за звонок, что само по себе было иронично, и дал отбой.

71

* * *

Откуда мне знать, кем бы я стал без игры на рояле? Любила бы мать меня больше, будь я меньше похож на отца? Не будь я точной копией этого человека, который был старше и соблазнил ее, которого она полюбила и кому подарила сына. Копией человека, который, между прочим, замуровал ее в мире, где она так и не нашла своего места. Где она так и не сумела выразить себя. Моему отцу недоставало на нее времени. Оно было строго распределено: его репетиции, мои репетиции, контроль моих частных уроков, его концерты, его поездки, его любовницы, довольствовавшиеся парой драгоценностей и, в отличие от матери, не достававшие его каждую минуту. Я мог простить этой женщине, давшей мне жизнь, некоторую излишнюю агрессивность. Она была слишком молода, чтобы принять такую участь, согласиться с тем, что ее к ней приговорили. Она заслуживала лучшего. Кое-чего более существенного, чем внешний фасад, предъявляемый миру. Моя мать была отчаянно одинока, она так и не добилась уважения в среде, в которую ее ввел отец. Полагаю, он посчитал, что она с этим справится. Он видел ее ошеломительную красоту и исходящее от нее сияние, но не замечал, что это сияние затянуто пеленой. Он проглядел ее патологическую уязвимость.

Время для поездок было неподходящим во всех смыслах, и в то утро он часто задумывался о том, какие неудобства ему приходится терпеть ради Санди, которая давным-давно порвала связь с семьей. Он мог бы просто позвонить ей в больницу или послать цветы. Но это было бы неправильно. К тому же она указала его контакт для связи в экстренном случае, а значит, невзирая на время и расстояние, Санди по-прежнему нуждалась в его заботе.

А потом уже было слишком поздно. Появился я.



Необходимо дать распоряжения по работе бара, поскольку Кейл был в отъезде. Все было бы куда легче, если б его партнер был дома, а не уехал на похороны в Ирландию. Про несчастный случай с Санди Денни рассказал отцу и Джеки, и те засыпали его вопросами, ответить на которые Денни был не в силах. Большинство сводились к одному: «Черт бы ее побрал, о чем она вообще думала?» Они решили не рассказывать ничего Шейну, пока не получат полную информацию о состоянии сестры, хотя нельзя было исключить, что отец, у кого в последнее время случались провалы в памяти, в итоге проболтается. Денни позвонил тете Клэр и попросил ее каждое утро связываться с отцом, чтобы убедиться, что тот принял лекарство. У Денни не было времени самому разбираться с отцовскими лекарствами. Клэр пообещала проследить за братом, как делала это всегда. «Так и знала, что жизнь в этом развратном городе не доведет Санди до добра», – прибавила она. Денни представил, как тетя Клэр на том конце провода перекрестилась.

Любовь очень близка к ненависти.



Немного переведя дух, он отвез Молли в детский сад. Провожать Молли до садика было его приятным утренним ритуалом, и он не собирался от него отказываться лишь потому, что его жена Тереза забрала их дочь Молли и отправилась пожить у своей сестры Анджи, ведь он, Денни, «не общается с супругой». Значит, ему придется сначала ехать через весь город до дома Анджи и там забрать дочку.

Сев в машину, он поехал по знакомым с детства местам. Раз Тереза решила взять паузу в их браке, то и он нарушит свою клятву никогда больше не курить – Денни с удовольствием затянулся долгожданной сигаретой.

Я пришел к этому заключению, когда отец умер. Мать стремилась испачкать воспоминания о нем, похоронить его целиком, а не только тело, но при этом в отчаянии оплакивала его. Она утратила свой маяк, свою путеводную звезду, которую ненавидела, но это не мешало маяку оставаться маяком. А рядом с ней был я, привязанный к роялю человека, которым безоговорочно восхищался, чьим полным двойником был и чью смерть болезненно переживал. Однажды она воспользовалась тем, что я отвлекся, и набросилась на рояль, чтобы осквернить его. Мой тонкий слух различил с другого конца дома жалобный призыв страдающих струн. Они звали меня на помощь, но я пришел слишком поздно и не смог их спасти, они присоединились к отцу, а мать колотила по клавиатуре всем, что попадалось под руку. С силой, которой я в ней не подозревал, она выхватила из камина дровницу и орудовала ею как монтировкой, круша деревянные части инструмента. Она наслаждалась видом зияющих дыр и не поддающихся починке проломов, которые сама же создавала. Никогда не забуду, как разлетались и жалко разбивались об пол клавиши из слоновой кости. Она топтала партитуры отца и плевала на них, выкрикивая гадости. Уничтожала все, что могло бы питать воспоминания о нем, и при этом хохотала как безумная.



В Вест-Маноре жили обеспеченные представители среднего класса. Этот спальный район располагался в тридцати милях к северу от Манхэттена, и оттуда надо было ездить на работу в Нью-Йорк. Он застраивался домами в стиле колониальной и поздней викторианской эпохи просторными, но плотно прилегающими друг к другу. Родители нашли Вест-Манор тридцать лет назад. До этого они жили в Йонкерсе, самопровозглашенном тридцать третьем графстве Ирландии, но там на Маклин-авеню поселилось слишком много молодых людей, и в итоге они решили переехать. Расположенный в двадцати милях к северу по Таконскому бульвару штата, Вест-Манор был тем пригородом, что привлекает семейных людей отличными школами и спортивными площадками, добротной застройкой и небольшой, но очень сплоченной ирландской католической общиной, куда всем сердцем стремилась мать Денни.

Я не мог выйти из ступора, в который меня ввергло двойное бедствие, а мать злоупотребила моей слабостью, чтобы забрать меня из дома, где я вырос, заставить покинуть место моего рождения и тех немногочисленных друзей, которых я сумел завести. Так я лишился единственных ориентиров, на которые мог полагаться. Она купила на деньги отца этот дом, затерянный на вершине скалы в Бретани, и мы, мать и сын, стали жить там в нездоровом одиночестве. Эта дрянь, которую я любил против собственной воли – как-никак она была моей матерью, – полагала, что у нее получится запретить мне играть. Фортепиано было единственным, что напоминало мне о том, что какое-то время назад со мной рядом был отец. Я сводил мать с ума, часто исчезая. Нет, я не сбегал, а просто прятался за утесом и наблюдал за ней в этом доме, который она выбрала в качестве могилы для себя и для меня. Она дожидалась моего возвращения, напивалась, громко звала меня, выкрикивала свою извращенную любовь к сыну. Мать приводила в ужас мысль, что она может остаться одна. Меня одиночество успокаивало, придавало мне уверенности, ее же оно разрывало на части. Я добился своего. Если она не хочет, чтобы я ее бросил, мне нужен рояль. Она сдалась.



Как и множество других разведенных женщин, Анджи жила в кооперативном квартале на западной окраине города, что, по мнению Денни, не сулило ей ничего хорошего. Прежде чем остановиться возле дома, он выбросил в окошко сигарету и сунул в рот жвачку.

Мне было необходимо воплотить память об отце, чтобы попытаться самому родиться на свет.

Стоило только Молли с криком: «Привет, папочка!» – броситься к нему, обнять, обвив своими ручонками его шею, у него тут же улучшилось настроение, и он подхватил ее на руки. Мягкие черные волосы девочки были собраны в длинный «конский хвост», на ней был и джинсовый комбинезончик и любимый жакет, а поверх она накинула черную куртку с вышитым по спине красной нитью названием футбольного клуба «Вестманорские бомбардиры». Слишком тепло для апреля, но Молли ни за что не желала расставаться с курткой. Следом за дочерью по дорожке шла Тереза – в длинном кардигане поверх майки и легинсов для занятия йогой, что очень ей шло; волосы она собрала в высокий пучок.



– Почему ты покинул этот дом, после того как твоя мать умерла? – спросил меня Натан.

Он спешно принялся усаживать Молли в детское автокресло, что на какое-то время приглушило бушевавшие в нем эмоции. Сначала он был рад видеть жену с дочкой, но потом эти чувства сменили паника и гнев, которые он начал испытывать всякий раз, заезжая в этот чертов кооперативный квартал на другом конце города, чтобы навестить свою же семью.

– Папочка… – Молли округлила свои большие глаза. – Ты делаешь неправильно. – Пальчиком она указывала, где он запутался с ремнями сиденья. Он нарочно опять напутал, и она рассмеялась: ямочки, невесть как унаследованные ею от тетки, появились на нежных округлых щечках.

Пристегнув Молли, Денни захлопнул дверь и повернулся к Терезе. Та стояла, положив одну руку на пояс, а в другой у нее была кружка с кофе. Тереза была ростом почти метр восемьдесят и все же чуть ниже, чем он сам. Тело у нее было подтянутое, и она вела себя так, что каждому мужчине хотелось с ней заигрывать. Сегодня под глазами у нее были припухлости, словно Тереза тоже спала не так много. Ему хотелось спросить ее – ради чего она всех мучает? И когда она вернется домой? Сколько еще Молли потребуется времени, чтоб понять, что они приехали к тете Анджи не просто погостить? Увы, по ее вздернутым бровям, по жесткой складке рта легко было понять, что он получит тот же ответ, какой уже однажды услышал: «Я вернусь, когда ты сам изменишься». Так что вместо расспросов Денни рассказал жене про несчастье с Санди, надеясь на симпатию, а может, он даже рассчитывал, что Тереза предложит вернуться и помочь ему.

Сын мой, для тебя останется тайной, что причина этого в том, что меня покинула она. Та, кто вернул мне жизнь и кого я утратил.

– Мне надо было разорвать связи с этим местом.

– Тебе лучше проведать ее. Все это как-то не похоже на Санди, – только и сказала Тереза.

Увидев выражение моего лица, Натан должен был прийти к недвусмысленному выводу: он услышит от меня только то, чем я соглашусь поделиться.

По дороге Денни объяснил дочери, что ему нужно уехать на пару дней, и Молли тут же засыпала его вопросами:

– Потом ты спросишь, зачем я снова купил его четыре года назад? Мне понадобилось вернуться сюда по причинам, касающимся только меня.

– Папочка, а почему я не знаю тетю Санди?



Она, эта женщина.

– Она переехала в Калифорнию еще до твоего рождения. – Глянув в зеркало заднего вида, он увидел, как Молли наморщила лобик.



– Почему она не едет в гости?

Я терпеливо ждал уже четыре года. Натан не знал и никогда не узнает, что мое возвращение подогревала отчаянная надежда вновь обрести ее. Надежда, что она вернется ко мне. Что она наконец-то подарит мне свое прощение. Однако пришло время признать очевидное.

Сам он много раз задавался тем же вопросом.



– У нее очень много работы.

Мне наконец-то оставалось только совершить прыжок.



Скрестив руки на груди и глядя в окно, Молли некоторое время обдумывала ответ.

Натан встал, взял наши стаканы. Погрузившись в размышления, я наблюдал за тем, как он снова их наполняет. Он вернулся, протянул мне стакан, перекинул пачку сигарет и плюхнулся на свое место, впившись в меня взглядом своих таких же, как у меня, льдисто-голубых глаз.

– Если б у меня были братья, я бы к ним в гости ездила.

– Мне хорошо в этом доме с тобой, папа.

Денни решил промолчать.

Глава двенадцатая

– Папочка!

В другом месте

– Что?

Лиза – единственная, кто понятия не имел о той, кем я была. Я не сомневалась, что однажды Васко или кто-то из сестер расскажет ей все. Вместо меня.

– Ты утром дедушке таблетки дал? Мамы рядом нет, а я не хочу, чтобы он забыл.

Почему я не подумала об этом раньше?

– Да, малышка, я дал ему таблетки.

Ответ предельно прост.

– И расписание Шейна проверил?

Из страха.



Про это он забыл.

Готова ли я пережить все заново ради Лизы? Мне казалось, что нет. А иначе зачем бы я избавилась от этой части себя? Опять погрузиться в те времена, в глубоко запрятанные воспоминания, еще раз пережить все счастье и все муки, из которых они состоят? Я вычеркнула прошлое из своей памяти много лет назад.

– Ну да. Не волнуйся.

Я даже начала сомневаться, знакома ли мне та молодая женщина, которой я была.

Оставшуюся часть пути она потратила на рассказ про мальчика в их группе, который «все нервы детям измотал», потому что никак не мог спокойно усидеть на занятии по чтению. Молли старалась подсказать ему, что надо делать, но мальчик ее не слушал.

Возможно, я боялась новой встречи с ней.

Но разве она не всегда таилась в глубине моей души, подстерегая момент слабости, выискивая щель, в которую сможет просочиться? Рискну ли я на последнем пороге жизни разочаровать дочь, не имея при этом ни малейшего шанса вымолить ее прощение в будущем? Или испугаюсь того, что ей представят искаженное вйдение произошедшего и той, кем я была и кем должна бы быть?

Большинство родителей притормаживали у обочины и смотрели из машины, как дети идут внутрь здания, но Денни как обычно припарковался и пошел вместе с Молли. Как только они вышли из машины, она взяла его за руку. Если бы он мог, то остановил бы время и целый день слушал бы ее бесконечное лепетание про мечты о творчестве и планы на каникулы. Дойдя до крыльца, он присел и обнял дочь.



Она отстранилась и наморщила нос.

Лиза заслуживала того, чтобы услышать историю полностью. Точнее, тот ее фрагмент, который завершился до Лизиного появления на свет. До ее отца. Долгое время я отказывалась признавать, что Лиза не имеет ни малейшего представления о том, что я делала до Васко. Я рассказывала ей о себе так, как если бы родилась только после встречи с ним. Он, конечно, подарил мне невероятную судьбу. Сокрушил стены, позволил мне выразить себя, стать другой, превратив эту другую в мое теперешнее “я”. Но до него было еще двадцать пять лет, о которых Лизе было известно ничтожно мало, ровно столько, сколько необходимо, чтобы она не задавала себе – и мне — лишних вопросов. Она была в курсе прошлого своих бабушки и дедушки, для нее была привычной атмосфера тесной близости между мной и моими сестрами, но она не имела ни малейшего представления о той женщине, что позднее стала ее матерью. Ей были незнакомы мои мечты и ожидания, мои надежды и стремления.

Я боялась, что смерть сотрет мои следы, и при этом собственноручно стерла большой кусок своей жизни. Часть меня была мертва уже больше двадцати лет. У меня оставалось совсем немного времени, чтобы оживить ее в последний раз.

– Как-то ты странно пахнешь, папочка. Как мальчишки, которые курят возле паба.

Финальный рывок.

Ради дочери и ради себя я справлюсь со своими страхами и сожалениями.

Господи, она все замечает.



Молли положила руки отцу на плечи.

В последующие дни я готовилась раскрыть свое сердце, поделиться с Лизой своей историей, описав ее собственными словами и так, как ее видела я. Пока от признаний меня удерживало смутное, трудно определимое чувство. Каждый вечер дочь настойчиво смотрела на меня – испуганно и выжидающе. Каждый вечер я уклонялась под предлогом усталости. Пустая отговорка. На самом деле мне просто было не по себе здесь, в моей квартире. Ничего в ней не привязывало меня к той прошедшей эпохе, ни одна мельчайшая деталь. Я отбросила все целиком и полностью, стремясь излечиться, забыть, сделать так, чтобы от прошлого не осталось ничего. Рассказать ей… Сколько времени и терпения понадобится, чтобы объяснить Лизе, выложить все о себе… Я пришла к выводу, что в моей обыденной обстановке делать это неуместно. Точнее, в обстановке, где я просуществовала вторую, другую половину своей жизни.

– Может быть, когда ты вернешься, мы поедем домой?

Мне представлялось, что это будет глумлением над ними обеими.

Денни сдавило горло, он с трудом проглотил застрявший в горле комок.



– Было бы здорово, Моллс. Но мне кажется это правильно, что вы с мамой какое-то время поживете у тети Анджи и поможете ей.

“Там” сосредоточилось все самое сильное, самое полное, самое грандиозное, но одновременно самое нестерпимое и мучительное. Я постоянно вспоминала слова Сюзанны: “Ты никогда туда не вернешься”. Разве такое позволительно? Я пока еще в состоянии принимать решения. Еще не полностью зависима и бессильна. Быть может, я тянула до последнего, чтобы рискнуть допустить эту мысль. Чтобы позволить зову долететь до меня и занять место, которого он заслуживает. Согласиться с реальностью возвращения в этот дом в Бретани. В “хижину”, как ласково называла его тетя Софи.

Молли кивнула и закатила глаза:

У нее были небольшие сбережения, на которые она и купила это строение у моря, когда я была совсем маленькой. Пока я училась в школе, мы проводили там все летние каникулы. Родители присоединялись к нам на пару недель. Эти месяцы были одними из самых сладких воспоминаний нашего детства. И именно в этом месте моя жизнь полностью изменилась. После тетиной смерти дом перешел по наследству нам. Я оставалась холодной как камень. Запрещала тому периоду, с которым так отчаянно сражалась, всплывать на поверхность. Сюзанна и Анита регулярно ездили туда. Но моей ноги не было в этом доме с тех пор, как мне исполнилось двадцать три.

– Ага-а. Ей это пойдет на пользу.



Я не нуждалась в позволении, но мне было важно, чтобы Васко и сестры приняли мою идею, только после этого я могла сообщить Лизе о своих планах.

Они еще раз обнялись, обменялись уверениями в любви, и Денни смотрел дочери вслед, пока та, бегом одолев лестницу, не скрылась в школе.

Я начала со слабого звена. Васко убедить проще. По крайней мере, я на это рассчитывала. Мой главный мужчина во всем соглашался со мной и полностью мне доверял. Воспользовавшись Лизиным отсутствием, я попросила его зайти ко мне, как только у него найдется время. Он не заставил себя ждать и явился спустя десять минут. Сел напротив, выслушал, не перебивая и усердно сохраняя нейтральное выражение лица.

Сейчас поездка к сестре была совсем некстати. Ему следовало остаться, встретиться с Уэлшем, обсудить очередной просроченный платеж. Надо убедиться, что больше ничто не мешает открытию их второго заведения. Если еще хоть что-то на новом месте будет не так, если им понадобятся еще какие-то неожиданные расходы, его бизнес пойдет ко дну. И он потеряет не только свое дело, но, скорее всего, и семью.

– Ну вот, теперь ты в курсе… Мне хотелось бы поехать как можно скорее. Пока я еще могу…

* * *

Он встал и зашагал по гостиной, не обращая на меня внимания. Молчание начало давить.

Лос-Анджелес он прилетел около семи вечера и сразу из аэропорта поехал в больницу на такси: полчаса езды по шоссе и улицам города, в котором живет его сестра. Трудно было представить ее тут, среди тонущего в дымке бесконечно огромного мегаполиса. Если сестра искала нечто совершенно противоположное их родному городку с его десятью тысячами населения и деревенским духом, то она это нашла. Санди вполне могла бы стать жертвой убийцы или сама кого-то убить. Она всегда была до того ответственной, что порой это действовало ее близким на нервы. И произошедшее никак не вязалось с той Санди, которую он знал. А что, собственно, он знал о ней теперь? Все их разговоры были поверхностным обменом информацией, мигом вылетающими из памяти.

– Ты ничего не скажешь?

Она говорила лишь о том, что следует за своей мечтой.

– Спасибо, – прошептал он. – Я мечтал, чтобы ты это сделала. Не поехала туда, конечно, но рассказала обо всем Лизе. Ты себе не представляешь, какое это для меня облегчение. Я боялся, что придется самому…

Именно мечта привела Санди на Западное побережье. Ей всегда хотелось стать писателем, и шесть лет назад она подорвалась и отправилась в Лос-Анджелес, получив предложение поработать над созданием контента для сайтов в Интернете. Все, кто ее знал, удивились такому поступку. Она никогда не собиралась уезжать из Нью-Йорка, где жила вся ее семья. А семья у них, надо сказать, была тесно сплоченной.

Он снова повернулся ко мне, на его лице была, как обычно, улыбка, хотя на этот раз в ней сквозила грусть.

– Убедить твоих сестер будет потруднее.

Но больше всего их удивило, что она бросила Кейла. Друзья и родные даже предположить такого не могли. И уж конечно, Кейл не ожидал ничего подобного.

– Догадываюсь.

Он сел рядом со мной и распахнул объятия. Я прижалась к нему, бормоча слова благодарности.