– Итак, вы сыграли свадьбу. Был ли он влюблен в вас?

И снова скополамин с амиталом не смогли полностью отключить ее эмоциональные реакции: она горько рассмеялась.

– Влюблен? Какое отношение любовь имеет к браку? При чем тут любовь? Вы не понимаете, да и никто не понимает, что такое быть одинокой по-настоящему. Все когда-нибудь ощущают одиночество, но то, что все испытывают, это мимолетная инфекция, как простуда. Одиночество, которое я испытала и в детстве, и в молодости, было похоже на рак. Моржич Валента знал, каково это – быть одиноким, никем не замеченным. Мы поженились, чтобы спасти друг друга от одиночества, но это привело к тому, что мы были одиноки вместе. Моржич озлобился, он стал критиковать меня за любую провинность, указывать на каждый мой недостаток. Вот что я вам скажу, он любил мою стряпню, уплетал ее за обе щеки. Но он когда-нибудь говорил об этом? Он когда-нибудь хвалил меня? Никогда. Вы спрашиваете меня, любил ли он меня, и я вам отвечу, что да, любил: он любил мои кулайды[27] и брамборачки[28], мою свичкову[29], мои котлетки-карбанатки. Но больше всего, хотя он никогда не говорил об этом, он любил мое вепро-кнедло-зело[30]. О да, истинным объектом желания Моржича Валенты была тарелка приготовленного мною жаркого из свинины!

– Между вами не было никакой привязанности?

– Никакой. Он унижал меня при каждом удобном случае: все говорил, что я уродлива и скучна, что я серая мышь и что он мог бы выбрать жену намного лучше. «Ты не Адина Мандлова[31] и не Анни Ондра»[32], – приговаривал он. Он частенько упоминал их, потому что знал, что я считаю поведение актрис кино аморальным, а может быть, потому что догадывался, что я тайно завидую их внешности. Конечно, у меня никогда не хватало смелости ответить ему тем же, сказать: «Но и ты не Карел Ламач»[33].

– А вы? Как вы относились к мужу?

– Я не испытывала к нему никаких чувств. Он был таким человеком, по отношению к которому легко оставаться равнодушной. Но у него была хорошая работа. Он частенько бывал в разъездах, был специалистом по украшениям из стекла и неплохо зарабатывал на этом. Вот почему он иногда посещал наш завод. Его интересовали кристаллы алмазной огранки и бусины с крошечными фарфоровыми цветами в середине. Колье, серьги, браслеты… Сразу после свадьбы он настоял на том, чтобы я бросила работу. Мы жили в большой квартире в центре Млада-Болеслава. Муж держал все ценности в сейфе в столовой. Он нередко бывал в командировках неделями, ездил по всей стране. У него был маленький мотоцикл «Ява», он закидывал портфель с образцами на спину, натягивал кожаный мотоциклетный шлем и защитные очки на свою маленькую голову. Шлем был слишком тугим и придавал ему нелепый вид. Он был похож на толстого циркового поросенка, с трудом балансирующего на своем мотоцикле. Всякий раз, когда я видела его спину с этим портфелем, меня охватывала радость.

– Вам нравилось жить без него? Вы отдыхали?

– Мне не удавалось особенно отдохнуть. Каждый раз, когда он уезжал, приходила его старшая сестра Джитка и нередко оставалась ночевать. «Чтобы приглядывать за тобой», – говорила она. Они знали и мне не позволяли забыть, что мне пришлось провести какое-то время в «школе для психов», как они ее называли. Джитка была озлобленной, сварливой бабой, ведьмой, а не женщиной. Такой же жирной, как Моржич. С такой же пухлой рожей, как у откормленной свиньи. Она использовала любую возможность, чтобы похвалить своего дорогого братца и унизить меня. А я, ну, я была слишком кроткой, чтобы протестовать. Но я знала еще кое-что: они оба были без ума от моей стряпни, вот почему Джитка так часто бывала у нас в доме. И я правда не припомню, чтобы кто-то из них похвалил хоть одно блюдо, которое я приготовила.

– Хорошо, Хедвика, – прервал ее Виктор. – Теперь вам необходимо оказаться в определенном месте и времени. Я имею в виду день вашего ареста. Вы можете вспомнить, с чего все началось?

– О, тот день?

– Да, тот день, – повторил Виктор. – Мы можем оказаться там?

Она замолкла на мгновение. Виктор заметил, что пациентам всегда требовалось время, чтобы вспомнить конкретный эпизод из своей жизни. Это не было похоже на судорожный поиск в ментальной картотеке, чтобы извлечь необходимую папку скорее они действительно путешествовали по глубинам подсознания, изучая закоулки собственной вселенной.

– Все началось на кухне, – Хедвига наконец прервала затянувшуюся паузу. – Каждый мой день начинался, проходил и заканчивался на кухне. Моржич снова уехал, но вот-вот должен был вернуться, его сестра тоже собиралась прибыть к обеду, так что я заранее начала лепить пельмени. Я чувствовала себя странно в тот день. Не знаю почему, но я была полна решимости приготовить самое лучшее блюдо из всех, что я когда-либо готовила: заставить Джитку и Моржича – если, конечно, он вернется вовремя – наконец-то признать, что я великолепный повар. По какой-то причине я почти не спала накануне ночью, а когда встала ранним утром, то почувствовала себя как-то не так. – Она нахмурилась. – Нет, я была в порядке, но почувствовала, что все вокруг какое-то не такое. Как будто мир изменился, понимаете? Вроде бы все так же: квартира, улица за окнами в гостиной, задний двор за окошком кухни, но как будто все перенеслось на другую планету, под другое солнце, и тени, отбрасываемые всем вокруг, тоже были другими. Так странно. А потом он пришел на кухню.

– Моржич?

– Нет.

– Кто пришел на кухню, Хедвика?

– Ангел. Человек. И то, и другое одновременно. Он был самым красивым существом, которое я когда-либо встречала. Он был обнаженным и идеальным. Идеальное тело. Идеальное лицо.

– Вам не показалось странным, что обнаженный мужчина внезапно появился на вашей кухне?

– Нет-нет, вы не понимаете. Он не был обычным человеком. Он был красив. Это был ангел. Кожа как бронза, волосы – струящееся белое золото; от него исходило сияние, воздух вокруг него так и искрился. Он был не просто прекрасным ангелом, разве вы не понимаете? Он был самым прекрасным ангелом. Падшим ангелом.

– Сатаной? Вы хотите сказать, что дьявол явился к вам на кухню в Млада-Болеславе?

– Именно об этом я и говорю. Он заговорил со мной, но ни единого слова не слетело с его уст. Его голос звучал в моей голове. Он объяснил мне все. Он стоял передо мной в кухне, но на самом деле его там не было, как будто его проецировали из какого-то другого измерения. Его красота была ослепительна, и он любезно подождал, пока я привыкну к его сиянию, а потом рассказал мне о щенке. Он рассказал, что это именно он сотворил со щенком то, что потом увидели все. Он не просто рассказал – он показал мне все, что произошло в тот злополучный день, поместив воспоминания в мою голову. Именно он заставил отправить меня в ту школу. Он сказал, что ему не дано чувствовать сожаление или сострадание, что ему наплевать, прощу ли я его за все это, но он пришел, чтобы помириться со мной.

– И как он собирался это сделать?

– Как? Он собирался открыть мне тайны кулинарного мастерства, неограниченной власти над мужскими аппетитами. Он обещал сделать меня величайшим поваром в истории, сделать так, чтобы все запомнили, кто такая Хедвика Валентова. Без лишних слов, с помощью образов и представлений, возникших по его воле в моей голове, он объяснил мне все о еде. Еда – его стихия, дьявол знает все лучшие рецепты. В одно мгновение он поместил всю историю приготовления пищи в мою голову. Всю философию кулинарии. Он поведал, что каждый прием пищи является подарком, заветом и актом самовыражения. Как в процессе приготовления воскрешается мертвая плоть и как она перерождается и становится самым чистым наслаждением на устах, на языках, на умах и в воспоминаниях. Затем он поделился секретным рецептом дьявола, как можно улучшить мое коронное блюдо, вепро-кнедло-зело. Он подробно изложил, как поджарить свинину, чтобы о ней слагали легенды, чтобы получилось блюдо, которое мой муж и золовка никогда не забудут. Он сделал так, чтобы рецепт возник в моей голове, и это было великолепно. Просто идеально. Само совершенство. Весь процесс занимал больше времени, чем обычно, потому что свинину нужно было готовить гораздо дольше и при более низкой температуре, чем я обычно это делала. Поэтому я тут же приступила к выбору самого лучшего куска мяса и его приготовлению вместе с маринадом и розмарином.

На какое-то время в комнате воцарилась тишина. Слышно было только, как крутятся катушки магнитофона и ровное, легкое дыхание Хедвики Валентовой.

– Я трудилась на кухне все утро, представляя, как отреагируют Джитка и Моржич, как, забывшись, они не смогут скрыть своего восторга. Как им придется меня похвалить. Джитка пришла к обеду, как и договаривались. Она спросила, где Моржич, и я ответила, что он вернется позже. «А почему его “Ява” стоит у дома?» – спросила она. Я предположила, что он, наверное, поехал по делам на поезде. Я заметила, что она смотрит на меня с подозрением, но опять же, она никогда не смотрела на меня иначе. «Вот и хорошо, что я пришла, будет кому за тобой присмотреть», – сказала она.

– Вы накрыли на стол? – спросил Виктор.

– Я накрыла на стол. Для начала я угостила ее желито, домашней кровяной колбасой, которую немцы называют «грюцвурст»; эту колбасу я приготовила по рецепту прекрасного ангела. Я смешала кровь, мелко нарезанную печень и муку с майораном, тмином и перцем. Ангел сказал, что колбасу необходимо подавать охлажденной, нарезанной тонкими ломтиками, в качестве аперитива, за которым последует черед вепро-кнедло-зело.

– А дьявол, то есть ваш светловолосый ангел, оставался с вами весь день? – уточнил Виктор.

– Он был рядом весь день. Были периоды, когда от его сияния слепило глаза, а в другой момент свечение вокруг него меняло цвет, но он всегда был прекрасен.

– Вам не было страшно?

– Он все время менялся. Его свечение, достигнув предела, становилось тьмой. Но это не было похоже на обычную ночную тьму. Это была сияющая тьма, которая заполняла собой всю кухню, впитывала в себя все краски и весь свет. Это продолжалось буквально мгновение, затем все вновь менялось. После аперитива из желито я подала основное блюдо. Я уже говорила, что вепро-кнедло-зело было моим коронным номером. И на этот раз жареная свинина была идеальной. Все компоненты получились превосходно. Я видела, что Джитка тоже так считает, но она ничего и не сказала. Я наблюдала, как она ест. Джитка была такой же маленькой жирной свиньей, как и ее брат, и она ела с таким аппетитом, что подлива стекала по ее подбородку. В ее свиных глазках читалось, что это лучшая стряпня, которую она когда-либо ела; вкус, аромат – она наслаждалась ими. Но Джитка все еще оставалась Джиткой, поэтому вовсе не собиралась ничего говорить, эта свинья тщательно пыталась скрыть испытываемое удовольствие.

– А дьявол? Был ли дьявол с вами, пока вы обедали?

– Он был! Был! Он осветил комнату своим сиянием. Ангел сидел на другом конце стола, наблюдая за нами и смеясь над Джиткой. Он полыхал бронзовым, красным и золотым и был таким красивым и таким ярким, что было больно смотреть на него. Он сказал мне, что видит нас и что я могу видеть его, но Джитка не могла. Он сказал, что доволен тем, как я приготовила блюда по его рецепту. Джитка съела все до последнего кусочка. Она отломила краюшку хлеба, чтобы промокнуть до капли весь соус, и доела все кнедлики, которые я отложила на отдельную тарелку. Обед подошел к концу, но она так и не сказала, насколько вкусной была еда. Джитка была слишком подлой и мелкой, чтобы признать это. Но она спросила, где я взяла свинину.

– И вы ей рассказали? – спросил Виктор.

– О да, я ей рассказала. Как же прекрасный ангел смеялся, когда я рассказывала! Его смех звенел в моей голове, но, конечно, Джитка не слышала этого смеха, она начала плакать и кричать – ее крик был больше похож на поросячий визг, – и она так испугалась, что не могла встать из-за стола.

– Она кричала, потому что вы рассказали ей, что она только что съела своего брата? – уточнил Виктор. – Вы убили его, а затем приготовили из его тела обед?

– Я рассказала ей, что на самом деле Моржич приехал домой еще прошлой ночью и что прекрасный ангел велел мне в то утро подняться, пока муж еще спал, и перерезать ему горло ножом для филе. Он велел мне взять тазик, чтобы слить кровь для приготовления желито. Он также объяснил, что мне придется вырезать кишку и очистить ее, чтобы использовать в качестве оболочки для колбасы. В то время как ангел диктовал мне рецепт, Моржич лежал, дергаясь в предсмертных судорогах, пока кровь стекала в таз. Это была хорошая, густая, жирная кровь, она идеально подходила для приготовления колбасных изделий. Как я и ангел смеялись! Как только Моржич прекратил дергаться, прекрасный ангел очень внятно и четко объяснил, как именно я должна разделать тушу, чтобы получить самые сочные кусочки. Все это было очень интересно, вы знаете, действительно захватывающе, и я даже попыталась объяснить некоторые из наиболее интересных технических моментов Джитке, но она не стала слушать. Она просто плакала и кричала. Соседи, должно быть, услышали визг Джитки и начали стучать в дверь, но я игнорировала их. Должно быть, они позвонили в полицию. Тем временем прекрасный ангел пел мне красивые песни. Когда наконец прибыла полиция, они нашли то, что осталось от Моржича в ванной.

– Что же случилось с Джиткой?

– Полиция приехала. Они застали меня на кухне. В сковороде я обжаривала голову Джитки с солью, молотым перцем, майораном и петрушкой. Все как положено для бульона.

В комнате снова все стихло, не было слышно ни звука, кроме тихого пощелкивания магнитофона и размеренного дыхания пациентки. Перед Виктором лежала папка, в которой были фотографии из полицейского отчета. Там же были свидетельские показания изумленных соседей и других людей; они говорили о Моржиче Валенте как о внимательном и любящем муже, всегда заботливо относившемся к своей эмоционально хрупкой жене, а его сестра Джитка была нежно предана Хедвике за то счастье, которое она принесла ее брату.

– Вы встречались с сатаной с тех пор? – наконец спросил Виктор.

– О да, да, много раз. На самом деле он и сейчас здесь. Прекрасный ангел стоит в этой комнате во всей своей красе.

Виктор почувствовал волнение. Вот оно, возможно, ему предстоит вступить в непосредственный контакт с тем, что он искал: с дьявольским аспектом в бессознательном госпожи Валентовой.

– Могу ли я поговорить с ним?

– Нет, – хмуро ответила Хедвика. – Вы не можете. Он не будет с вами общаться.

– Где он?

– Разве вы не знаете? – изумилась Валентова. – Отчего же вы молчите? Он стоит прямо за вами. Дьявол положил руку вам на плечо…

11

Похолодало. От влажного пара горячей еды и дыхания посетителей окно у столика, за которым он сидел, запотело. Все в этом месте было крепким и добротным: пол из каменных плит, витрины из толстого стекла, столы из темного дерева. Ничего удивительного: трактиру этому было лет двести. В городе и стране, где свинина была самым распространенным продуктом, не так-то просто было найти заведение, которое отвечало бы его вкусам. Он уже подумывал о том, не лучше ли обедать дома, но на то, чтобы готовить себе еду, не было ни времени, ни сил. Но потом он нашел это место и стал постоянным посетителем. Каждый сотрудник городской полиции знал, где можно разыскать капитана Лукаша Смолака, если его нигде нет, – в первую очередь нужно заглянуть в таверну «Ипподром».

Почему это славное место так странно называлось, Смолак не знал, и это не давало ему покоя. В самом сердце Праги, в тесном историческом центре, сложно было представить ипподром или конный манеж. В конце концов он пришел к выводу, что таверну назвали так нынешние владельцы, не блещущие оригинальностью, и они же изобразили синей краской лошадей на вывеске над дверью. Но не исключено, что это название было более древним, чем Старый город, и сохранилось с незапамятных времен первых поселений в этих краях.

«Вот это и есть особенность нашей страны, – думал Смолак, неспешно поглощая овощное рагу. – И головокружительная старина и недавнее прошлое всегда рядом, а мы пытаемся смотреть в будущее».

Он устал и был мрачен. После самоубийства Бихари в полицейском участке призрак цыгана преследовал его в ночных кошмарах. Все вокруг, кроме него самого и, возможно, доктора Бартоша, были убеждены, что последние слова Бихари были признанием в том, что дьявол, которого он не мог выкинуть из головы, и был той его частью, что заставляла убивать и калечить несчастных женщин. Все единогласно решили, что цыган, совершив самоубийство, убил дьявола, убил Кожаного Фартука.

Однако Смолак сомневался.

Как и всегда, он сидел за столиком у окна, между рам была насыпана галька, сквозь стекла, мутные от конденсата, капитан смотрел на призрак Старой Праги и думал, не означает ли его бездействие и нерешительность, что по городу разгуливает настоящий Кожаный Фартук. Сидя в таверне под защитой толстых стен, он испытывал чувство вины, потому что монстр, дьявол в человеческом обличье, все еще бродит по улицам и не торопясь выбирает следующую жертву.

Пессимистические настроения Смолака не улетучились и после телефонного разговора с главным психиатром больницы для умалишенных преступников. Профессор Романек, хотя и показался с первых минут беседы разумным и дружелюбным, без восторга отнесся к просьбе о том, чтобы навестить пациента клиники Михала Мачачека, которого красавица Анна Петрашова назвала ведущим специалистом по богемскому стеклу.

Вскоре он понял, что профессор так подозрителен, потому что считает, что детектив, возможно, захочет расспросить Мачачека о преступлениях, в которых его подозревают, но в которых он так и не признался. Смолак заверил Романека, что его интересуют профессиональные знания Мачачека, а не убийства, которые он, возможно, и совершил. Они договорились, что Смолак приедет через четыре дня. Как объяснил Романек, чтобы получить хоть сколько-нибудь вразумительную информацию от Мачачека, требовалось, чтобы пациент был не слишком взволнован из-за внезапного визита. Кроме того, сейчас он проходит курс лечения у доктора Виктора Косарека, а этот Косарек предложил революционный метод – что-то вроде сеансов глубокого лекарственного гипноза, после которых Мачачек может пребывать в дезориентированном состоянии пару дней. Смолак настаивал на том, что дело не терпит отлагательств, но Романек был не умолим.

Он ничего не сказал Романеку о другой причине, по которой решил посетить клинику: ему хотелось поставить посмертный психиатрический диагноз Тобару Бихари. Возможно, эксперты клиники могли бы высказать свое мнение о том, сражался ли цыган с внутренним демоном или действительно жил в страхе перед кем-то еще. Доктор Бартош был прав, следовало бы обратиться за помощью раньше.

Рагу было недурно приготовлено, но, пожалуй, с приправами переборщили. Марта, шеф-повар и мать владельца «Ипподрома», искренне полагала, что недостаток мяса в рационе постоянного посетителя должен компенсироваться большим количеством специй, пряностей и соли. На город спустились сумерки. Смолак протер рукавом запотевшее окно. В нем отразились интерьер таверны и он сам.

Лукаш Смолак никогда не был склонен любоваться собственным отражением. Он был человеком приятной наружности: открытое, честное лицо, хорошо сложен, мускулист, – но ему казалось, что его внешность обманчива. Так оно и было на самом деле: при всех своих достоинствах капитан Смолак казался простоватым и даже туповатым (полицейский, что с него взять), между тем он был неординарной личностью, человеком далеко не простым.

Эта двойственность не раз помогала ему: многие преступники на допросах выдавали себя с головой, недооценив острый ум детектива, умело сокрытый за кажущейся простотой.

Он снова вспомнил богатую и красивую владелицу магазина Анну Петрашову. Признаться, он думал о ней с момента их встречи. Сначала она была холодна и смотрела на него свысока, но затем проявила участие к его делу. Разглядела ли она его остроумие за внешней простотой? Поняла ли она, что он вовсе не «туповатый полицейский»?

Смолак пытался развеять наваждение, но ее образ вновь и вновь возникал в памяти. Он знал, что они никогда больше не встретятся. А что, если набраться смелости и пойти в магазин, пригласить ее выпить или пообедать с ним, а может, посетить театр или сходить в кино? Что она ответит? Не посмеется ли над ним? Смолак с удивлением обнаружил, что злится на себя, воображая эту встречу. Да нет же, этого никогда не случится. Он никогда больше не увидит прекрасную Анну Петрашову.

Он доедал овощное рагу, не отрывая взгляд от тарелки. Хлопнула тяжелая входная дверь, и кто-то торопливо спустился по каменным ступеням. Смолак знал, что это пришли за ним и принесли плохие вести.

Он поднял глаза. Перед ним стояли два полицейских офицера и Мирек Новотны, дежурный детектив.

12

Как и все, кто изо дня в день имеет дело с капризами человеческого разума, Виктор Косарек удивлялся тому, насколько он не может постичь тонкости собственного поведения. Он планировал купить машину, чтобы облегчить поездки до Праги и обратно, но был слишком увлечен новой работой, чтобы предпринять для этого хоть что-нибудь. Поэтому пришлось отправиться в город на поезде. Ему ни разу не приходило в голову, что стоит ему вернуться на станцию Масарик, как тут же пробудятся тревожные воспоминания об отчаянной битве молодого мужчины с воображаемыми демонами. Великая печаль заблудшей души была излечена пулей полицейского, но не врачами.

Все следы на станции убрали, но все равно воспоминания были живы. Виктор думал вовсе не о том, что под угрозой в тот злополучный день была его собственная безопасность, а о том, что в критической ситуации он продемонстрировал свою профессиональную несостоятельность. Вдобавок ко всему у выхода Виктор столкнулся с тем самым юношей-носильщиком в форме с чужого плеча. Судя по мрачному взгляду, парнишка узнал его.

А в дороге, наблюдая за мелькающими за окном пейзажами, Виктор сосредоточенно обдумывал, с чего начать поиски друга, Филипа Старосты. Что же за беда с ним стряслась? Он пытался дозвониться до него несколько раз, но безуспешно. Зная, что Филип склонен к приступам депрессии, Виктор уже не просто беспокоился – он паниковал. Его тревожило, что друг может совершить непоправимое – наложить на себя руки.

Он взял такси и сразу с вокзала поехал к Филипу. Тот обретался на последнем этаже жилого дома в стиле секесе в восточной части Старого города. Модерновый лифт с цветными витражами и растениями, выкованными из железа, не работал, и Виктор пошел пешком. Эхо его шагов разносилось по парадной. Добравшись до последнего лестничного пролета, он с облегчением услышал, как в квартире наверху отодвинулась задвижка дверного замка. Скорее всего, Филип услышал, что к нему идет гость, – его квартира на пятом этаже была единственной.

Каково же было удивление Виктора, когда в дверях его встретила простоволосая молодая брюнетка, а откуда-то из глубины квартиры доносился истошный плач младенца.

Он снял шляпу и представился, объяснив молодой женщине, что ищет Филипа Старосту.

– Ах, Филип… Он снимал эту квартиру до нас, – сказала она рассеянно. – Подождите минутку… – Она исчезла в квартире, оставив Виктора у открытой двери. Плач стих. Женщина вернулась с младенцем на руках. – Мы никогда не встречались с ним, он вывез свои вещи за несколько недель до нашего переезда сюда, но мы нашли вот это. – Она протянула Виктору листок бумаги. – Я решила, что по этому адресу следует пересылать его почту и прочее. Во всяком случае, для чего-то он оставил адрес. Может быть, вы найдете его там.

Виктор смутился на мгновение и прочитал записку. Ему понадобилось время, чтобы запомнить адрес, затем он протянул листок женщине.

– Вы можете оставить это себе, – сказала она. – Ему ни разу за все это время не приходила корреспонденция, и вы единственный, кто ищет его после переезда. Не думаю, что кто-то еще будет им интересоваться.

– А когда вы переехали сюда? – спросил Виктор.

– Больше двух месяцев назад. Почти три.

Виктор вдруг осознал, что в течение трех, может быть, четырех месяцев Филип не приглашал его к себе в гости, они всегда встречались где-то. Почему он так скрытно поменял место жительства?

Он задумался. Вдруг его осенило:

– Но я звонил сюда, и Филип отвечал мне!

– Здесь нет никакого телефона.

У женщины было широкое восточнославянское лицо. Говорила она с ярко выраженным акцентом. «Наверное, русская», – подумал Виктор. В ее взгляде и голосе читалось все возрастающее подозрение к незнакомцу. Она мельком посматривала, нет ли кого-нибудь еще у него за спиной и на лестнице внизу, и постоянно оглядывалась в сторону квартиры.

Виктора раздражало ее недоверие, но, подумав о том, что в последнее время из-за убийств, совершенных Кожаным Фартуком, пражские газеты пестрели предостережениями о том, что лучше избегать общения с незнакомцами, он улыбнулся, быстро извинился за беспокойство и направился к выходу.

Виктор нашел дом, адрес которого был указан в записке. Он располагался в темном закоулке с разбитой брусчаткой во Вршовице, на юго-востоке от Старого города. Это была не самая лучшая часть города по соседству с металлообрабатывающими заводом и фабриками.

В воздухе витал дух разочарования. Закопченные жилые дома были густо населены, во дворах доживали свой век настолько старые и ржавые машины, что, казалось, с них давным-давно уже сняли двигатели, оставив лишь скелеты-каркасы.

Виктору потребовалось немало времени, чтобы найти дом, номер которого был указан на листочке, а так как он не встретил ни одной живой души, спросить было не у кого. Совершенно случайно он заметил узкую щель между домами. Заляпанная грязью табличка сообщала, что проход к домам номер 71 и 73 находится здесь.

Вопреки ожиданиям, Виктор увидел вовсе не многоквартирные муравейники, а скорее бывшие каретные сараи, наспех переоборудованные под дешевое жилье. Из окна второго этажа за его передвижениями с неподдельным интересом наблюдал какой-то старик, важно водрузив локти на подоконник и покуривая трубку.

Отыскав квартиру, Виктор постучал, и дверь ему открыл Филип. Судя по выражению лица, он был неприятно удивлен. Виктору пришло в голову, что его собственное лицо выражало крайнее удивление: Филип Староста сильно исхудал и был болезненно бледен. Копна светлых волос напоминала мочало. На лице проступила двухдневная щетина. Судя по сальному воротнику, рубашка давно нуждалась в стирке, да и вся одежда на нем была измятой и грязной. Это совсем было не похоже на Филипа, который всегда со вкусом, стильно одевался.

– Боже мой, приятель, – воскликнул Виктор. – Что с тобой случилось?

– Случилось? – Филип уставился на него невидящим взглядом. Его голубые глаза, казалось, выцвели. – Со мной ничего не случилось. Со мной никогда ничего не случится.

– Можно мне войти?

Взгляд Филипа на мгновение вспыхнул.

– Конечно, – сказал он и отстранился, чтобы пропустить Виктора.

Квартирка представляла собой одну большую комнату с кухней, из которой по лестнице можно было подняться в спальню. Еще одна дверь была плотно закрыта. Виктор с облегчением выдохнул, убедившись, что в квартире было относительно чисто, но главное – в ней чувствовался прежний дух Филипа. Повсюду были книги: стены скрывались за высокими шкафами, плотно заставленными фолиантами всех размеров, большие стопки книг занимали весь обеденный стол, а чтобы позволить гостю сесть, хозяину пришлось убрать еще одну стопку с кожаного стула в углу.

– Что с тобой случилось? – снова спросил Виктор. – Не пытайся скрыть от меня. Я же вижу, что-то не так. Почему ты не сообщил мне, что переехал? Дружище, ты заставил меня понервничать.

Филип пожал плечами.

– Не о чем беспокоиться. Я потерял работу в университете, вот и все. Ты меня знаешь, я не умею держать язык за зубами, у меня на все свое мнение. Так что пришлось приспосабливаться к новым обстоятельствам… – Он обвел рукой помещение. – Просто не хотел беспокоить тебя, пока с работой не разобрался, извини.

Он сел напротив на потрепанный кожаный диван.

– Боже, Филип, жаль это слышать. И чем ты планируешь заняться?

– Я уже занялся. Пишу. Написал две пьесы и отправил их Франтишеку Лангеру в Городской театр. Он еще не ответил, но я с нетерпением жду его реакции. Это две первые пьесы из сюрреалистической серии о древних славянских богах, живущих в современном мире, здесь, в Праге. Если Городской театр с помпой ставит дурацкие спектакли черт-те о чем, то мои пьесы должны их заинтересовать… – Он говорил заторможенно, без всякого пыла. – И это еще не все. Я пишу книгу.

– Книгу? И что за книгу?

В глазах Филипа вдруг зажегся огонь.

– Большую и очень важную книгу. Окончательная и наиболее полная на сегодняшний день история богемских мифов и легенд. Весь западнославянский пантеон, все мифы, вплетенные в наше сознание. Говорю тебе, это будет великая книга, и она принесет мне славу.

– А на что ты живешь, пока пишешь?

– На пособие, – ответил Филип. – Все-таки есть одно неоспоримое преимущество в том, что у моего богатого отца нет времени на сына и он заменяет общение наличными. Дает немного, но этого достаточно, чтобы кое-как существовать.

– Послушай, Филип, я должен спросить тебя кое о чем. Ты употребляешь наркотики? – нахмурился Виктор. – Пусть ты в полном дерьме, с ними будет только хуже.

Филип фыркнул.

– Я похож на наркомана, приятель? А я-то думал, что ты хорошо знаешь меня. – Передразнивая серьезные интонации Виктора, он проговорил: – Нет, я не употребляю наркотики. Мои настроения зависят только от меня и моего самочувствия. И с чего ты взял, что я в полном дерьме?

Они сидели и разговаривали. Время от времени Филип погружался в себя, и Косареку приходилось тормошить его. Рассказывая о своих проектах, Филип раздухарился. Но это оживление беспокоило Виктора. Он видел в нем предвестие приступа мании. К тому же он вспомнил свой разговор с профессором Романеком о взаимоотношениях бессознательного с мифами и легендами. Виктору пришло в голову, что при написании работы о западнославянской мифологии его друг мог соприкоснуться с собственными внутренними демонами.

– Полагаю, моя работа будет особенно интересна для вас, исследователей бессознательного, – скороговоркой проговорил Филип. – Видишь ли, есть три основания древних богемских верований. Первое – это дуализм: все принадлежит свету или теням. Свет управлял Сварогом Ярким, а Тени – Чернобогом Темным и Мораной, богиней ночи, зимы и смерти. Второе – это царство простых духов: богов и демонов, которые берут свое начало в силах природы. Третье – культ смерти; мертвые населяют другой мир, которым управляет Велес, и вход в этот мир лежит через пещеры. – Он воодушевленно закивал. – Разве это не имеет смысла, Виктор? Ты же последователь Юнга, не так ли? Разве ты не видишь соответствий?

Виктора вновь охватило беспокойство.

– Мы, юнгианцы, считаем, что причины, по которым боги и демоны имеют одинаковую форму в разных культурах, заключаются в том, что они происходят из общих архетипов, – сказал он. – Но судя по всему, дружище, ты нашел предмет своего исследования и по-настоящему увлечен.

– О да, нашел. Нашел!

Филип встал направился в кухню и вернулся с двумя рюмками и бутылкой бехеровки. Виктор обратил внимание, какими изысканными были эти рюмки: стекло переливалось фиолетовым, зеленым и синим, ножка была в виде стебля, удерживающего колоколообразную чашу.

– Что-то новенькое, – сказал он, поворачивая рюмку кончиками пальцев. – Никогда не видел таких раньше.

Филип пожал плечами.

– Подарок. От поклонницы, которая знает толк в таких вещах.

Он наполнил рюмки и сел напротив Виктора. За беседой и ликером они просидели достаточно долго. Виктор заметил, что его друг успевал выпить дважды, пока он сам растягивал одну порцию.

Наконец, явно разогретый ликером, Филип начал расспрашивать Виктора о его жизни, о новой работе. В двух словах, не вдаваясь в подробности, Виктор рассказал о своих пациентах. Затем он вспомнил о письменах на лесной часовенке. Он описал Филипу строение, не забыв упомянуть о том, что надпись на темном от времени дереве была совсем свежей.

– На мой взгляд, это глаголица. Скорее всего, старославянский язык.

– Ну что же ты тянешь, дай посмотреть, – сказал Филип и нетерпеливо протянул руку.

Получив записку, он тут же открыл тетрадь и начал записывать перевод, не прибегая к помощи справочников и словарей, несмотря на то что был окружен ими.

– Это очень интересно… – Филип вырвал листок с переводом из тетради и вручил Виктору вместе с оригиналом.

Читая, Виктор почувствовал, что его бросило в дрожь. Строки вонзались в сознание:

Я здесь, и я останусь здесь,Тут зло вокруг витает.Я здесь, и я останусь здесь,Тут дьявол обитает.

13

Говорят, дома похожи на своих владельцев. Бесспорно, здесь был именно такой случай. Смолак топтался в роскошном холле – он с трудом сдерживал бурю эмоций, захватывавшую его всякий раз, когда он вдруг осознавал, что увидит Анну Петрашову еще раз, что их встреча неизбежна. Он ощущал флер ее сдержанной элегантности во всем, что его окружало. Он мечтал, чтобы этот миг никогда не заканчивался, чтобы это ощущение, делавшее ее близкой, фактически осязаемой, длилось как можно дольше, но предстояло совсем другое.

Ее дом был именно таким, как он представлял себе, за исключением того, что почему-то он полагал, что живет Анна Петрашова поближе к деловому центру города. Оказалось, что ее вилла была на севере, за Влтавой, с видом на сады в Бубенече[34].

В доме многое напоминало о ее работе: в торговом зале «Посуда и украшения из стекла Петраш» колонны и пол были выполнены из того же полированного мрамора и оникса; тот же сдержанный декор на стенах – ровный тон без узоров, чтобы не отвлекать внимание от смелой геометрии и ярких цветов модернистских и супрематических картин, украшавших интерьер.

И конечно же повсюду было стекло: сияющие водовороты из фиолетового, зеленого и синего на узких горлышках ваз и широко распахнутых раковинах блюд и тарелок. В холле Смолак увидел нечто, что безропотно мог назвать самым прекрасным произведением искусства, сотворенным стеклодувами, – вазу высотой полтора метра, изготовленную из уранового стекла. Ваза имела угрожающе хищный вид: длинные ростки, похожие на щупальца, поднимались от основания к узкому горлышку, сливались воедино, а затем, снова переплетаясь, устремлялись к краям, напоминая то ли экзотический цветок, то ли пасть чудовища. Изысканные формы вазы вызывали восхищение, но сильнее всего детектива поразили цвета: стекло переливалось всеми оттенками радуги, подобно перу павлина, и, казалось, что ваза излучает свет.

Прибыть сюда по срочному вызову казалось невероятным. Ощущение, что мир не перестает удивлять, в последнее время преследовало капитана Лукаша Смолака. Полицейские, а особенно детективы, расследующие убийства, обращают внимание на то, чего не видят другие. Он привык ориентироваться в ситуациях, которые казались другим сюрреалистическими, причудливыми. Тем не менее, будучи представителем профессии, в которой принято ко всему необычному относиться с подозрением, он был склонен трактовать бесчисленные необъяснимые совпадения именно как случайности, стечение обстоятельств.

Смолак стоял в прихожей Анны Петрашовой, со страхом предвкушая встречу с ней лицом к лицу, не переставая изумляться красотой стеклянной вазы, гипнотизирующей, как будто застывшей в движении и переливающейся на свету. Ему казалось, что земля уходит из-под ног.

Да, совпадение, стечение обстоятельств, но такое совпадение даже Смолаку виделось совершенно неправдоподобным.

– Капитан? – обратился к нему Мирек Новотны, его подчиненный, молодой и чересчур амбициозный; он забрал Смолака из кафе «Ипподром» и теперь стоял рядом посреди прохладного, отделанного мрамором холла.

– Где? – спросил Смолак.

– В спальне, – Новотны указал в сторону лестницы с причудливо изогнутыми перилами.

Смолак поднялся на второй этаж. По раздающимся голосам он понял, какая именно из трех спален была пунктом назначения.

Судмедэксперт доктор Бартош и полицейский-криминалист уже были на месте.

Она тоже была там, Анна Петрашова. Лежала на кровати и смотрела на него. Взгляд был тяжелым.

Ему захотелось вернуться вниз, в холл, чтобы стоять и любоваться прекрасной вазой. В холле было спокойно, там царил вкус хозяйки дома. Здесь же, в этой спальне, властвовали хаос, кошмар и боль.

Ее лицо…

Это и было самым ужасным. Лицо Анны Петрашовой было нетронутым. Она была прекрасна. Ее макияж был так же безупречен, как и тогда, когда они виделись в последний раз, волосы так же расчесаны и уложены назад. Малиновые губы слегка приоткрыты, обнажая белые безупречные зубы.

Но все остальное, все, что ниже шеи, было кровавым месивом из плоти и костей.

Как он ни пытался подготовиться по дороге сюда, зная, что его ждет, как ни тянул время внизу, в холле, пытаясь предупредить шок, ничего не помогло. Подступила тошнота, кровь запульсировала в висках, в глазах зарябило и поплыло, Смолака била дрожь.

Вацлав Бартош изучал тело жертвы. Он повернулся и кивнул детективу.

– Значит, наш маленький цыганский друг был невиновен, – сказал он.

– Или работал с напарником, который решил продолжить дело без него, – предположил Смолак, взяв себя в руки.

– Ее зовут Анна Петрашова, – начал было Новотны. – Она владела элитным стекольным магазином в Нове-Место.

– Я знаю, – тихо сказал Смолак.

– Вы знаете?

– Я знаю. Знаю имя, знаю, где она работала. Я знаю ее.

– Вы что, знакомы с жертвой?

– Да, именно это я и сказал. Мы встречались с ней два дня назад в ее магазине.

– Два дня назад?

Смолак повернулся к Новотны. Лицо его потемнело.

– Да, два дня назад. Мне что, каждое слово дважды повторять?

Новотны покачал головой и сжал губы, задумавшись на мгновение.

– Нет-нет, капитан. Просто это, ну, довольно…

– Странное совпадение?

– Ну да. О чем вы с ней разговаривали? – спросил Новотны.

Смолак вперил взгляд в подчиненного. Если Новотны и почувствовал себя неловко, то тщательно скрыл это. Он просто делал свою работу: уточнял о связи своего начальника с жертвой, выяснял, когда он в последний раз видел ее живой. Какова была природа их отношений, он не заикнулся.

– Мы говорили о стеклянной бусине, – ответил Смолак. – О той стеклянной бусине, которую нашли на месте убийства Марии Леманн. Я пришел к Анне Петрашовой с бусиной, как к эксперту. Она не смогла мне помочь и порекомендовала обратиться к Михалу Мачачеку, лучшему специалисту по стеклу. К сожалению, он находится в тюрьме для умалишенных, но я договорился и смогу побеседовать с ним. Орлиный замок, слышали о таком?

Доктор Бартош, склонившийся над телом убитой, обернулся и через плечо уточнил:

– Вы собираетесь в Орлиный замок?

– Да. Во всяком случае, собирался туда. Убийство Анны Петрашовой означает, что мне придется отложить поездку на несколько дней.

Вацлав Бартош кивнул и вернулся к работе. Смолак знал о скандале, который чуть не разрушил его карьеру. Скандал был вызван тем, что его брат, выдающийся ученый, был назван одним из «шестерки дьявола» и заключен в ту самую клинику.

– О боже… – пробормотал вдруг Новотны. – Все это значит, что Кожаный Фартук убил человека, косвенно вовлеченного в расследование его дела?

– Вот именно, что только косвенно. Это, вероятно, странное совпадение. Но жуткое совпадение.

– Пожалуйста, повторите еще раз. Вы обратились ней по поводу стеклянной бусины, которую нашли на месте преступления в Прагер Кляйнзейт?

Смолак кивнул. Он мог поклясться, что его подчиненный хотел сказать: «стеклянную бусину, которую вы нашли». Ведь действительно, нашел ее именно он, Смолак, и нашел после того, как несколько полицейских, осматривавших помещение, не заметили ее. Еще одно совпадение.

Он знал, что Новотны не будет всерьез рассматривать его как подозреваемого, но он также знал, насколько амбициозен молодой офицер. Его смазливое личико вводило в заблуждение, в Миреке Новотны таилась расчетливая жесткость. Новотны слишком хорошо знал, что подозрением можно сильно подпортить репутацию одного человека и в то же время способствовать карьере другого. Времена стояли такие, что холодный расчет в головах молодых карьеристов в девяноста девяти процентах из ста оправдывался.

Лишь об одном можно было сказать с уверенностью: придется взять себя в руки. Отвести подозрения от своей персоны вряд ли удастся, особенно учитывая тот факт, что он странно вел себя на месте преступления. Личность жертвы волновала его. Не будет же он рассказывать Новотны о том, что он думал об Анне Петрашовой постоянно с тех пор, как впервые встретил. Его сердце почти разрывалось от вида крови. Вокруг так много крови.

Изначально жемчужно-серые сатиновые простыни были темными и липкими. Стены спальни, выкрашенные в белый, чтобы акцентировать внимание на картины, теперь были расчерчены струями артериальной крови.

Но было еще кое-что. На стене над кроватью рукой, испачканной кровью, кто-то оставил надпись: Fotze.

– Как вы думаете, преступник немец? – спросил Новотны. – Или же он хочет, чтобы мы поверили, что он немец?

Смолак покачал головой. Он вспомнил, как во время допроса Бихари утверждал, что Бэнг, демон, который, по словам цыгана, заставил его наблюдать за убийством Марии Леманн, сыпал немецкими ругательствами.

– Вы знаете, что означает это слово? – спросил он Новотны.

– Конечно. Это значит п****. Так что мы можем утверждать, что это сексуальная агрессия.

– Это больше, чем сексуальная агрессия. Он хочет сказать, что она была немецкой п*****. До сих пор все жертвы были частично или полностью немецкой крови. По какой-то причине на этот раз он ошибся. Петрашова – не немецкая фамилия. Разве что это фамилия мужа… У нее есть муж?

– Я пока не уточнял, капитан, – ответил Новотны. – Она жила здесь одна, по словам соседей. Наши сейчас как раз опрашивают всех, кто с ней соприкасался. Посмотрим, сможем ли мы еще что-нибудь разузнать. – Полицейский бросил быстрый взгляд на Смолака. – Как вы думаете, ее посещали мужчины?

– Хм… Я ничего по этому поводу не думаю. Она была закрытым человеком – это единственное, что я знаю. – Чтобы скрыть злость, Смолак обратился к Бартошу: – Вы нашли что-нибудь, доктор?

– Жертва тщательно выпотрошена. Ну, это вы и сами видите. Однако на этот раз преступник забрал ее внутренности с собой. Должен обратить ваше внимание: влагалище и матка полностью удалены, как в лондонских убийствах. То есть он, как я и говорил ранее, последователь Джека Потрошителя.

В спальню вошел младший офицер с папкой в руках и протянул ее Новотны. Тот раскрыл папку, пролистал и сказал:

– Это документы жертвы. Они хранились в бюро на первом этаже. Вот, посмотрите.

Смолак взял папку, быстро просмотрел бумаги.

– Черт… Да она силезийская немка по происхождению. Ее девичья фамилия Дитрих. Анна Дитрих.

Офицер, который принес документы, пояснил:

– Соседи говорят, что она взяла фамилию мужа. Ее муж умер около четырех или пяти лет назад, оставив ей свое дело.

– Возможно, убийца наводил справки о ней, – сказал Новотны Смолаку. – А вы, капитан, не знали, что она немецко-чешских кровей?

Смолак сердито посмотрел на него.

– Если бы знал, я бы сказал об этом, детектив-сержант Новотны. Давайте уточним, я встречался с ней только однажды, мы разговаривали меньше двадцати минут и не обсуждали личные вопросы.

– Да-да, конечно. Прошу прощения, капитан, – начал извиняться Новотны, но он достиг своей цели: Смолак увидел удивление на лицах полицейских. Слухи теперь точно поползут.

– Есть еще что-то, – сказал младший офицер. – Вы должны взглянуть на это. Пойдемте на улицу.

Он проводил Смолака, Новотны и доктора Бартоша на задний двор и указал на выбеленную стену здания.

– Должно быть, преступник сделал это, когда уходил. Полагаю, это тоже кровь жертвы.

– Черт побери, – воскликнул Смолак. – Этого еще не хватало! Политика!

– Нет, это не имеет отношения к политике, – возразил Бартош. – На мой взгляд, это дань уважения лондонскому убийце. Практически такое же послание однажды оставил Джек Потрошитель. Просто здесь и сейчас эти слова приобретают политическое значение.

Смолак вздохнул, перечитывая начертанное кровью послание. Как и ругательство на стене спальни, надпись была на немецком языке.

Die Juden müssen getadelt werden.

Евреи должны быть обвинены.

Часть третья

Коллекционер Стекла и Дровосек

1

ВИКТОР НЕ ХОТЕЛ МНОГО пить. Он знал, что эта часть города была не самой безопасной. Почему-то вспомнилось, что две первые жертвы убийцы, которого все зовут Кожаный Фартук, были найдены в паре кварталов от дома Филипа.

Настроение Старосты улучшилось: он расслабился, явно согретый алкоголем. Нервное напряжение, сковывавшее его, спало. Виктору это было на руку: так больше удастся узнать о психическом состоянии друга. Поэтому, когда Филип предложил прогуляться до местного паба, он сразу же согласился, отметив про себя, что он, по сути, применяет к Филипу тот же метод, что и к своим пациентам. Только в качестве транквилизаторов выступали пиво и бехеровка, а не скополамин и амитал натрия.

На улице уже совсем стемнело. Филип надел длинное темное пальто. Виктор вспомнил, что когда его друг приобрел это пальто, совсем не дешевое, оно выглядело стильно и идеально сидело на нем. Теперь же оно было потертым и висело на Филипе, как на вешалке. Шляпа тоже выглядела потрепанной. Он натянул ее на глаза, словно хотел скрыться от мира.

Они вышли через заднюю дверь и попали в маленький дворик. Заперев замок, Филип не положил ключ в карман, а поднял булыжник рядом с дверью и сунул ключ под него.

– Я всегда все теряю, – сказал он, объясняя свои действия.

Туман мелкого дождя муслиновой завесой висел в воздухе. Заметно похолодало. Виктор искренне радовался, что паб оказался близко. Район Вршовице представлял собой несколько длинных улиц, рассеченных паутиной узких переулков с высокими заборами, за которыми скрывались мастерские и склады. Жили здесь в основном чехи, но среди них было немало немцев. В то время как судетских немцев, живших в деревнях, частенько пренебрежительно называли скопчаками, в больших городах, таких как Прага, немецкое население в основном формировало городскую элиту. В рабочем квартале Вршовице это было не так ощутимо, но все же и здесь на руках немецких рабочих было меньше мозолей: в основном они были хозяевами мастерских или фабричными мастерами.

Паб, в который они пришли, имел немецкое название. Заведение располагалось в подвале, попасть в него можно было, спустившись по крутой лестнице. Низкие арочные окна на уровне тротуара напоминали глаза плывущего бегемота. В пабе было шумно и жарко, пахло солодом и мокрой одеждой. Посетители, как показалось Виктору, в основном были рабочими. По речи он понял, что среди них столько же немцев, сколько и чехов. У барной стойки Виктор почувствовал себя не в своей тарелке: ему казалось, что дорогой костюм, галстук, шляпа и пальто привлекают к его персоне чересчур много внимания.

Он заказал по пиву себе и другу, решив, что этого достаточно, но Филип попросил еще две рюмки яблочной водки. В углу освободился стол, и Филип направился к нему, кивком предложив Виктору следовать за ним.

Они сидели, пили и беседовали. Виктор пытался выудить хоть какие-нибудь подробности об увольнении Филипа из университета – ему хотелось понять, есть ли у друга шанс вернуться, – но Филип уклончиво уходил от ответов. Было видно, что его гнетет что-то еще, кроме увольнения. Так и оказалось.

– Мы расстались с Еленой, – признался он в конце концов, с притворным безразличием пожимая плечами.

– Мне жаль это слышать, – сказал Виктор. – Она была хорошей девушкой. Вы были хорошей парой.

– Нет, не были. Не была. Она была сукой. П*****. Нет, хуже, она была немецкой п*****, – свирепо и неожиданно громко сказал Филип. Настолько громко, что двое мужчин за соседним столом обернулись. Виктор, потрясенный вспышкой ярости друга, нервно улыбнулся и извинился перед ними. Мужчины недовольно отвернулись.

– Они все суки. Все женщины. – Лицо Филипа потемнело. – Они лгут и изменяют направо и налево, но при этом хотят, чтобы мы были в их власти. Они думают, что могут делать все что захотят. Но я скажу тебе кое-что. Тот парень, который их потрошит, – ты знаешь о ком я, его прозвали Кожаным Фартуком, – наставит их на путь истинный. Пусть он и маньяк, но он единственный, кто знает истинную цену женского отродья.

– Очнись, Филип, ты же так не думаешь.

– Ну почему же? – Он вызывающе посмотрел в глаза Виктору, и вдруг гнев покинул его так же внезапно, как и охватил; он поник, плечи его опустились. – Конечно же нет, я так не думаю. Ох, не знаю, что со мной не так. Во мне столько злости в последнее время… Я злюсь на всех, даже на близких людей, на тех, кто мне небезразличен, таких как ты. Из-за этого меня уволили. – Он вздохнул. – Честно говоря, шансов вернуться на работу в Карлов университет у меня нет. Как, впрочем, и устроиться в любой другой университет. Я ударил Ференца, главу нашего факультета.

– Ударил?!

Филип кивнул.

– Я вышел из себя, не рассчитал силы и выбил ему два зуба. Вызвали полицию. Я провел за решеткой четыре дня, но старик Ференц в конце концов смягчился. Он снял обвинение, взяв с меня обещание, что духу моего не будет в университетских коридорах. На мой взгляд, это справедливо.

– Боже, Филип… – Виктор покачал головой. – Поэтому и Елена ушла от тебя?

– Нет. Мы разругались задолго до этого. Не сошлись в политических взглядах, так сказать. Я был наивен, потому что думал, что можно доверять немке. Я был вдвойне наивен, потому что думал, что могу доверять женщине. Ты же знаешь, что Елена родом с севера, из Либереца, там живут в основном немцы. Добрые малые, уравновешенные, большинство из них члены чешско-германской социал-демократической рабочей партии. Ну, ты в курсе, они против присоединения к Германии, но за само управление в федеральной Чехословакии и все такое прочее. Но Елена не из них. Она печатала прокламации для Конрада Генлейна[35] и Судетонемецкой партии. Эта глупая сука не понимала, что творит. Она вообще не понимает, что творит. Как я ни пытался ей объяснить, она даже не хотела понять, что собираются делать эти ублюдки. – Филип вновь разозлился.

Виктору становилось все более и более не по себе. Он понимал, что многие посетители паба говорят по-немецки, а его друг продолжал:

– Через десять лет, нет, через пять или даже меньше, наша маленькая республика исчезнет. Я говорил ей – да, я не раз говорил ей, – что и у нее, и у Генлейна, и у многих из них вскоре не останется ничего, они будут в туалет ходить по разрешению, потому что ими будет управлять этот маленький австрийский эгоист, этот Гитлер.

– Хорошо, Филип, давай потише… – Виктор видел, как двое за соседним столом снова обернулись, а еще один, за другим столом, молча и многозначительно с ними переглянулся.

– Что? Разве двое друзей не могут поговорить? Разве люди не могут обсуждать политику? – снова чересчур громко воскликнул Филип, словно обращался не к Виктору, а ко всем собравшимся вокруг.

Виктор наклонился вперед, поставил локти на стол и сказал тихо и спокойно:

– Конечно, могут. Но всему есть время и место. А сейчас не то время, и мы не в том месте. В наши дни о политике нужно говорить осторожно, Филип, а не публично.

– Да клал я на это, – выругался Филип, снова повышая голос. – Они должны слышать об этом. Каждый должен слышать. Им нужно знать, к чему нас приведет эта маленькая австрийская сволочь и его судетские шавки.

В этот момент мужчина за соседним столом что-то сказал своим приятелям, после чего все трое резко встали и подошли к столику Виктора и Филипа. В их глазах не было ничего, кроме жажды крови.

Филип вскочил.

– Что? – крикнул он. – Какого черта вам надо?

Выплеснув на каменный пол остатки пива, он начал размахивать пустой кружкой перед лицом самого крупного из троих. Отсутствие страха и явная готовность к драке заставили мужчину сделать шаг назад. Виктор воспользовался этим и встал между ними.

– Тише, тише, господа, – подняв руки, сказал он тем же успокаивающим тоном, какой использовал в работе с пациентами. – Мой друг расстроен и слишком много выпил. Вот и все. Я сейчас отвезу его домой, и он больше вас не побеспокоит. Прошу прощения за причиненные неудобства. – Он сунул руку в карман и положил на стол скомканные банкноты и гость монет. – Пожалуйста, купите себе выпить. Мы сейчас уйдем.

Он повернулся к Филипу. Лицо друга еще пылало от гнева. Виктор положил руку ему на плечо и сказал тихо, но твердо:

– Ради бога, Филип, ты смерти нашей хочешь? Пойдем отсюда сейчас же. Я отведу тебя домой.

Расцепив пальцы Филипа, он забрал у него кружку и поставил ее на стол, затем собрал пальто и шляпы. Филип все еще сверлил взглядом мужчин через плечо Виктора, но позволил проводить себя к выходу.

– Gute Nacht, die Damen[36], – уже в дверях сказал мужчинам Филип.

Как только они оказались на улице, он резко встряхнулся, чтобы освободиться от хватки Виктора.

– Мне не нужна твоя помощь. Я просил о помощи? Кто ты такой, чтобы разыскивать меня и совать нос в мои дела? Я ни о чем тебя не просил. Я не один из твоих психов. Я не твой псих.

– Нет, Филип, – спокойно произнес Виктор. – Ты мой друг. Ты мой друг, и я беспокоюсь о тебе. И больше всего меня беспокоит то, что ты заранее знал, что это немецкий паб. Ты решил пойти туда, чтобы во что бы то ни стало ввязаться в неприятности, я угадал? Тебе нужно взять себя в руки, дружище.

Гнев Филипа начал утихать, но он все еще казался взбудораженным.

– Отпусти меня, Виктор. Оставь меня в покое. Я как-нибудь сам разберусь со своей жизнью, а ты вернешься к своей. Возвращайся, строй карьеру, планируй будущее. Разве ты не понял, что от меня стоит держаться подальше? У меня проблемы, я знаю это. Я провоцирую хаос. Вот почему я отстранился от тебя. Если бы ты только знал… – Филип запнулся на полуслове.

– Если бы я знал что? – Виктор вгляделся в лицо друга. В слабом свете уличных фонарей он выглядел еще более бледным и хрупким, словно был призраком, тенью прежнего Филипа. Как будто его и не было.

– Не обращай внимания, – сказал Филип. – Помнишь, мы шутили, что мы с тобой разные стороны одной монеты, аверс и реверс. Это не так. Мы разные монеты, отлитые из разных металлов. Ты хороший, я плохой. Вот и все, что нужно знать. Ты не сможешь предотвратить то, что со мной происходит, но если будешь рядом, это может испортить тебе жизнь, твое будущее. Ты должен отпустить меня, оставить меня в покое.

– Ты мой друг, Филип, вот что я тебе скажу. Я не собираюсь…

У Виктора не было возможности закончить мысль. Они дошли до того места, где узкая улица упиралась в транспортную развязку. В этот момент из-за угла вышли трое и остановились, освещенные тусклым лучом уличного фонаря.

2

– Так когда же вы планируете отправиться в Орлиный замок?

– Что, простите? – Смолак повернулся к доктору Бартошу, сидевшему рядом с ним. Он вызвался отвезти Бартоша домой, после того как они завершили все бумажные дела в участке. Оба устали после долгого рабочего дня, сказывалось также эмоциональное истощение, которое совершенно не зависит от того, как часто приходится по долгу службы сталкиваться с насильственной смертью. К смерти не привыкнешь.

– Я спросил, когда вы планируете поехать в клинику. Если вы, конечно, не возражаете, я бы поехал с вами.

– Но зачем? – спросил Смолак.

– Вы сами знаете, капитан, – устало вздохнул Бартош. – Вам прекрасно известно, что именно там находится Доминик. Ни для кого не секрет, по крайней мере, в пражской муниципальной полиции, что мой брат – один из «дьявольской шестерки».

– Да, – кивнул Смолак. – Я знаю это. И поэтому вы хотите поехать со мной.

– Просто я подумал, раз уж вы собираетесь туда, то, вероятно, поможете мне организовать встречу с братом. Я был бы благодарен, если бы вы пригласили меня составить вам компанию. Глупо, но я боюсь встречи с ним. Прошло пять лет, но каждый раз, когда я думаю о том, что нужно навестить Доминика… – Бартош снова вздохнул. – Мне всегда казалось, что при встрече с братом лицом к лицу я столкнусь и с тем, что он сделал.

– Понимаю, – кивнул Смолак.

Конечно же он знал о Доминике Бартоше, блестящем физике, ставшем убийцей. Как сказал доктор, в пражской муниципальной полиции об этом знали все. А некоторые, в том числе Смолак, даже предполагали, что Вацлав Бартош выбрал карьеру полицейского врача, чтобы загладить преступления, совершенные его братом.

– Буду рад помочь, постараюсь устроить для вас эту встречу, – сказал Смолак. – Да и компания в дороге мне не помешает.

Оба замолчали. Ночная Прага скользила мимо окон «праги пикколо» угловатыми тенями и причудливыми барочными силуэтами, напоминавшими геометрию экспрессионистов. Наконец они подъехали к дому Бартоша.

– Не хотите ли выпить немного шнапса? – спросил доктор, наклоняясь к окну Смолака, перед тем как зайти в дом.

– Нет, спасибо, доктор. Сегодня был очень долгий день. – Это была правда, к тому же Смолак видел, что не менее уставший Бартош пригласил его из вежливости.

Получив отказ, доктор с облегчением выпрямился.

– До скорой встречи, поговорим еще. Спасибо, что подвезли. – Он на мгновение сделал паузу. – То, что мы видели сегодня… То, что он сделал с этой женщиной… Это неспроста, в этом есть особый смысл.

– Да?

– Это эскалация. Он явно вдохновлен Джеком Потрошителем, но, боюсь, что он хочет пойти дальше.

– Что вы имеете в виду?

– Он хочет стать не просто таким же знаменитым, как лондонский убийца, а более известным. Он хочет, чтобы его слава затмила память о Джеке Потрошителе. Вы понимаете, что это значит.

– Что жертв будет больше, чем в Лондоне. Что он не остановится. Он будет продолжать убивать, пока мы его не поймаем.

Бартош кивнул.