Игроки выплывали из прошлого один за другим. Как нам и предсказывал продавец последнего магазинчика, одни карточки были трехмерными, другие — с оригинальными автографами звезд, а некоторые даже с позолотой.

Коренёк больше не вскрикивал от восторга над каждой находкой. Теперь он думал только о главной цели: закончить всю эту работу хоть на секунду быстрей. И верил, что, стоит только сосредоточиться, и цель будет достигнута непременно.

И пока вокруг меня шелестели ошметки разрезанных виниловых пакетов, из-под пальцев Коренька вырастала и ширилась между нами кучка побежденных бейсбольных карт.

Всякий раз, когда я прикасалась к этому ящику, от него несло жутким запахом плесени с нотками шоколада. Разобрав только половину карточек, мы с Кореньком поняли, что надежда начала оставлять нас.

В этом чертовом ящике слишком много имен, осознала я. Что, конечно, неудивительно, ведь за каждую команду одновременно играет аж девять защитников, а самих команд столько, что все они делятся еще и на две разные лиги — Центральную (Central) и Тихоокеанскую (Pacific). Ну, а история этой игры в Японии насчитывает уже более полувека, и сегодня на ее небосклоне звезд хоть отбавляй…

Конечно, я понимала, что Энацу — легенда. Но разве он один? Савáмура, Канэ^′да, Эгáва — все они тоже легенды, с толпами почитателей, и каждому точно так же нужны свои карточки. Так что, если мы не найдем, что искали, даже добравшись в этом вонючем ящике до самого дна, злиться и раздражаться на это глупо. Лишь бы Коренёк не слишком расстроился. Зато мы сделаем Профессору отличный подарок, который уже дожидается его в кладовке. Эти туфли, не сказать чтобы модные или шикарные, стоят куда больше обычной бейсбольной карточки, и при этом такие простые и удобные, что я даже не сомневаюсь: Профессору они очень…

— А-а!.. — внезапно протянул Коренёк. С какой-то странной, очень взрослой интонацией человека, который только что решил в уме проблему глобальных масштабов. С интонацией настолько серьезной, что я даже не сразу сообразила, что карточка, которую он сжимает при этом в руке, и есть то, что мы с ним так упорно и долго искали.

Но Коренёк даже не подпрыгнул. И не бросился ко мне обниматься. Лишь медленно опустился на пол, не сводя глаз с карточки у себя на ладони. Он был не здесь, а глубоко у себя внутри, поэтому и я не говорила ни слова.

Перед нами была та самая, «премиальная» карточка 1985 года. С кусочком кожи от перчатки-ловушки, в которой бился Ютака Энацу.

До нашей вечеринки оставалось два дня.

10

Вечеринка удалась.

То был самый теплый и запоминающийся день рождения из всех, на каких я только бывала. По роскошности он мало чем отличался от первого дня рождения Коренька в приюте для матерей-одиночек. Или от рождественских вечеров, которые я столько раз делила на пару с мамой. Такое и вечеринкой-то назвать язык не повернется.

Но этот день рождения — одиннадцатилетие Коренька — останется в моей памяти навсегда. И прежде всего по двум причинам. Во-первых, мы отмечали его с Профессором. А во-вторых, то был последний вечер, проведенный нами во флигеле.

Дождавшись Коренька из школы, мы начали все втроем готовиться к торжеству. Я возилась с угощением на кухне. Коренёк драил пол, то и дело выполняя еще какие-то мелкие поручения. Профессор гладил скатерть.

Он не забыл своего обещания. Сегодня утром, прочитав записку и убедившись, что я домработница и мать ребенка по имени Коренёк, Профессор указал на обведенную мною дату в календаре.

— Сегодня одиннадцатое! — объявил он. Склонив голову, сверился запиской у себя на груди. И улыбнулся гордой улыбкой ребенка, который явно заслуживает похвалы.

С самого начала я даже не собиралась просить его погладить скатерть. Передвигался он так неуклюже, что куда безопаснее было доверить это занятие Кореньку. Задачей же Профессора, как мы и договорились, было сидеть в своем кресле-качалке и никому не мешать. Но он все настаивал:

— Как я могу сидеть сложа руки, видя, как старательно тебе помогает ребенок?!

Этот аргумент я предвидела. Но даже вообразить не могла, что Профессор и правда пойдет за утюгом. Уже то, что он помнит, где тот хранится, поразило меня не на шутку. Но когда все из той же пыльной кладовки Профессор выудил еще и скатерть, он стал и правда стал похож на фокусника. О том, что в доме есть скатерть, я узнала впервые.

— Главное, что нужно для гладкой вечеринки, — это гладкая скатерть, не правда ли? — сказал Профессор. — Ну, а я по части глажки большой мастак!

Сколько эта скатерть провалялась в углу кладовки, никто не знал, но смотрелась она так, словно ее прожевали и выплюнули.

Жара наконец-то спала, воздух был прозрачен и сух. Но тень особняка на траве, цвета листвы на деревьях были совсем не те, что в разгар лета. Хотя было еще светло, сквозь набегавшие рваные тучи уже проступили и первая звезда, и луна. И пока ночь соглашалась подождать с приходом еще немного, вечерние тени в корневищах деревьев были по-прежнему слабы. То было наше любимое время суток.

Положив гладильную доску на подлокотники кресла, Профессор закатал рукава. Вставил штепсель в розетку, выставил нужную температуру. Каждый его шаг и каждый жест говорили: он прекрасно понимает, что делает.

Расправив скатерть на доске, он тут же, как истинный математик, разбивал в уме поверхность скатерти на шестнадцать одинаковых блоков и гладил каждый блок по отдельности. В строго определенном ритме. Сбрызгивая скатерть водой из пульверизатора. Проверяя пальцем утюг — не слишком ли горячо. Хищно раздувая ноздри на каждую морщинку и разглаживая, дальше и дальше, одну за другой. Настойчиво, но мягко, чтобы не повредить кружева. Деликатно, уверенно — и с любовью… Утюг в его пальцах двигался ровно с той скоростью и под такими углами, чтобы при минимальных усилиях достичь оптимального результата. Безупречная красота решения — излюбленная тема Профессора — исполняла свой феерический танец с утюгом на этой старой гладильной доске.

Оставалось признать: свою работу Профессор и в самом деле выполняет блестяще. Похоже, наш стол украсит не просто скатерть, но скатерть с нежными кружевами…

Мы готовились к празднику, и каждый выполнял свою задачу. Но мы чувствовали дыхание друг друга и понемногу двигались к общей цели. И уже от этого становилось так радостно, что перехватывало горло. Запах жаркого из духовки, плеск воды от выжимаемой тряпки, клубы пара от утюга — все это сливалось воедино, обнимая нас своим теплом.

— Сегодня «Тигры» бьются с «Ласточками», — сообщил Коренёк. — Если победят, выйдут на первое место!

— Думаешь, они смогут выиграть кубок? — Я попробовала суп на соль и проверила мясо в духовке.

— Еще как смогут… — убежденно отозвался Профессор. И указал пальцем в небеса за окном. — Смотрите все! В ореоле первой звезды появилась зарубка, это очень счастливый знак. Он говорит нам, что «Тигры» сегодня победят и точно станут чемпионами кубка!

— Ну да, конечно… — усмехнулся Коренёк. — Еще скажите, что вы просчитали эту вероятность вашими формулами. Пальцем в небо!

— Обен в мецлап! — не растерялся Профессор.

— А выворачивать меня наизнанку — не аргумент!

Но сколько бы Коренёк ни дразнился, утюг Профессора продолжал свой танец и не сбивался с ритма, доглаживая последний блок. Коренёк, забравшись под стол, протирал ножки стульев, изнанку стола и все, на что у меня при уборке обычно не хватает ни сил, ни времени. Я копалась в посудном шкафу в поисках подходящего блюда для ростбифа. А тени в садике за окном с каждым взглядом становились все резче.



И вот, когда все было готово и мы расселись за столом, чтобы начать торжество, возникла небольшая заминка.

Случайный сбой. Девушка в кондитерской, продавшая нам торт, забыла приложить к нему свечи. Сам тортик был слишком маленьким для одиннадцати свечей, так что я заказала только две — большую и чуть поменьше. Но когда достала коробку из холодильника, никаких свечей не нашла.

— Торт рождения без свечей? Для ребенка это слишком жестоко! Какой тогда смысл в самом пожелании счастья?!

Профессор явно расстроился куда больше самого Коренька.

— Сбегаю в кондитерскую и заберу! — воскликнула я, сдергивая фартук. Но Коренёк остановил меня.

— Лучше я слетаю! Я же быстрее!! — закричал он и, не слушая моих возражений, убежал на улицу первым.

До кондитерской было два шага, на улице еще не стемнело. Все будет в порядке, сказала я себе. Накрыла торт крышкой, спрятала обратно в холодильник, села за стол. И вместе с Профессором стала дожидаться возвращения сына.

Скатерть выглядела роскошно. Теперь на ней не было ни морщинки, и ажурность дымчатых кружев превратила столовую в настоящую королевскую трапезную. Скромный букетик цветов из садика в бутылке из-под йогурта — вот и все, что я сумела к этой скатерти подобрать. Но дикие полевые цветы без названия замечательно оживляли ее строгую элегантность.

Все ножи, ложки и вилки на этом столе оказались из разных наборов, но если не очень приглядываться, стройность сервировки была идеальной. Угощение же, напротив, — совсем простым. Креветочный коктейль, ростбиф с картофельным пюре, салат со шпинатом и беконом, гороховый суп в горшочке, фруктовый пунш… Все это Коренёк обожал. А для Профессора — только на этот раз! — никакой моркови. Никаких соусов или экзотики, просто еда как еда. Но пахла она замечательно.

Мы с Профессором переглянулись — так, будто обменялись своими растерянностями. Он кашлянул и поправил воротник пиджака, всем видом показывая, что готов к началу веселья.

На столе перед стульчиком Коренька пустовало место для торта. От нечего делать мы стали смотреть туда.

— Что-то он долго, тебе не кажется? — пробормотал Профессор с тревогой.

— Да нет, что вы. — ответила я. — И десяти минут не прошло.

Я постаралась не выдать своего удивления. Чтобы Профессор, глядя на часы, говорил о времени? Такого я не припоминала.

— Что, серьезно? — не поверил он.

Надеясь отвлечь его, я включила радио. Схватка «Тигров» с «Ласточками» только что началась.

— Ну? Сколько уже прошло?

— Двенадцать минут.

— А это… не слишком долго?

— Не волнуйтесь. Все хорошо.

Сколько раз я уже повторила эти слова с тех пор, как повстречалась с Профессором? «Не волнуйтесь, все хорошо!» В парикмахерской, в клинике перед кабинетом рентгена, в автобусе со стадиона домой. То поглаживая ему спину, то держа его руку в своей. Неужели этого беднягу и правда никто никогда не утешал? Однако его настоящая боль находилась где-то еще, и я никак не могла до нее добраться.

— Он сейчас вернется. Не беспокойтесь, — сказала я. Вот и опять, кроме этого, мне было нечем его утешить.

За окном темнело, и Профессор заволновался сильней. Все не мог усидеть спокойно, каждые полминуты поправлял воротник пиджака и смотрел на часы. То и дело какая-нибудь записка, отцепившись от его костюма, падала на пол, но он это даже не замечал.

Из динамика донесся рев трибун. В первом иннинге «Ласточки» заработали хит, но «Тигры» перешли в наступление.

— Сколько уже? — повторил он вопрос, хотя спрашивал только что. Но добавил: — Что-то не так, уверяю тебя. Слишком долго!

Стул под ним ходил ходуном.

— Ладно… Пойду-ка я его встречу. А вы не волнуйтесь. Все будет хорошо, — пообещала я, поднявшись, и положила руку ему на плечо.



Коренька я нашла возле станции, у входа в старый торговый квартал. Профессор был прав: кое-что пошло не так, как задумано. Кондитерская оказалась уже закрыта. Но Коренёк тут же сообразил, как решить задачку. По другую сторону станции работала еще одна кондитерская. Он отправился туда через переезд, объяснил продавцу ситуацию и получил пару свечек в подарок. Я схватила его за руку, и мы понеслись обратно к Профессору.

Но, вернувшись во флигель, уже у порога почуяла: что-то здесь не так.

Цветы на столе оставались свежими. «Тигры» обыгрывали «Ласточек». Моя стряпня дожидалась нас на тарелках. Но это был уже не та столовая, из которой мы с Кореньком уходили. За то время, пока мы с ним искали две несчастные свечки, кое-что изменилось. На столе перед стульчиком Коренька — там, куда мы с Профессором смотрели так долго, — валялся опрокинутый и раздавленный праздничный торт.

Сам Профессор застыл от ужаса над столом с опустевшей коробкой от торта в руках. А спина его уже наполовину скрылась в наползающей тени.

— Я же просто хотел… все приготовить… чтобы всем сразу съесть! — повторял он, не сводя глаз с пустой коробки, словно разговаривал именно с ней. — Я не знаю, что тут сказать… Все пропало! Ничего не исправить. Простите меня…

Мы усадили Профессора в кресло и постарались окружить его всем комфортом, на какой нас только хватило. Коренёк забрал из его рук коробку и выкинул с небрежным видом — дескать, ничего важного в ней все равно не было. Я выключила радио, зажгла в кухне свет.

— Ничего не пропало. Не преувеличивайте! И не беспокойтесь, все будет в порядке… — сказала я.

И тут же заметалась по кухне. Как можно скорее нужно было прямо у него на глазах замести все следы, но так, чтобы он не понял, что происходит. Главное — не давать ему думать…

Вывалившись из коробки, торт шлепнулся на бок, и половина его размазалась по столу. Другая же половина осталась нетронутой, и даже уцелевшие шоколадные буквы считывались четко и ясно:


Проф…
& Коре…
С днем рож…


Эту, целую, половину я разрезала на три кусочка и ножом, точно стеком, восстановила на каждом барельефы из крема. Собрала разлетевшиеся по столу ягоды, мармеладных зайчиков, сахарных ангелочков и разложила все это на кусочках примерно поровну. А затем наконец воткнула две заветные свечки в порцию Коренька.

— Ну вот! — объявила я. — Даже свечки поместились!

Коренёк заглянул Профессору в глаза.

— И вкус тот же! — добавил он.

— Видите? Никто не пострадал, и все довольны… — будто эхом отозвалась я.

Но Профессор молчал и не двигался.

Мое же сердце куда больше убивалось не по торту, а по скатерти. Сколько я потом ни пыталась ее отстирать, эти жирные пятна от крема и крошек въелись в тончайшее кружево навсегда. Стоило ее потереть, как в нос ударял едковато-приторный запах.

Так вот что случилось на самом деле! — осенило меня. Просто кружево Небесного Мироздания случайно наложилось на кружево скатерти! Только пострадал от этого вовсе не торт…

Упрятав самое большое и жирное пятно под блюдо с ростбифом, я подогрела суп и приготовила спички, чтобы зажечь свечи. Комментатор объявил, что в третьем иннинге «Ласточки» отыгрались. Коренёк сидел с таинственным видом, лелея в кармане подарок — перевязанную желтой ленточкой карточку самого Энацу.

— Ну вот, смотрите! Все готово… Профессор, прошу садиться!

Я взяла его за руку. Профессор наконец поднял голову и увидел рядом с собой Коренька.

— Сколько тебе лет? — спросил он у мальчика и погладил его по голове. — И как, говоришь, тебя звать-то?.. Интересная у тебя голова! Напоминает квадратный корень. А это — великий инструмент! С ним можно добраться до любых чисел. Даже до тех, которые никогда не увидеть глазами.

11

Двадцать четвертого июня 1993 года в одной из газет появилась большая статья об Эндрю Уайлсе[32] — англичанине, читавшем лекции в Принстоне. Человеке, доказавшем Последнюю теорему Ферма. Статью украшали две крупные фотографии. На одной был сам Уайлс, скромно одетый мужчина с редкими растрепанными волосами, а на другой — гравюра с портретом Пьера де Ферма в академической тоге XVII столетия.

Два этих фото, расположенных бок о бок, пускай и в шутливом ключе, отлично иллюстрировали историю о том, какое безумное количество времени было потрачено разными людьми, чтобы доказать эту знаменитую теорему. Решение, предложенное Уайлсом, в статье называлось «триумфом человеческого интеллекта» и «квантовым прорывом в математике». А также отмечалось, что в основе рассуждений Уайлса — идея, которую разработали два японских математика — Ютáка Тания^′ма и Гóро Симýра. И которую чаще всего называют гипотезой Таниямы.

Дочитав статью, я сделала то, что делаю всегда, когда думаю о Профессоре. А именно — достала из портмоне бумажный листок, на котором его же рукой была выведена формула Эйлера:


е^πi +1 = 0.


Записка эта всегда со мной. Такая же, как много лет назад. Лежит себе спокойно там, где я всегда могу до нее дотянуться, стоит лишь захотеть.



В 1992 году «Тигры» не победили «Ласточек» и не стали чемпионами турнира. Десятого октября они продули «Ласточкам» в последний раз и завершили сезон на втором месте, отставая от чемпионов на две игры.

Коренёк еще долго расстраивался по этому поводу и лишь с годами приучил себя к мысли о том, как же здорово, что «Тигры» так долго вообще выбивались в плей-офф. Поскольку уже после 1993 года они словно впали в затяжную медвежью спячку. Хотя и сегодня, уже в новом тысячелетии, продвинутые коллекционеры еще перебирают их бережно в своих сундучках.

Шестое место. Потом пятое. А потом снова шестое, шестое, шестое. Сменили несколько менеджеров. Синдзе уехал играть в Америку, Минору скончался.

Но если вспомнить, переломный момент в их карьере случился именно тогда, 11 сентября 1992 года. Победи они в той игре, они взяли бы кубок турнира и — кто знает? — возможно, не скатились бы к подножию Олимпа так стремительно и бесславно.

Завершив вечеринку, мы прибрали во флигеле, вернулись домой и тут же включили радио. Шел уже третий иннинг, и счет был 3:3. Коренёк вскоре заснул, а игра все не кончалась, и я дослушала ее до конца.

Какое-то время я думала о Профессоре и вспоминала, как тепло мы сегодня прощались — просто желая друг другу спокойного сна.

А затем достала формулу Эйлера и долго блуждала по ее задумчивым лабиринтам.

Дверь в комнату Коренька я оставила наполовину открытой — мало ли что. Оттуда, где я сидела, просматривалась кровать Коренька. А у самого изголовья — бейсбольная перчатка, которую Профессор подарил ему на день рождения. Настоящая, стопроцентная «ловушка» из натуральной кожи, с сертификатом качества от Молодежной ассоциации бейсбола.

После того как Коренёк задул свои свечки, я зажгла в кухне свет, и Профессор наконец-то заметил, что под столом валяется отцепившаяся записка. Сам момент этого открытия оказался счастливым для них обоих: Профессору записка объяснила, где он спрятал подарок для Коренька, и помогла сообразить, что вообще происходит. Ну а Коренёк, понятное дело, получил свою фантастическую перчатку.

О том, что дарить подарки Профессор не привык, я догадалась сразу. Свой подарок Кореньку он протягивал так неуверенно, будто боялся, что его скромного дара не примут. И когда Коренёк, на седьмом небе от счастья, полез к нему обниматься и целовать ему щеки, Профессор застыл в растерянности, не понимая, как на это реагировать.

Перчатку эту Коренёк не снимал с левой руки весь оставшийся вечер. Не возмутись я вовремя, наверняка стал бы ужинать прямо в ней.

Лишь через несколько дней я узнала, что и выбор, и покупка этой перчатки — исключительно заслуга Мадам. Ведь именно ей Профессор и поручил разыскать — чего бы это ни стоило! — «самую элегантную» из всех бейсбольных перчаток на свете.

Весь остаток той вечеринки мы с Кореньком держались так, будто ничего особенного не случилось. Да и что, собственно, произошло? Сам факт того, что Профессор забыл о нас через десять минут после нашего ухода, — еще не повод для беспокойства. Мы начали вечеринку, как планировали. Познакомились еще глубже с феноменом профессорской памяти. Использовали накопленный опыт, приспособились к новой ситуации и справились в лучшем виде.

И все-таки я чувствовала: странное беспокойство зародилась тогда в каждом из нас троих и весь вечер скреблось в моей памяти, где-то рядом с воспоминанием об испорченной скатерти. Вот и Коренёк, получив свою перчатку, стал чаще отводить глаза, когда я на него смотрела. Казалось бы, мелочь? Но чем больше таких мелочей накапливалось, тем сильнее терзало нас это самое беспокойство.

Но и портить вечеринку было нельзя. Подвиг Профессора, придумавшего Лучшее Доказательство, стоил того, чтобы отметить его по достоинству, а симпатии, которые Профессор неизменно питал к Кореньку, несмотря на мелкие недоразумения, были такими неподдельными, что не могли не тронуть сердце. И хотя бы сегодня мы старались не грузить себя мрачными мыслями, а просто угощались до отвала, смеялись как дети, болтали о простых числах и обсуждали бейсбол — от карточек Энацу до победы «Тигров» в чемпионате.

Сама мысль о том, что он празднует чье-то одиннадцатилетие, приводила Профессора в тихий восторг. Этот простенький день рождения он воспринимал как некий священный ритуал. Да так серьезно, что я и сама стала чаще задумываться, насколько он дорог для меня — день, когда мой сын появился на свет.

Той же ночью, чуть позже, я осторожно, стараясь не смазать карандашных линий, провела пальцем по формуле Эйлера. Я смогла оценить на ощупь стройность ножек у π, спокойную уверенность точки над i и радушие, с которым его величество ноль раскрывает свои объятия всем, кто добрался к нему на вершину.

Но игра все тянулась, хотя у «Тигров» было много шансов победить. Я прослушала двенадцатый, потом тринадцатый, а там и четырнадцатый иннинги со странным чувством, будто слушаю запись того, что должно было закончиться еще пару часов назад. «Тиграм» не хватало всего одного хоум-рана, но они никак не могли добежать до «дома». За окном сияла полная луна. Близилась полночь.

Но если дарить подарки Профессор не умел, то получать их талант у него был редчайший. Выражение лица, с которым он принимал карточку Энацу из рук Коренька, мы запомнили на всю оставшуюся жизнь. С теми детскими усилиями, что мы потратили на поиски этой карты, его благодарность была несопоставима. Хотя бы уже потому, что глубоко в сердце он всю жизнь только и повторял себе и другим: «Человечек я мелкий, много не стою…»

Перед нами же с Кореньком он просто бухнулся на колени — видимо, с тем же благоговением, с каким преклонялся перед своими числами. Склонил голову, закрыл глаза и сложил перед носом ладони в некой молитве. Так серьезно, что у нас даже сомнений не оставалось: благодарности такого полета наш подарок уж точно не стоит.

Развязав желтую ленточку, он долго смотрел на карту. А затем поднял взгляд и попытался что-то сказать, но губы не слушались, и тогда он просто прижал эту карту к груди.

«Тигры» так и не выиграли тот матч. После пятнадцатого иннинга игру решили закончить вничью со счетом 3:3, а всего она длилась 6 часов 26 минут.



А уже в воскресенье, 13 сентября, Профессор переселился в клинику-пансионат.

Об этом мне сообщила по телефону Мадам.

— Что-то срочное?! — испугалась я.

— Сам переезд планировался давно, — ответила она. — Мы просто ждали, когда в клинике освободится место.

— В последнюю пятницу я задержалась после работы. Надеюсь, дело не в этом? — уточнила я.

— О, нет! — очень спокойно ответила она. — Вас я ни в чем не виню. Я понимала, что для брата это будет последняя встреча с друзьями. Да вы и сами заметили, что с ним творится, не так ли?

Что на это ответить, я не знала.

— Его восьмидесятиминутная пленка оборвалась. Вся его память теперь кончается тысяча девятьсот семьдесят пятым годом, и больше он не запоминает ни минуты.

— Я могла бы пригодиться и там!

— Никакой нужды в этом нет. Ухаживают за ним хорошо. Но главное… — Она чуть запнулась. — Там буду я. Вы же знаете моего брата… Если вас ему никогда не запомнить, то меня — никогда не забыть.



Пансионат располагался за городом, в часе езды на автобусе. Дорога до него бежала вдоль моря и взбегала по склону холма до полей на задворках старого аэродрома. Из окон в приемной пансионата открывался шикарный вид на трещины взлетных полос, заросшие бурьяном крыши ангаров, а дальше, за ними — узенькую полоску моря. В ясные дни эти волны блестели на солнце до самого горизонта и были почти не видны.

Мы с Кореньком навещали Профессора примерно раз в пару месяцев. Вставали воскресным утром, готовили сэндвичи, собирали корзинку и шли на автобус.

Встретив Профессора, мы немного болтали с ним в приемной, потом отправлялись в кафе на террасу, где вместе обедали. В теплые дни Профессор с Кореньком играли на лужайке в мяч. Затем мы пили чай, еще немного болтали и бежали на автобус, отходивший от клиники ровно в 13:50.

Мадам тоже бывала там, и нередко. Если наши визиты вдруг пересекались, она обычно оставляла нас с Профессором наедине и отправлялась по магазинам. Хотя иногда могла перекинуться со мной парой шуток или угостить нас конфетами. Гордо и старательно она продолжала играть свою роль. Единственная на земле Живая Память Профессора.

Так мы выбирались к Профессору еще много лет, вплоть до его кончины. Коренёк занимался бейсболом в школе, а потом и в колледже (всегда только на второй базе), пока не повредил себе колено, после чего забросил игру. А я так и работала дальше домработницей в «Акэбоно».

Даже когда Коренёк перерос меня на двадцать сантиметров и отпустил бородку, в глазах Профессора он так и оставался все тем же ребенком, которому нужна защита. А уж когда Профессор перестал доставать до его кепки, чтобы погладить по голове, начал нагибаться к нему сам.

Своих костюмов Профессор не менял уже никогда. Но вот записки, теряя свою актуальность, жухли и опадали с его пиджака одна за другой. Самая Главная, которую я переписывала заново чаще всех остальных, — «Моей памяти хватает только на 80 минут» — давно потерялась, а мой портретик со значком квадратного корня выцвел, истлел и развеялся по ветру.

Вместо записок Профессор нацепил на себя новый символ: бейсбольную карточку Энацу. Подарок от нас с Кореньком. В ее пластиковой обложке Мадам проделала аккуратную дырочку, вставила шнурок, и Профессор стал носить Энацу на шее.

Без перчатки, подаренной Профессором, Коренёк не приехал ни разу. И хотя игра с Профессором больше напоминала нелепый цирк с животными-пенсионерами, оба были от игры без ума.

Очень мягко, чтобы было легче поймать, Коренёк бросал мяч Профессору и — не важно, отбит или нет, — бежал за ним со всех ног.

Мы с Мадам, сидя на лужайке неподалеку, иногда отмечали их подвиги аплодисментами.

Даже когда руки у Коренька подросли и перчатка налезала уже с трудом, он продолжал ею пользоваться, утверждая, что тесная перчатка особенно хороша для второй базы, чтобы ловчей перехватывать мяч для мгновенной переброски на первую.

Наш последний визит к Профессору состоялся осенью, когда Кореньку исполнилось двадцать два.



— А ты знала, что все простые числа больше двух можно разделить на две группы?

Сидя под солнышком в приемной, Профессор сжимал в пальцах супермягкий карандаш. Больше в приемной никого нет, и лишь в коридоре за дверью иногда проплывают мимо чьи-то невнятные тени. Но голос Профессора звучит отчетливо и энергично.

— Если n — число натуральное, тогда любое простое число будет выражаться либо как 4n + 1, либо как 4n - 1. Одно из двух, третьего не дано.

— То есть всю эту бесконечную кучу простых чисел можно разделить на эти две группы? — недоверчиво спросил Коренёк.

— Ну, попробуй, к примеру, тринадцать. Как оно получится?

— 4 × 3 + 1.

— Верно! А девятнадцать?

— 4 × 5 - 1.

— Молодец! — кивнул Профессор. — Но вот что интересно. Числа первой группы всегда можно выразить суммой двух квадратов. Но с числами второй группы такой фокус не получается.

— Значит… 13 = 2² + 3²?

— Прекрасно! — просиял Профессор. — Положись на квадратный корень — и жизнь станет проще и элегантнее!

Удовольствие Профессора никак не связано с трудностью поставленной задачи. Сложная задача или простая — удовольствие в том, чтобы делиться ее решением с нами.

— А Коренёк сдал экзамен на квалификацию! И уже весной начнет работать в школе учителем математики… — сообщила я однажды Профессору.

Профессор поднялся из-за стола. Он хотел обнять Коренька своими слабыми, трясущимися руками. Коренёк наклонился и обнял его сам. Карточка Энацу покачивалась на шнурке между ними.



Небо темнеет. Зрители на трибунах и экраны табло утопают во мраке. И только Энацу на питчерской горке стоит один в лучах прожекторов. Винд-ап. Питч. Его правая рука только что опустилась, левая нога упирается в землю, а цепкий взгляд из-под козырька фиксирует мяч, только что попавший в перчатку кэтчера. Это самый быстрый мяч в его жизни. А на спине его полосатой униформы красуется номер. Единственный и неповторимый.

Совершенное число 28.