– Ча Соль увидит все записи, на которых мелькнуло твое лицо.
– Да. Но увидит только спустя неделю.
Чтобы получить доступ к записям с камер, режиссеру нужно ждать неделю. Как бывший режиссер, Ча Хян не может об этом не знать.
– Если ты одолжишь мне что-нибудь из своей одежды, которую носила, когда жила в Сноуболе, я смогу проникнуть в телестудию под видом Хэри.
– Ты собралась на телестудию?
– В тот момент, когда Пэ Сэрин будет вести прямой эфир прогноза погоды, я появлюсь рядом с ней в кадре, похожая на нее как две капли воды. Тогда зрители узнают, что у Хэри есть двойники, что перед камерой не Хэри и что она уже давно умерла.
Я натыкаюсь на колючий взгляд Ча Хян. Опустив бутылку, она угрюмо замечает:
– Твой план – это чистое самоубийство. Пэ Сэрин будет до конца настаивать, что она и есть настоящая Хэри. Тем временем люди решат, что обманщица – это ты, а не Ча Соль. Таким образом, ей ты никакого вреда не причинишь, зато она, узнав, что ты собиралась сделать, просто убьет тебя.
Ча Хян рассуждает со спокойной уверенностью. Я же не знаю, как спасти свой план.
– А если ты выступишь как свидетель? У тебя ведь ее письма…
– А кто мне поверит? Подумаешь, младшая сестра – неудачница, которая позавидовала славе и таланту старшей… Скорее, люди поверят в это.
Я думала, что прошу ее о чем-то таком, на что ей будет сложно решиться, но сама удивилась, как легко она отказалась, в пух и прах разбив все мои доводы.
– Так что же остается, сдаться? Жить дальше, даже не пытаясь ничего изменить и с безопасного расстояния осыпать Ча Соль проклятиями, зная, что она точно не услышит?
– Намекаешь, что я так живу?
– Я не это хотела сказать, но, если подумать, это не так и далеко от правды.
Некоторое время она глядит в мое угрюмое лицо и вдруг предлагает:
– Если ты закончила, то, может, послушаешь, что придумала я?
– Говори сколько влезет! – Отвернувшись к окну, я смотрю на хмурое небо.
Тем временем Ча Хян направляется в свою секретную кладовку, которая вечно закрыта на ключ, и возвращается оттуда с двумя огромными рюкзаками.
– Что, решила меня выгнать?
– До сих пор еще ни один актер не осмелился пожаловаться на своего режиссера, стоя перед камерой. И понятно почему: в первую очередь эту запись увидит сам режиссер, когда будет монтировать новую серию. Ведущие новостей или прогноза погоды – это актеры, чья жизнь и так удалась, поэтому им в принципе нет необходимости на что-либо жаловаться.
– Что ты хочешь сказать?
Ча Хян кидает мне один из рюкзаков.
– Когда пытаешься сделать то, чего никто раньше не делал, надо поднять как можно больше шуму.
– Ча Хян…
– Ну что ты на меня так смотришь?
Я чувствую, что сейчас расплачусь, а она снова исчезает за дверью кладовки.
– Ты решила отправиться со мной в Сноубол? Так ведь?
– Но только сначала надо кое-куда заскочить.
– Можем заскочить куда захочешь!
– Тогда радуйся! – говорит она, вернувшись в гостиную, и кидает мне ворох теплой одежды, от которой комната наполняется затхлым запахом старья.
– Куда мы в этом пойдем?
– Для начала отправимся в сектор I-B-6.
– I-B-6? Мы едем в район, расположенный во внешнем мире?
– Я за всю свою жизнь ни разу не бывала за пределами купола, – вновь раздается ее голос из кладовки, – поэтому ты, Чопаб, должна обо всем мне рассказать. Например, как выжить при минус сорока градусах. Рассказывай все, что может оказаться полезным!
– Подожди, мне же надо в Сноубол, зачем нам ехать во внешний мир?
– Зачем-зачем! Чтобы найти союзников! – отвечает Ча Хян, и из кладовки летит меховая шапка, а вслед за ней – кожаные перчатки.
Выжившая
Погруженное в предрассветный сон поселение для отставных режиссеров выглядит заброшенным. Улицы похожи на лабиринт, асфальт в трещинах и выбоинах. Повсюду высятся старые многоэтажные здания, а меж них ютятся бревенчатые избы.
– Что это за здания? – спрашиваю я.
– Они тут давно, еще со времен военной цивилизации.
Перед самым уходом Ча Хян все-таки сунула в рюкзак две бутылки с алкоголем и теперь идет покачиваясь, словно пингвин, и едва слышно бормочет себе под нос проклятия. С обоих боков рюкзака она надежно закрепила лыжи и палки.
– Хочешь, заберу у тебя одну бутылку?
Но Ча Хян отрицательно мотает головой:
– Лучше пойдем побыстрей. Холодно.
Плохо, если она уже начала мерзнуть. Я ускоряю шаг.
– Все, не могу больше!
Ча Хян сбрасывает с себя рюкзак, будто тащила его уже несколько часов, и валится прямо на обледеневшую землю. Я остаюсь стоять над ней и верчу головой в поисках выхода из поселения.
– Тут же нет ворот!
Мы стоим у стеклянной стены, точно такой, что и рядом с домом Ча Хян. Здесь должен быть выход, но я не вижу даже маленькой щели, через которую могло бы сквозить.
– Ой, что это?
За стеклом начинает вырисовываться неясный прямоугольный силуэт. Мне кажется, что это какое-то строение, но тут я замечаю снизу с десяток колес. Приглядевшись повнимательней, я понимаю, что это громадный грузовик, размером с двухэтажный автобус. Вдобавок к переднему бамперу у него приделан огромный отвал для расчистки снега – таким можно сдвинуть с места целый дом.
– Уже пришли? – Водитель открывает дверь и спрыгивает вниз почти с двухметровой высоты.
По привычке я низко кланяюсь и закрываю лицо, но Ча Хян, все еще сидящая на земле, стучит мне кулаком по макушке, давая понять, что скрываться нет необходимости.
– Познакомься, вот она, моя помощница и подруга.
– Что?
Я стою обескураженная, а водительница грузовика первой протягивает мне руку.
– Приятно познакомиться. Меня зовут Хван Санна.
Она приспускает шарф, закрывающий ей пол-лица, и я вижу на ее правой щеке длинный шрам. Передо мной женщина, выжившая во время того памятного чемпионата по биатлону.
Раскрыв от удивления рот, я неуверенно жму протянутую мне руку.
– Зд-д-д… Здравствуйте!
Не отпуская моей руки, Хван Санна внимательно меня рассматривает.
– А я все думала, зачем Ча Соль тебе такую огромную коробку яблок отправила! Неужели на вино? А оказалось, ящик-то с человечинкой! – Она громко смеется, и шрам на щеке превращается в глубокую борозду.
– У вас этот шрам с чемпионата? Так ведь?
– Смотрела те соревнования? – вопросом на вопрос отвечает Хван Санна, не скрывая своего удовольствия.
Я киваю, жадно пожирая ее глазами.
В тот день, три года назад, в Хван Санну угодило пять пуль, одна из которых и оставила эту метку на лице. Но главное, она выжила, а женские соревнования в тот раз остались без победительницы.
– А как вы оказались здесь? Я думала, в этом поселении живут только бывшие режиссеры.
Хван Санна протягивает руку Ча Хян и помогает ей подняться.
– Садитесь в машину, расскажу по дороге.
Место водителя в грузовике такое широкое, что на нем свободно могут расположиться четыре человека. Я сажусь между Хван Санной и Ча Хян и гляжу на стену купола за окном. Хван Санна кладет обе руки на руль и нажимает педаль газа. Мотор тут же начинает ворчать, и включаются фары.
– Он распознает мои отпечатки и только тогда заводится. Никто другой не сможет заставить его сдвинуться с места!
Она отпускает руль, и мотор тут же глохнет. Кивком головы она показывает мне, чтобы я попробовала. Я тянусь левой рукой к рулю, но, как только касаюсь его, в салоне тут же раздается оглушительный вой сирены. Я поспешно отдергиваю руку.
– Правда здорово?
Хван Санна снова берется за руль. Яркий свет огромных фар прорезает пространство, а через несколько секунд происходит нечто поразительное: стеклянная поверхность купола вдруг становится зеркальной и в ней появляется отражение нашего грузовика.
Похоже, Ча Хян тоже видит это впервые: она, словно ребенок, хлопает в ладоши от радости.
– Ого! Так вот о чем ты рассказывала!
Хван Санна дергает за какой-то длинный, похожий на волшебную палочку рычаг, и грузовик медленно трогается с места. Приблизившись к зеркалу, он проезжает его насквозь. Переглянувшись, мы с Ча Хян издаем восторженный возглас.
Горизонт сливается с небом, и грузовик с мощным ревом движется по заснеженному полю, полагаясь лишь на свет собственных фар. Я поворачиваюсь назад, но вижу только борт грузового отсека. Тогда Ча Хян притягивает меня за плечи, давая посмотреть в боковое окно.
– Вот это да!
Восходящее солнце отражается в зеркальном полукруге.
Поверхность купола настолько безупречна, что, если бы не солнце, было бы невозможно догадаться, что там находится зеркало.
Заметив мое удивление, Хван Санна смеется.
– Эта горная цепь протянулась еще на четыреста километров. А в самом ее конце и находится Сноубол.
Величественные горные хребты, покрытые льдом, проходят прямо сквозь зеркальный купол.
Глядя в зеркало заднего вида, Ча Хян спрашивает:
– Ты знала, что раньше Сноубол был здесь?
– Правда?
Я вспоминаю школьные уроки, и вдруг мои глаза округляются.
Действительно, Сноубол не всегда находился там, где сейчас. Именно после постройки нового города корпорация Ли Бон провела первый кастинг актеров, а со следующего года началась трансляция сериалов.
– А почему этот купол непрозрачный?
– Его сделали для защиты и маскировки.
Ча Хян рассказывает о неожиданном похолодании, которое началось двести лет назад. Мировая экономика рухнула, правительства сложили с себя полномочия, и даже само понятие государства исчезло. Кое-где еще оставались зоны тепла, и люди могли перемещаться на личном транспорте. Но таких, кому удалось приспособиться к холоду, было совсем немного. Большинство кочевали из поселения в поселение в поисках островков тепла. Для защиты от набегов чужаков люди, жившие в местах с относительно мягким климатом, стали возводить вокруг своих городов стены.
В таком поселении, обнесенном зеркальным куполом, жила одна женщина из рода Ли Бон. Ее семья еще в военную эпоху владела крупным бизнесом: ей принадлежали газеты и телерадиокомпания. На свои деньги они построили зеркальный купол, позволявший защищать город и его жителей от внешнего вторжения.
Женщина из семьи Ли Бон хорошо понимала, что делает.
– Невозможно добиться мира силой оружия. Оставшегося тепла недостаточно, без сбалансированной замкнутой системы мы обречены терпеть всевозможные тяготы. Но мы создадим такую систему здесь и сейчас. Больше не останется причин стрелять друг в друга. Не останется причин проливать чужую кровь. Мы построим идеальный город и добьемся этого самым мирным способом в истории человечества. – Ча Хян довольно точно пересказывает последнюю часть торжественной речи основательницы Сноубола, президента Ли Бон.
В ответ Хван Санна восторженно восклицает:
– Так вот чему тебя учили в школе. Выходит, новый купол Сноубола сделали из стекла, так как не было необходимости защищаться от врагов! Теперь понятно!
Словно ученик, запоздало охваченный жаждой познания, она продолжает засыпать Ча Хян вопросами:
– А что, нельзя было старый купол заменить на прозрачный и продолжать жить в том же месте? Зачем они решили переместить целый город?
– Потому что здесь от земли не исходит тепло. – И Ча Хян кратко пересказывает предание о том, как семейству Ли Бон пришлось дважды обогнуть земной шар в поисках подходящего места, где земля еще хранила тепло. – Там и основали новый город, а старый купол остался.
Ча Хян облизывает пересохшие губы, будто от долгих разговоров ей вдруг захотелось выпить чего-нибудь горячительного, но неожиданно в салоне грузовика начинает пищать сигнал тревоги.
Ча Хян, вальяжно развалившаяся на сиденье, тут же выпрямляется и с напряжением смотрит на Хван Санну.
– Это то, о чем я думаю?
– Оно самое. – Голос водительницы по-прежнему спокоен.
– Это вы о чем? – осторожно интересуюсь я.
Хван Санна поворачивается ко мне и говорит с многозначительной улыбкой:
– Ты вот спрашивала, как я оказалась в поселении для отставных режиссеров и почему для работы на грузоперевозках назначили бывшую актрису, а не режиссера.
– Потому что для местных она все равно что ночной кошмар! – вставляет Ча Хян свое слово.
Тревожное пищание не умолкает и сильно действует на нервы. Но Хван Санна со смехом продолжает:
– В поселении для отставных режиссеров много тех, кто спустил все, что нажил за годы работы в Сноуболе, и теперь перебивается на крошечную зарплату работника электростанции. Конечно, таким людям порой приходит в голову шальная мысль взять да и ограбить грузовик, который перевозит еду, сигареты и алкоголь. Грузовой отсек тоже открывается при помощи моих отпечатков, так что стоит меня обезвредить – и весь груз в твоем распоряжении… – Не договорив, она вдруг обращается к Ча Хян: – Они думали, что если пуля меня не взяла, то со мной можно разделаться ножом и палками…
Хван Санна получила смертный приговор за то, что зарезала ножом своего режиссера. В новостях говорили, что это было крайне жестокое убийство.
– Когда в новостях объявили, что именно она станет живой мишенью на ближайших соревнованиях по биатлону, в поселении чуть не устроили по этому поводу праздник. В ожидании трансляции состязаний люди собирались в местной пивнушке и выкрикивали проклятия: «Эта тварь осмелилась зарезать своего режиссера? Да за это ее в решето надо превратить!» – Вспоминая об этом, Ча Хян покатывается со смеху. – Ну и что же? Эта чертовка как заговоренная бегает по площадке, уворачивается от пуль и никак не хочет умирать! Вот в нее уже пять раз попали! Вот она уже лежит на земле и едва дышит! Но все равно воздевает к небу сжатый кулак, словно чемпионка! Ох, чертовка! Ох, чудовище! От такой лучше держаться подальше. Ну все, пошумели и успокоились. Но что же дальше? В один прекрасный день ее берут и назначают водителем к нам в поселение! Наши хотели было собраться, напасть на нее толпой и хорошенько отделать, но потом все же одумались, ведь администрация сочла бы это нарушением Обязательства о поддержании мира, и в итоге решили оставить все как есть.
Ча Хян объясняет, что перед отъездом из Сноубола все отставные режиссеры должны поставить свой отпечаток пальца на особом соглашении. А Хван Санна рассказывает, как ее предшественника на должности водителя, бывшего актера, как-то раз подкараулили пьяные режиссеры и избили до полусмерти. После происшествия в Сноуболе полгода не спешили нанимать нового водителя, и все это время поселение не получало оттуда товары.
– Тем не менее до сих пор находятся отчаянные головы, готовые пойти на риск. – Отвернув полу пиджака, Хван Санна с усмешкой показывает висящую на поясе кобуру с двумя пистолетами. – Кстати, это единственное оружие, которое есть в поселении. И оно тоже срабатывает только в моих руках.
Между тем сигнал тревоги не утихает. Мне кажется, что пищание участилось и звук стал громче.
– А что это все время пищит?
Улыбка Ча Хян моментально слетает с губ. А Хван Санна недрогнувшим голосом произносит такое, от чего у меня тут же кровь стынет в жилах:
– А-а-а! Это – бомба с часовым механизмом.
– Что?!
– На должность водителя меня наняла администрация Сноубола, и, конечно, они хотят, чтобы я была максимально сконцентрирована на своей работе. Так что стоит мне хоть немного отклониться от заявленного маршрута, как тут же раздается предупреждающий сигнал. И чем дальше от маршрута я удаляюсь, тем чаще и громче будет пищать датчик. В конце концов звук станет непрерывным, словно у кардиомонитора, когда у больного остановилось сердце, и тогда – бах! – и произойдет взрыв.
Она так спокойно произносит это «бах!», как будто речь идет о лопнувшем воздушном шарике.
– Взрыв?!
– Не беспокойся, до этого момента я успею вас высадить и вернуться на свой маршрут.
Мы с Ча Хян хотим попасть на железнодорожную станцию, которая находится где-то посередине между Сноуболом и поселением для отставных режиссеров.
– Значит, вы знаете, сколько времени может пищать датчик, прежде чем раздастся взрыв?
– Понятия не имею! Я ведь сегодня в первый раз отклонилась от маршрута.
Получив столь легкомысленный ответ, я шумно сглатываю.
Исследователи в горнолыжных очках
Пи-пи, пи-пи, пи-пи!
Мы едем в грузовике уже четыре часа. Пищание начинает раздаваться с интервалом в полсекунды. Не желая больше испытывать судьбу, мы с Ча Хян решаем дальше идти на лыжах. Надев защитные маски и горнолыжные очки, которые Ча Хян привезла из Сноубола, мы дополнительно утепляемся, засунув под одежду химические грелки.
Вскоре Хван Санна останавливает грузовик.
– Спасибо, Санна!
– Не знаю, дорогуша, сможешь ли ты выстоять на таком морозе! – С тревогой оглядев Ча Хян, Хван Санна показывает мне напоследок свой великолепный шрам. – Желаю удачи! Пусть у тебя найдется много единомышленников!
– Огромное спасибо вам за все!
Пи-пи, пи-пи, пи-пи!
На фоне нестихающего писка мы выбираемся из грузовика и быстро надеваем лыжи. Очень далеко, точкой на горизонте, лежит железнодорожная станция.
Ча Хян скользит на лыжах рядом со мной, осыпая проклятиями пронизывающий встречный ветер.
– Чертов ветрище!
Время от времени рукой в перчатке я трогаю нос: ноздри смерзлись, воздух обжигает легкие. Но отчего-то меня переполняет радость, словно я вновь оказалась дома.
– Черт побери! Какой холод! Я сейчас сдохну!
Из брани и проклятий Ча Хян черпает энергию для движения. Когда она жила в Сноуболе, то любила кататься на лыжах, и сейчас упорно идет вперед, пряча глаза от ледяного ветра. Даже не верится, что она много лет провела, лежа на диване и пьянствуя.
Глядя на платформу, которая, кажется, ни на метр не стала ближе, я громко спрашиваю:
– Скажи, а эта бомба с часовым механизмом… Она установлена где-то в грузовике?
– Вроде того. В шестом позвонке, – отвечает Ча Хян, задохнувшись от ветра.
– Где?!
Не переставая чертыхаться, она объясняет:
– Бомба находится в теле водителя.
– Что?!
– Ты, наверное, представила огромную бомбу, размером с голову, которая взрывается с ужасным грохотом? Нет, это такое маленькое устройство размером с ноготь, которое остановит только сердце водителя. Они же не дураки там, в Сноуболе, пускать на воздух целый грузовик. Ты только вообрази, сколько он стоит.
Получается, из нас троих жизнью рисковала одна только Хван Санна?
– Она что, нам помогала несмотря на то, что могла погибнуть?
– Теперь понимаешь, какая у меня подруга!
Я не вижу выражения лица Ча Хян под маской и очками, но в голосе слышится благодарная улыбка.
– Но зачем? Зачем она так собой рисковала? Просто чтобы помочь мне?
– Не надо думать, что ты у нее в долгу. Она помогла тебе, потому что тоже натерпелась всякого в Сноуболе.
Мне хочется расспросить про преступление, которое когда-то совершила Хван Санна. О нем так много говорили в новостях: «Непреднамеренное жестокое убийство режиссера, совершенное в пьяном угаре». Но тут откуда-то раздается гудок паровоза.
– Вот черт! Только не это! Поезд идет!
Подкрепив свои силы порцией отборных проклятий, Ча Хян ускоряется так, что я едва за ней поспеваю.
– Давай, Чопаб! Беги скорей, задержи его! Хоть на рельсы ляг, только чтоб он не уехал без нас!
– Ча Хян, ты же впереди меня!
Союзник, которого мы надеемся обрести, живет в секторе I-B-6, соответственно, мы собираемся сесть на поезд, который курсирует по железной дороге с кодировкой I. Машинист поезда родом из сектора I-B-22 – поселения, находящегося в самом конце железнодорожной ветки, а еще это поселение, в котором я родилась. И значит, сейчас мы сядем в поезд, который ведет либо моя подруга Чеён, либо дядя Чоун.
Ох, лучше бы сегодня на смене был дядюшка Чоун. По крайней мере, он не слишком разговорчив и не особенно любит совать нос в чужие дела.
– Как вы здесь оказались? – удивленно спрашивает машинист.
Я стою молча, низко надвинув очки, сквозь которые нельзя увидеть моих глаз. Ча Хян улыбается до противного вежливой и неискренней улыбкой.
– Мы занимаемся исследованием температуры земной коры.
Согревшись в вагоне поезда, она снимает меховую шапку с отделкой из лисьего хвоста и теплый пуховик. Следуя ее примеру, я тоже стягиваю верхнюю одежду. Мы остаемся в строгих черных костюмах и черных галстуках.
– Не слишком ли странно для исследователей температуры разгуливать в костюмах, словно какие-нибудь телохранители президента? – спросила я Ча Хян вчера вечером, но она сказала, что я должна ей довериться.
– Главное, выглядеть элегантно, чтобы кто угодно мог с первого взгляда понять, что мы из Сноубола.
Машинист угощает нас чаем. Ча Хян протягивает руку за чашкой, и из-под рукава выглядывают ее наручные часы. Это великолепные часы – усыпанные бриллиантами, на кожаном ремешке. Ни у кого не возникнет сомнений, что вещь очень дорогая. Я вспоминаю нашу первую встречу с Купером Рафалли, когда он неожиданно появился в приемной у доктора. Только взглянув на его элегантные кожаные ботинки, я сразу же поняла, что он приехал из Сноубола.
Ча Хян сидит очень ровно, широко расправив плечи, и маленькими глоточками отхлебывает чай из чашки.
– У нас появилась теория, что за пределами Сноубола могут находиться и другие поселения, где сохранилась геотермальная активность, и по поручению корпорации «Ли Бон Медиа Групп» мы отправились исследовать некоторые из них.
Простодушный машинист смотрит на нас с благоговением:
– Вот это да! Вы занимаетесь действительно важной работой!
Я ловлю его наивную улыбку, пряча глаза за непрозрачными стеклами своих горнолыжных очков.
– Вам не мешают очки?
Машинист намекает мне на то, что очки можно бы и снять, но я игнорирую его вопрос. Снять сейчас очки для меня совершенно недопустимо.
Вместо меня отвечает Ча Хян:
– Понимаете, у моей коллеги недавно была операция по коррекции зрения. Глаза пока очень чувствительны к свету, и ей необходимо избегать как прямых солнечных лучей, так и электрического освещения.
Отхлебывая из чашки, я чуть заметно киваю. Мое лицо надежно скрыто под очками, но я боюсь, что он может узнать мой голос. Ведь я так похожа на Хэри. Вместе с тем есть и другая, более серьезная причина.
– Вот это да! Каких только операций не делают в Сноуболе!
Наш простачок машинист не кто иной, как мой родной брат-близнец Чон Онги.
Значит, наш бригадир все-таки сдался под его уговорами и назначил этого трусишку, который боится оставаться один, на должность машиниста грузового поезда. Но несмотря ни на что, я очень рада видеть его здесь.
Бригадир электростанции сектора I-A-1 стучит в окошко кабины машиниста.
– Онги, мы закончили с разгрузкой! Можете отправляться!
– Да, хорошо! – Онги дергает ручку маленькой дверки, ведущей в кабину. – Вы тут пока пейте чай, отогревайтесь! – говорит он нам, скрываясь за дверью.
Из кабины до нас неясно доносятся его радостный смех и обрывки фраз, которыми он на прощание обменивается с бригадиром. Пока мы с Ча Хян приходим в себя, сидя в единственном пассажирском купе, поезд начинает постепенно набирать скорость, направляясь дальше по заснеженным равнинам. Из нашего купе нельзя полюбоваться пейзажем: чтобы сохранить тепло, здесь не стали делать окон. И было бы справедливей назвать его купе машиниста. По обеим сторонам от откидного столика расположено по одному сиденью. Других пассажирских мест здесь нет. К противоположной стене крепится откидная кровать, а сбоку от нее находится туалет, совмещенный с душем.
– Фух… – Я издаю вздох облегчения, надеясь, что меня не будет слышно за стуком колес. Увидев, как из поезда мне навстречу выходит Онги, я просто обомлела. И до сих пор сердце стучит где-то глубоко в животе.
– Вот, надень! А то выглядишь уж больно нелепо! – Ча Хян подает мне обычные солнечные очки, но я отрицательно качаю головой.
– Конечно, мой брат простодушен и способен поверить на слово чему угодно, но все же кто, как не он, знает меня словно свои пять пальцев.
Я смотрюсь в зеркало размером с ладонь, висящее на стене в туалете. Горнолыжные очки надежно скрывают лицо до середины лба, а радужное, непрозрачное снаружи стекло мешает разглядеть глаза. Трудно найти лучшее средство для маскировки.
Оставшись довольной своим внешним видом, я вдруг начинаю смеяться. Мало того, что в радужных очках и дорогом костюме я выгляжу действительно нелепо, внутри я вся на взводе от ожидания встречи с возможным союзником и от мысли о делах, которые нам предстоит совершить.
Поезд трясется, и вместе с ним дрожит мое отражение в зеркале.
– До сектора I-B-6 еще часа два пути. – Онги, который провел в кабине машиниста уже не меньше шести часов, заходит к нам в вагон, чтобы поужинать. – Что-то я голоден как волк!
Еще бы! Чон Онги обязательно выходит на каждой станции, чтобы перекинуться парой фраз с местным бригадиром. Всю дорогу мы с Ча Хян остаемся в своем купе, пока Онги рассказывает всем встречным и поперечным об исследователях из Сноубола, которые едут в его вагоне.
Онги включил автопилот, но все же на всякий случай он оставляет дверь в кабину машиниста открытой, а сам садится неподалеку, чтобы иметь возможность быстро вернуться на место в случае необходимости. Его скромный ужин составляет кимпаб
[3] с овощами. Около часа назад мы с Ча Хян уже перекусили бутербродами, которые она взяла с собой. Я вспоминаю о ветчине в моем бутерброде, и мне становится неловко перед Онги.
– Вам ведь еще дней шесть добираться до конечной станции?
В ответ на вопрос Ча Хян Онги улыбается, с аппетитом доедая свой кимпаб. Каким-то образом он умудрился разделаться с ним всего в три укуса.
– Все верно. Конечная станция, где я живу, отсюда еще очень далеко.
– А вам не страшно ездить вот так, одному? Это же, наверное, так опасно!
– Ну, с другой стороны, я же не собираюсь этим заниматься всю жизнь.
– А родственники за вас не переживают? Что, если сойдет лавина или случится авария? В конце концов, мост может обрушиться или поезд просто сойдет с рельсов! – Ча Хян с непринужденным видом сыплет вопросами, которые я попросила ее задать.
– Конечно, я переживал за родственников. У меня бабушка больна легкой формой деменции. Поначалу я думал, лучше мне не стоит так надолго отлучаться из дома. – Он смущенно скребет ногтями шею, но вдруг, воодушевившись, продолжает: – Но у меня есть сестра-близнец. И в прошлом году она поступила учиться в киношколу. Благодаря этому наше финансовое положение заметно поправилось, и моя мама даже смогла бросить работу на электростанции. Теперь она дома с бабушкой, так что моя душа спокойна.
Я держусь изо всех сил, чтобы не показать, что растрогана. В то же время мне грустно видеть, как Онги вместо нормального ужина вынужден есть холодный кимпаб, хотя, по его словам, положение нашей семьи в последнее время стало значительно лучше.
– Вы, наверное, давно мечтали стать машинистом?
– Трудно сказать. По правде говоря, на мое решение очень повлияла сестра. – Онги застенчиво смеется. – Она с самого детства всем твердила о том, что хочет стать режиссером. Со временем я убедил себя, что и у меня должна быть какая-нибудь мечта. Но меня никогда не тянуло ни в актеры, ни в режиссеры. Я не знал, как же мне быть. Но однажды обратил внимание на поезд. Во-первых, я с детства мечтал на нем как-нибудь покататься. Во-вторых, во внешнем мире трудно найти другую работу.
Поднявшись с места, Онги наливает нам чай.
– Вы, наверное, были очень дружны с сестрой!
Этот вопрос я не просила ее задавать. Я делаю большие глаза и взглядом посылаю Ча Хян отчаянные знаки замолчать. Но ей ничего не видно за моими темными очками.
– Да, я так жду, когда у нее начнутся каникулы! Говорят, студенты киношколы не могут приехать домой на время каникул, зато они могут пригласить к себе в Сноубол родственников. Я ее уже полгода не видел! Очень соскучился! Она, наверно, так удивится, когда узнает, что я и вправду стал машинистом! Я ей даже в письмах не писал про это. Хочу сам похвастаться, когда увижу!
Он застенчиво улыбается, и от умиления я не могу сдержать слез. Вспоминаю, как мы вместе пробирались сквозь снежные завалы, как играли в снежки и как хохотали, сидя рядышком на диване перед телевизором.
Покончив с ужином, Онги успевает вернуться в кабину машиниста до того, как слезы, скопившиеся у меня под очками, прорываются наружу. Надеясь, что меня не слышно из-за грохота поезда, я шумно сморкаюсь и спрашиваю у Ча Хян:
– Ты сильно расстроишься, если я решу поехать домой с Онги?
Откуда взялись двойники
– Что?! – Ча Хян потрясенно смотрит на меня с застывшей у рта чашкой чая.
– Ну, я просто вот что подумала. Если поехать до конечной, я приеду прямо к себе домой. А значит, я могу вернуться туда втайне от Ча Соль. Только тебе нужно продолжать ей писать, что я по-прежнему у тебя и все в порядке.
В ответ Ча Хян горько вздыхает:
– Помнишь, перед отъездом Ча Соль оставила твоей семье маленький сувенир от киношколы – миниатюрную кинокамеру?
Ча Хян объясняет мне, что внутри этой милой безделушки находится настоящая камера, которая срабатывает, когда засекает движение человека. Батарея камеры может работать несколько лет без подзарядки, и Ча Соль получает доступ к трансляции в реальном времени.
– Неужели это правда? А я и не заметила там никакого объектива!
– Это ведь портативная камера, она на самом деле очень маленькая.
Изображение с такой камеры не очень качественное, но зато она крайне чувствительна к звукам и способна уловить даже шепот. Допустим, мне удастся вернуться домой и не попасть в объектив этой камеры, если кто-то вдруг решит спрятать ее подальше в шкаф. Но это неизбежно вызовет у Ча Соль подозрения. И тогда под угрозой окажется безопасность Ча Хян.
– Получается, все это время моя семья тоже была под прицелом объектива!
Неожиданно для себя я выкрикиваю это так громко, что из-за двери кабины машиниста высовывается голова Онги и он с удивлением спрашивает, что у нас случилось. С любезной улыбкой Ча Хян убеждает его, что все в порядке, и он снова исчезает в кабине. Я смотрю ему вслед с сожалением.
– А что, если тебе переехать в другое поселение?
Ча Хян заметно грустнеет.
– Ты мне уже рассказала, что сталось с Чо Мирю после возвращения в родные края. Так что, думаю, в этом нет особого смысла. Мне придется всю жизнь скрываться от Ча Соль, стать живым призраком. А я этого не хочу. – Пристально глядя мне в глаза, она с усилием произносит: – Это Ча Соль должна за все ответить, а не я.
Глядя на дверь, за которой только что исчез Онги, я грустно киваю.
– Благодарим вас за то, что благополучно доставили нас в наш последний пункт назначения! – Вслед за Ча Хян я молча склоняю голову.
– А в обратную сторону вы на другом поезде поедете?
Я внимательно всматриваюсь в лицо Онги, который стоит прислонившись к оконной раме.
– Да, мы сядем на линию E, она тоже проходит здесь.
– Может, снова увидимся в Сноуболе, когда я поеду в гости к сестре? Все-таки мы с вами успели подружиться.
Ча Хян отвечает Онги натянутой улыбкой.
– Непременно увидимся! Будем с нетерпением ждать встречи!
– Госпожа Ким Сольвон, госпожа Ли Ун! Надеюсь, это скоро случится! – Повторяя наши фальшивые имена, Онги улыбается во все тридцать два зуба.
– Господа исследователи из Сноубола, прошу вас, проходите сюда! – Нас окликает женщина, представившаяся начальницей электростанции. Она машет нам, стоя у выхода из здания и знаками приглашая войти.
Непринужденно с ней поздоровавшись, Ча Хян спрашивает разрешения воспользоваться здешней комнатой отдыха.
– Ча Хян, может, перестанешь так ногой дрыгать? Я сама на нервах, а ты меня просто с ума сводишь.
Мы сидим рядышком на одной из трех раскладушек, с трудом поместившихся в крошечной комнате отдыха. Пару минут назад Ча Хян попросила начальницу электростанции пригласить сюда работницу по имени Мён Сомён. Ча Хян между делом успела поменять тему наших научных изысканий: теперь мы занимаемся не геотермальной активностью, а изучаем особенности поведенческой психологии сотрудников электростанций. Начальница станции поинтересовалась, не лучше ли будет задать все вопросы ей лично.
– Ох… Если вдруг вы приехали сюда в связи с тем ужасным случаем… Мы уже все отремонтировали! Теперь лет сто простоит!
По ее несвязной речи мы понимаем, что года четыре назад на этой электростанции обрушились перекрытия в центральном зале, где находится генератор. Погибло пятнадцать человек. У аварии были и другие последствия: поселение долгое время не могло вырабатывать электроэнергию в должной мере, и его жителям пришлось очень туго. Ча Хян врет, что цель нашего исследования заключается в том, чтобы узнать, насколько хорошо работники электростанций осознают важность производства электроэнергии. Покосившись на дорогие часы на руке Ча Хян, женщина с готовностью кивает и уходит звать работницу.
По-прежнему не снимая горнолыжных очков, я спрашиваю у Ча Хян, которая перестала нервно стучать ногой, но вдруг принялась грызть ноготь:
– А как ты познакомилась с этой нашей возможной союзницей?
– Я пока не успела познакомиться.
– Что?!
Не успевает Ча Хян унять мою вспышку негодования, как дверь открывается и в комнату входит девушка. В полном замешательстве я наблюдаю, как она непринужденно усаживается на ближайшую к нам раскладушку. Когда она повернулась, чтобы закрыть дверь, у нее на талии мелькнула кобура с пистолетом. Мне даже кажется, она показала ее намеренно.
– Вы хотели со мной поговорить? – Девушка с коротко остриженными волосами, которые удобно мыть в холодной воде, как две капли воды похожа на Хэри, на меня, а еще на Пэ Сэрин.
Да что все это значит?!
– Вам ведь сказали, что после опроса можно будет уйти домой?
На вопрос Ча Хян девушка отвечает голосом Хэри, в котором ясно звучит безразличие:
– Да, сказали. Вместе с угрозой лишить меня недельной зарплаты, если сболтну что-нибудь лишнее господам из Сноубола.
Ча Хян, как будто только этого и ждала, с готовностью предлагает:
– В таком случае, может, нам стоит отправиться к вам домой и поговорить там, где ваша начальница нас не услышит?
Неожиданно рассмеявшись, Мён Сомён отбрасывает со лба мокрые от пота волосы.
– Вы ведь никакие не исследователи, правда?
Мои глаза под темными очками округляются от удивления, а Ча Хян, не ожидая такого поворота беседы, на мгновение теряет дар речи. Мён Сомён косится на нас с подозрением:
– Надеюсь, вас не Ча Соль прислала. Она четыре года назад приезжала сюда – пыталась втянуть меня в одну безумную историю.
В школьном автобусе, который развозит по домам младшеклассников, нет такой давки, как в рабочем, который возит со смены сотрудников электростанции. Ничего удивительного, что мы с Ча Хян в своих лыжных очках тут же привлекаем всеобщее внимание. Краснощекие дети с белыми от мороза ресницами с любопытством рассматривают нас, сидящих в задней части автобуса. Мён Сомён всем объясняет, что мы исследователи, которые приехали из Сноубола.
Какая-то девочка, кажется пятиклассница, повернувшись ко мне, машет рукой у меня перед глазами.
– Вам что-нибудь видно?
Похоже, мои очки кажутся ей забавными, и она едва сдерживается, чтобы не рассмеяться. Я отвечаю сдавленным голосом, чтобы никто не смог узнать во мне Хэри:
– Да, видно.
Дети, впервые встретившие людей из Сноубола, всю дорогу засыпают нас вопросами. Почему вас не показывают по телевизору? Исследователи – тоже актеры? Надо много учиться, чтобы стать как вы? Можно померить очки? Все исследователи должны носить что-то, что мешает увидеть их глаза?
К счастью, остановка, где живет Мён Сомён, находится не слишком далеко от электростанции, и, едва устояв под бесконечным потоком вопросов, мы благополучно минуем разоблачения.