– Не то. – Он покачал головой. – Вяло, сонно. Давай-ка активней, динамичней. Попробуем еще раз.

Карина пожала плечами, послушно перевернула страницу. Ей казалось, что получается очень неплохо, в игру она вкладывала максимум эмоций.

Они начали заново. На этот раз Олег остановился сразу после нескольких тактов.

– Да нет же! – Он с досадой хлопнул ладонью по крышке рояля. – Ерунда какая-то выходит. Это должно звучать иначе. Ты как будто просишь о чем-то, а надо не просить, а требовать. Утверждать, настаивать на своем праве, понимаешь? Должна быть воля в игре, такая, чтобы подчинить себе слушателя, заставить его отключиться от своих проблем, увлечь. Ясно?

Карина вспомнила свое впечатление от Чайковского в Большом зале консерватории. Да, тогда все было именно так, как сейчас говорил Олег. Оркестр заставил ее слушать помимо воли, вырвал из реальности, властвовал над ее душой и разумом в течение получаса.

Наверное, в этом и есть цель искусства – вызывать слезы или смех, вопреки желаниям публики.

Олег смотрел на Карину с ожиданием. Она кивнула, готовая подчиниться его требованиям. Но не тут-то было.

На деле все оказалось значительно сложней. Они играли раз за разом, а Олег все прерывался, то на первой, то второй странице. Лицо его стало угрюмым и отчужденным, он уже откровенно злился, теряя остатки терпения.

– Ну проснись же! Лепечешь что-то про себя, как клуша, как баба!

– Я и есть баба, – совсем тихо, почти шепотом сказала Карина.

Она чувствовала, что сейчас заревет. Чего он хочет от нее? Разве она способна тягаться с ним, играть и слышать, как он? Не нужно им вместе концертировать, с нее хватит просто быть рядом с ним, смотреть в его лицо, слушать голос суровых и гневных нот.

– Я баба, – повторила она и всхлипнула.

Олег замолчал, растерянно глядя на Карину. Потом неуверенно произнес:

– Ну хорошо. Я, наверное, действительно чего-то не понимаю. Прости. Но неужели тебе не хочется сыграть по-настоящему, сделать то, о чем я говорил?

– Хочется, – Карина улыбнулась сквозь слезы, – но я не могу. У меня выходит иначе, по-другому. Наверное, потому, что я женщина.

– В музыке не должно быть ничего женского, – упрямо отрезал Олег. – Давай, соберись. Должно получиться. – Он поднял смычок.

Карине показалось, будто внутри у нее натянулась до предела некая струна, а затем лопнула с оглушительным звоном. Ее затопили гнев и ярость на Олега.

Самовлюбленный идиот, слепой, бесчувственный болван, не понимающий, что мир состоит из двух полов, не ценящий привязанности и нежности, мечтающий, чтобы рядом был такой же холодный, расчетливый циник, как он сам! Что ему любовь женщины – пустой звук, ненужная обуза, смех. Несчастная Леля, несчастная она сама!

Карина, не дождавшись ауфтакта, взяла первый аккорд. И тут же гнев улетучился, уступив место ледяному спокойствию. Слезы, точно по волшебству, высохли. Словно со стороны она слушала, как взбирается ввысь скрипичная мелодия, стремясь вырваться из оков железного рояльного ритма, не замечая, как перелистывает страницу за страницей.

Она очнулась, лишь когда прозвучал последний финальный пассаж. Ощущение было неизведанным, великолепным и пугающим.

Карина взглянула на Олега и явственно прочла в его глазах восхищение.

– Вот теперь то, что надо, – он знакомым жестом откинул волосы со взмокшего лба, – я же говорил, получится. На сегодня, пожалуй, хватит. – Олег положил скрипку в футляр, приблизился к роялю и обнял Карину за плечи.

– Пусти. – Она сердито высвободилась из его рук, чувствуя полную опустошенность после тех усилий, которые затратила, чтобы преодолеть природную мягкость и женственность.

– Да пожалуйста, – он засмеялся и отошел, – дуйся, если тебе этого так хочется. Через неделю поймешь, что я был прав.

26

Он действительно оказался прав. Вскоре Карина уже не представляла, что могла по-иному воспринимать Брамса, да и вообще любую музыку. Теперь она смотрела на мир глазами Олега, слышала и думала, как он.

Она научилась понимать его полностью, до мимолетного взгляда, неуловимого, ничего не значащего для других жеста. Ее первоначальные представления об Олеге полностью изменились.

То в нем, что казалось ей надменностью и самовлюбленностью, на самом деле не были ни тем ни другим. Он просто обладал удивительной способностью отключиться от окружающего, уйти в себя. В свой мир, неразрывно связанный с музыкой, с работой капеллы, с многочасовыми изнурительными репетициями, бесконечными поисками единственно точного звукового образа, того, что казалось ему абсолютной правдой, совершенной истиной. В такие минуты Олег на все вокруг смотрел будто сквозь дымчатое стекло, игнорируя любые эмоции.

Лучше в это время было оставить его в покое, дождаться, пока он вернется оттуда. Но именно этого и не делала Леля, не в силах понять, что единственный способ не потерять Олега – дать ему на время уйти, отдалиться.

Порой Карине казалось, что они с Олегом – суть одного целого, и расстаться с ним все равно что с частью своего тела, собственной рукой или ногой.

Оставшись наедине, они могли почти все время молчать, но это не тяготило ни того ни другого. Напротив, давало уверенность в том, что оба думают об одном и том же, и для общения им не нужны слова.

Иногда же, наоборот, они не могли наговориться, и тогда рассказывали друг другу обо всем: о детстве, юности, тайных мечтах, снах.

Единственной темой, которая по негласному соглашению не обсуждалась, была Леля и будущий ребенок. Помня нежелание Олега говорить об этом, Карина послушно молчала, делая вид, что создавшееся положение нисколько ее не беспокоит.

На самом деле мысли о Леле преследовали ее неотступно, доводя до отчаяния и ужаса. Они общались ежедневно, и не было ничего страшней, чем сидеть рядом на диване или за столом, слушать доверчивую болтовню, видеть слезы, утешать ее и знать, что она считает тебя самым близким человеком, лучшей подругой, почти сестрой.

Если бы не Олег, стоящий между ними, Карина и вправду видела бы в Леле сестру. Она так привыкла опекать ее, заботиться, успокаивать, что, даже став соперницей, не могла вести себя иначе. Каждый раз, обнаружив девушку рыдающей, заметив бледность или отеки на ее лице, Карина испытывала искреннее беспокойство и стремилась принять меры.

Кроме того, ее терзал постоянный страх быть обнаруженной. Обещание Олега рассказать Леле обо всем, как только она родит, казалось туманным, а время, когда оно будет выполнено, весьма отдаленным. Потому Карина и представить боялась, что произойдет, если Леля узнает правду о них с Олегом.

Они проявляли осторожность: он приходил лишь на пару часов, в то самое время, когда Леля только засыпала, и сон ее был особенно крепок. На работе же оба не позволяли себе даже простого уединения. И все равно, Карине ежеминутно казалось, что все вокруг догадываются об их отношениях.

Особенно пугал ее Вадим. С самого первого дня ее прихода в оркестр, когда она поймала на себе его пристальный, изучающий взгляд, Карина замечала, что парень ведет себя странно. Он выглядел нарочито веселым, залихватски острил, но иногда в глазах мелькало непонятное, загадочное выражение то ли тоски, то ли ненависти, то ли чего-то еще, чему Карина не могла подобрать определения.

Вадим ни на минуту не оставлял Олега, неотступно следуя за ним, куда бы тот ни шел, старался назойливо встрять в любой их разговор со своими шутками и прибаутками. Карина могла поклясться, что делает он это неспроста, нарочно, преследуя лишь одному ему известную цель.

Ее уверенность, что Вадим шпионит за ними, стала особенно твердой после того, как в капелле отпраздновали Новый год.

Дирекция арендовала зал в ресторане. Пришли все – и оркестранты, и хористы, и певцы, и административные работники. Желающие привели с собой жен и мужей.

Давным-давно Карина не встречала новогодний праздник в такой огромной, веселой и шумной компании. Общество рассредоточилось по столикам, за каждым из которых помещалось шесть человек. Соседями Карины были дирижер Сергей Михайлович, Любаша Бульдозер, Олег, Вадим и Леля. Тон в застолье задавала хормейстерша.

Изрядно приняв на грудь, она стала еще более громкоголосой, а лицо ее приобрело знакомый устрашающе-свекольный оттенок. Любаша запросто заткнула за пояс признанного остряка Вадима, рассказывая безумно смешные байки из своей почти тридцатилетней гастрольно-хоровой практики.

Вся ее жизнь до прихода в капеллу прошла в поездках по России и зарубежью – Любаша руководила одним из крупных детских хоров при школе искусств.

Остальные слушали хоричку внимательно и с интересом: Леля звонко хохотала над каждым ее словом, Михалыч улыбался, по обыкновению глядя в стол, будто перед ним и сейчас лежала партитура. Даже Олег, оставив свою всегдашнюю сдержанность, весело смеялся.

Только один Вадим оставался серьезным, рюмку за рюмкой потягивал ликер и время от времени бросал быстрые взгляды то на Олега, то на Карину.

В зале было сизо от табачного дыма, народ вовсю отплясывал кто во что горазд, гремела музыка. Кто-то из хористов приблизился к столику и, поклонившись, пригласил Карину на танец.

Она мельком глянула на Олега, заметила в его глазах веселое, насмешливое выражение, и, мысленно показав ему язык, встала. Высокий молодой человек, певший в тенорах, галантно провел ее под руку к площадке, где надрывался ансамбль. Вокруг щелкали хлопушки, сыпалось конфетти, раздавались взрывы хохота.

Карина положила руки парню на плечи и прикрыла глаза.

Она представляла себе, что танцует с Олегом, это их Новый год, который они встречают лишь вдвоем, вдали от всех, возможно, на необитаемом острове. Нет, лучше на Неаполитанском карнавале, где нет ни одного знакомого лица, только маски, а кругом – музыка, шум, огни, аромат свечей и хвои.

Сильные, умелые руки ловко вели ее в танце: пару шагов вправо, один вперед, два влево, а дальше все сначала.

«Как новый год встретишь, так его и проведешь», – подумала Карина и засмеялась, тихо и счастливо.

Ее кавалер слегка затормозил, остановился, продолжая удерживать ее за талию, взглянул на нее с восторгом и интересом.

– Дама желает шампанского?

– Не откажусь. – Она кивнула и улыбнулась.

Они подошли к столику парня. Там тоже сидела теплая компания, кое-кто уже дремал, привалившись к дружескому плечу. Тенор плеснул из бутылки в бокалы остатки отличного французского шампанского.

– Прошу. – Он протянул один фужер Карине, другой поднес к губам. – Выпьем на брудершафт?

– Давайте.

Они выпили, сцепившись локтями, затем трижды поцеловались и перешли на «ты».

Тенора звали Володя, ему шел только двадцать второй год, он еще учился в консерватории на дирижерско-хоровом факультете.

Володя оказался замечательным парнем. Они с Кариной проболтали около часу, нашли общих знакомых среди преподавателей, чуть-чуть посплетничали относительно Любаши и рассеянного Михалыча и расстались лучшими друзьями.

В отличном настроении Карина вернулась к своему столику и обнаружила его совершенно пустым.

Пепельница была переполнена окурками, в центре громоздились порожние бутылки из-под шампанского, ликера и водки. Со спинки одного из стульев свисала длинная блестящая Любашина шаль.

Недоумевая, куда мог деться весь народ, Карина пошарила глазами по залу. Взгляд ее вскоре зафиксировал Михалыча и Любашу. Те лихо отплясывали неподалеку от столика. Дирижер крепко держал хоричку пониже талии, Любашины арбузные груди, обтянутые тонким гипюром вечернего платья, подпрыгивали и тряслись. Она звонко хохотала и задирала толстенькие ножки, похожие на свиные копытца.

Карина невольно прыснула и, покачав головой, уселась за стол. Олега нигде видно не было – очевидно, он вышел из зала.

«Скорее всего, Леля побежала за ним», – решила Карина и тут же увидела ее. Та стояла в противоположном углу зала. Длинное серебристое платье слегка топорщилось на округлившемся животе, белые распущенные волосы падали на плечи и грудь. Она была похожа на снегурочку, которая только что узнала, что ей предстоит растаять от любви – тоненькая, светлая, с печальным взглядом ясных глаз.

Рядом с Лелей спиной к залу стоял Вадим. Он что-то говорил ей, оживленно жестикулируя, та слушала его, глядя в никуда, и изредка кивала. Лицо ее с каждой минутой становилось все несчастнее.

Сердце у Карины екнуло и покатилось вниз. Что это значит? Как давно они беседуют и, главное, о чем? Тема разговора, судя по Лелиному виду, серьезная. Что придумывал Вадим половину новогодней ночи, сидя за столом непривычно мрачный и отрешенный?

Решил, наконец, открыть глаза на то, что ее обманывают? Леле, которая носит под сердцем ребенка, которой нельзя переживать и волноваться!

Карина почувствовала, как ее затрясло, точно она, подобно Любаше, подскакивала в пьяном, непристойном танце.

Где, интересно, бродит Олег? Неужели он ничего не заметил, запросто позволил приятелю фискалить на него и Карину? Что теперь будет с Лелей?

Вадим перестал говорить, слегка коснулся Лелиного плеча и тут же отодвинулся. Потом, поколебавшись, быстро нагнулся, поцеловал ее в щеку и так же стремительно зашагал к выходу из зала.

Леля продолжала стоять у стены, лицо ее было совсем бледным, взгляд оцепеневшим и задумчивым.

Карина глядела на нее, не решаясь приблизиться, начать разговор.

Наконец, Леля сама покинула угол и медленно побрела к столику. Заметила сжавшуюся на стуле Карину, рассеянно улыбнулась, села рядом. С сожалением окинула взглядом бутылку, на дне которой оставалась капля жидкости.

– Жаль, нельзя выпить. Мне сегодня хочется как никогда, но врачиха строго сказала – не больше двух рюмок. А то повлияет на малыша.

Карина молча кивнула, не в силах вымолвить ни звука.

– А где Олежка? – Леля посмотрела по сторонам. – Он же оставался, когда я пошла в туалет.

– Не знаю, – выдавила из себя Карина, – возможно, его увел кто-нибудь из скрипачей.

Терпение ее иссякло, ей хотелось схватить Лелю за плечи, крикнуть ей в лицо: «Что тебе сказал этот ублюдок? Что?»

– Вадик такой чудной, – протянула Леля, облокачиваясь руками о стол. – Такой чудной. Он мне только что сказал… он сказал…

Горло Карины сжал спазм. Сейчас, вот сейчас начнется…

– Каришенька, пойдем домой. – Леля вдруг зевнула и капризно надула губки. – Я устала. Ну его, Олежку, пусть повеселится. Мы с тобой машину возьмем, ладно? – Она глядела на Карину спокойно, как всегда безмятежно, глаза ее действительно слипались.

Страх слегка отпустил, Карина ощутила, что дышать стало легче, голова заработала трезво. Нет, Леля не может все знать про них и так себя вести. Значит… значит, это было что-то другое. Вадим говорил с ней не о них с Олегом. Но о чем?!

Безусловно, ему все известно, иначе откуда эти двусмысленные взгляды, многозначительные паузы посреди общего разговора, неприязненно поджатые губы?

– Так мы едем или нет? – Леля нетерпеливо стукнула кулачком по столу. – Я спать хочу, мочи нет.

– Да-да, – поспешно проговорила Карина, вставая. – Ты одевайся и посиди в вестибюле, а я выйду, поймаю тачку. На улице мороз.

Они уехали домой на ослепительно-белой «семерке», и всю дорогу Леля дремала у Карины на плече.

Два следующих дня Карина не могла думать ни о чем, каждую секунду ожидая, что Леля, оклемавшаяся от новогоднего застолья, начнет ужасный разговор. Но та вела себя как ни в чем не бывало, обнимала и целовала Карину, пару раз всплакнула у нее на груди и о Вадиме больше не вспоминала.

Постепенно Карина успокоилась, но доверие к Вадиму утратила окончательно.

27

Вскоре после праздников состоялся первый концерт капеллы с полностью обновленной программой. Карина и Олег завершали первое отделение своим дуэтом.

По случаю сольного выступления Карина впервые надела бархатное платье, купленное в тот памятный день, с которого круто изменилась вся ее жизнь.

Она стояла на сцене филармонии, в ярких лучах прожектора, слушала аплодисменты и не могла до конца поверить, что они адресованы ей.

Какая-то девчушка с огромным бантом в черных как смоль волосах преподнесла ей букет ярко-алых гвоздик. Их было пятнадцать, на твердых, бледно-зеленых ножках, с зубчатыми лепестками, упакованных в блестящий, перевязанный лентами целлофан.

Карине и Олегу не давали уйти со сцены, и они играли снова и снова: Баха, Моцарта, Шумана – все, что успели выучить за два месяца ежедневных репетиций.

В антракте к Карине подскочила Любаша, распаренная, благоухающая резкими духами, сгребла ее в охапку и смачно расцеловала в обе щеки.

– Умница, девочка. – Она тесно прижала ее к своему роскошному бюсту. – Никогда не слышала, чтобы женщина так играла. Аж мороз по коже продрал. – Бульдозер зябко повела пышными плечами. – Классный номер для гастролей, я Сереже так и сказала. Верно, Сергей Михалыч?

Михалыч скромно стоял за ее спиной, словно не он, а она была главным дирижером и художественным руководителем капеллы.

– Мы обязательно сыграем на гастролях, – заверил Олег Любашу, стараясь вытащить Карину из ее геркулесовых объятий, – для того и учили все это.

– Ишь ты, красавец наш. – Хоричка хлопнула его по плечу пудовой ладонью и подмигнула Карине. – Нашел наконец пианистку себе под стать. А то никто ему угодить не мог: Ритку он до истерики доводил в одночасье, Сашка еще был, клавесинист, с тем у них чуть не до драк доходило. А с тобой, гляжу, играет, и ничего. Стало быть, характер у тебя будь здоров. – Бульдозер помолчала, что-то прикидывая в уме, и затем пробормотала с сожалением. – Жену б ему такую, а не девочку сопливую, как Аленка, – ту он затюкал вконец.

От неожиданности Карина уронила цветы. Она успела заметить, как на скулах у Олега вспыхнули два бордовых пятна. В то же мгновение он нагнулся и стал поднимать букет.

– Будет тебе, Люба, – вполголоса проговорил Михалыч, дергая хоричку за рукав, – думай, что плетешь.

– Да ладно вам. – Любаша как ни в чем не бывало пожала плечами. – Извиняйте, если что не так. Олежка, не злись, это я к слову молвила. Ты же знаешь, я Лелечку люблю, просто обожаю, и ничего такого в виду не имела, ни-ни! – Она хитро прищурилась, чмокнула Карину еще раз и отошла.

Та взяла из рук Олега гвоздики, внезапно ощутила на себе чей-то пристальный, тяжелый взгляд и обернулась – у двери в артистическую стоял Вадим.

– Поздравляю. – Он протянул ей огромную плитку белого шоколада. – Подкрепись. Здорово силы восстанавливает.

– Спасибо, – сдержанно поблагодарила она и заглянула в полуоткрытую дверь в поисках Лели. Той давно уже пора было появиться – Карина не сомневалась, что первой поздравить их прибежит именно она. Однако Лели видно не было.

– Жену свою не жди, – словно прочитав ее мысли, сообщил Вадим Олегу. – Я ее еще в начале вашего выступления посадил в такси и отправил домой. Она задыхалась от духоты, народу полный зал.

– А, – рассеянно протянул Олег, – ну молодец.

– Я-то молодец, – сухо проговорил Вадим, – а вот ты не знаю куда смотришь. Ей не по концертам сейчас ходить надо, а во дворе гулять.

– А я тут при чем? – искренне удивился Олег. – У меня есть на это время? Вон Каринка с ней гуляет каждый вечер.

– Ясно. – Вадим снова бросил на нее моментальный пронизывающий взгляд, тот самый, который пять минут назад заставил ее обернуться. – Ладно, пойду готовиться, у меня во втором отделении соло.

28

Вернувшись поздним вечером, они застали Лелю стоящей у настежь распахнутого окна. Накинув на плечи пуховый платок, она жадно хватала раскрытым ртом морозный январский воздух.

– Ты с ума сошла. – Карина обхватила ее за плечи, оттащила от окна, с грохотом захлопнула створку. – Получишь воспаление легких!

– Ничего я не получу, – спокойно возразила Леля. – Дышать нечем, вот тут точно давит что-то. – Она ткнула пальцем под ребра.

– Рановато, – решила Карина. – Только шестой месяц идет. Давит, когда уже скоро рожать.

– Ерунда, – возразила Леля. – У матери с братишкой одышка была с трех месяцев.

– Нет, – твердо произнесла Карина. – Так не пойдет. Завтра идем к врачу. Я с ней лично поговорю, а то ты ходишь туда невесть зачем.

– Почему невесть? – проворчала Леля, держась за поясницу. – Я взвешиваюсь там и еще давление измеряю.

– Этого мало. – Карина была не на шутку обеспокоена.

Пройди она сама через все девять месяцев беременности и роды, возможно, Лелино самочувствие не столь бы ее волновало, казалось бы более естественным, обычным. Но поскольку своего опыта в таких делах Карина не имела, приходилось довольствоваться Веркиным.

Та носила Егорку тяжело, несколько раз лежала в больнице и там навидалась всяких ужасов и патологий, о которых с удовольствием поведала подруге.

Леля вот уже два месяца ходила в консультацию одна, и Карина почувствовала, что просто обязана проконтролировать ее очередной визит к врачу. В самом деле, что с нее взять – девчонка, ей самой еще в куклы играть.

Этой же ночью у них с Олегом состоялся неприятный разговор.

– Так больше не может продолжаться, – заявила Карина, едва открыв ему дверь.

– Как?

– Вот так. Тебе наплевать на нее, ты весь в работе, предвкушаешь удачные гастроли. Хорошо, ты решил уйти, когда родится ребенок, но ведь для того чтобы он родился, твоя жена должна как минимум быть здорова.

Олег смотрел на Карину чуть исподлобья, скрестив руки на груди.

– Может, ты все-таки разрешишь мне сначала войти? Или мы будем обсуждать эти вопросы на лестнице?

– Входи. – Карина широко распахнула дверь и отошла в сторону, давая ему дорогу.

– Спасибо. – В его голосе прозвучала издевка. – Вы что, сговорились сегодня все: Любаша, Вадик, теперь ты? Что вы от меня хотите? Я же не врач-гинеколог, а скрипач. Надо, дам денег на хорошего специалиста, а большего – прости – не могу.

Карина безнадежно махнула рукой. Она ясно видела, что Олег говорит правду: бабские проблемы были ему настолько чужды и непонятны, что при всем желании он не мог в них вникнуть. Что же касалось мук совести, то, вероятно, Олег их испытывал, но упорно стремился скрыть, бравировал своей черствостью, изображая этакого супермена, которому все нипочем.

– Ты хоть бы сделал вид, что переживаешь, – со вздохом проговорила она, – для приличия.

– Я переживаю, – очень серьезно сказал Олег и взял Карину за руку, – но вовсе не раскаиваюсь.

– То есть тебе нисколько не жаль Лелю?

– Послушай. – Его лицо стало холодным, глаза прищурились. Так бывало всегда, когда он злился, – а тот, который… ну, твой, прежний, похожий на меня… он что, жалел тебя? Жалел, я спрашиваю?

Карина растерянно молчала, не зная, что ответить.

– Ни хрена он тебя не жалел, прополоскал мозги и умотал. Скажешь, ты не хотела от него родить? Давай, говори правду. – Олег смотрел ей в глаза прямым, безжалостным взглядом, точно желая причинить боль, ранить как можно сильней. – Ну, давай, не молчи!

– Хотела, – тихо произнесла Карина.

– Сколько вы прожили вместе – год, два?

– Два с половиной.

– И что, ты ни разу не была беременна от него?

– Перестань, замолчи!

– Не перестану. Ты сама завела этот разговор, зная, что он пустой. Теперь я хочу, чтобы ты поняла меня, что мною движет. Ты, конечно, была беременна, я вижу по твоим глазам. Но это обстоятельство не удержало твоего приятеля возле тебя, так?

Карина проглотила слезы, стараясь высвободить руку из Олеговой ладони.

– Так, – немного мягче ответил тот сам себе. – Он твоими проблемами заниматься и не думал.

– Он ничего не знал, – прошептала Карина, вытирая глаза.

– Не хотел знать. Это большая разница. Но он ни в чем не виноват, понимаешь? В том, что ты так его любила, была лишь твоя беда, твоя! Точно так же, как я не виноват, что мы с тобой любим друг друга, а Лелька – меня. Каждый должен отвечать лишь за самого себя, оставаться рядом с кем-то из жалости – худшее из преступлений! Я в этом убежден.

– Ты говоришь как эгоист.

– Я и есть эгоист. И ты эгоистка, моя милая! Впустила меня в квартиру, время за полночь, ты отлично знаешь, зачем я пришел и что мы будем делать. Так к чему лить крокодиловы слезы? Пожирать несчастную жертву и самому же ее оплакивать? Право, не стоит. – Олег крепко обхватил Карину за талию и прошептал ей в самое ухо: – Брось, в мире все компенсируется. У тебя украли, ты украла – об этом даже в песне поется, помнишь фильм «С легким паром»?

– «Та, у которой я украден, в отместку тоже станет красть», – машинально произнесла Карина, теснее прижимаясь к его груди.

– Вот-вот. Именно. И знаешь, время идет, пойдем в комнату.

29

День спустя Карина все же отвела Лелю к врачу.

В консультации было полным-полно народу, все стулья и банкетки были заняты, у регистратуры стояла внушительная очередь.

Карина отыскала свободное место на диванчике у окна, посадила туда Лелю, а сама отправилась за талончиком. Когда она, наконец, дошла до заветного окошечка, взяла нужные бумажки и вернулась в зал, Леля оживленно болтала с рыжеволосой девушкой. Голову той украшали крутые кудряшки, свободный сарафан в крупную коричневую клетку скрывал круглый выпирающий живот.

– Знакомьтесь, – увидев подходящую Карину, радостно выпалила Леля. – Это Нелли. У нее уже девятый месяц пошел. Неллечка, а это Карина.

– Очень приятно. – Рыжая Нелли приветливо улыбнулась. – Леля мне столько про вас успела рассказать. Просто обзавидуешься, какие бывают соседи, мне б таких!

Карина почувствовала знакомый ком в горле, но, вспомнив слова Олега о крокодиловых слезах, сдержала себя. В самом деле, что толку в ее бесконечных терзаниях, если все равно все останется так, как есть?

– Когда твоя очередь? – спросила она у Лели.

– Очень не скоро, – ответила за ту Нелли. – Наша участковая на больничном, а вместо нее принимает какой-то козел. Каждые два часа бегает чай пить. Глядите, что творится. – Она указала на переполненный холл.

– Это никуда не годится, – возмутилась Карина. – Разве можно в вашем положении сидеть больше получаса на жестком!

– Придется, – покорно сказала Леля. – Тут все в одинаковом положении. – Она кивнула на сидевших рядом женщин.

Карина прислонилась спиной к стене и принялась гипнотизировать табличку с надписью «Войдите», висевшую над дверью кабинета.

Через пару минут буквы вспыхнули оранжевым светом. Стоявшая возле самой двери женщина с бледным и угрюмым лицом поспешно шагнула в кабинет. В то же мгновение оттуда в коридор вышла другая дама, помоложе, на ходу застегивая толстую вязаную кофту.

Прошло четверть часа. Надпись при входе больше не загоралась. Леля и Нелли вполголоса обсуждали достоинства искусственных смесей различных фирм. Карина начинала нервничать все больше.

Она насчитала впереди Лели восемь человек, умножила их на пятнадцать минут и получила два часа. Сидеть на неудобной кушетке, у которой нет даже спинки, в непроветриваемом холле, среди незримых вирусов и инфекций!

«Если через минуту эта тетка не появится в коридоре, зайду к врачу. Объясню ему, что надо работать побыстрее», – подумала Карина, и в этот момент дверь распахнулась, выпуская пациентку. Тут же, следом за ней, размашистой походкой вышел высокий мясистый доктор с лысым черепом и окладистой бородой. Равнодушно оглядел гудящий, словно улей, холл и направился вглубь коридора.

– Ты глянь! – устало проговорила Нелли. – Снова выскочил. Так мы и до завтра на прием не попадем.

– Безобразие! – подтвердила измученная блондинка, сидящая с противоположного края банкетки. – Надо сказать главврачу.

– Он и есть главврач, – подала голос полная розовощекая брюнетка, развалившаяся в кресле, – что хочет, то и творит.

– Обалдели совсем. Совесть потеряли. – Женщины возмущались, но в голосах их слышалась обреченность, готовность сидеть сколько заставят.

Карина решительно оторвалась от стены.

– Сейчас он вернется, – громко пообещала она. Вокруг одобрительно закивали.

Карина прошла по коридору до двери с надписью «Ординаторская». Оттуда раздавались веселые голоса и визгливый женский смех. Она, не колеблясь, заглянула внутрь.

Здоровяк-доктор сидел у небольшого, покрытого чистенькой скатеркой столика и с хрустом грыз сухарь, то и дело обмакивая его в стакан. Вокруг него расположились молодые сдобные сестрички, в коротких халатиках и шапочках, кокетливо сдвинутых на лоб. Обе взахлеб хохотали над тем, что говорил им бородатый.

Увидев Карину, одна из сестер немедленно вскочила.

– Женщина, сюда посторонним нельзя. Выйдите сейчас же.

– Вы видели, сколько народа на приеме? – спросила Карина, обращаясь к бородачу.

– Видел, – тот спокойно окунул сухарь в чай, – и что дальше?

– Женщина! – верещала медсестра. – Покиньте помещение!

– Там же беременные. Они сидят по три часа, а вы чаи гоняете. Это им нужно питаться по шесть раз в день, а вам необязательно.

– Откуда вы знаете, что мне обязательно, а что нет? – обиделся мясистый. – Вы побудьте на моем месте, примите пятьдесят человек за день, посмотрим, что тогда запоете.

– Не мешайте доктору отдыхать, – гнула свое пышечка в халате.

– Если вы немедленно не продолжите прием, мы напишем на вас жалобу в министерство, – пообещала рассерженная вконец Карина.

– Пишите. – Бородатый пожал плечами. – Думаете, там что-то могут сделать? Уволить, например? Из консультации за последние полгода ушло четыре врача. Осталось еще четыре. А микрорайон, сами знаете, ого-го какой. Каждый специалист на вес золота, нас беречь надо, охранять, как вымирающий вид! – Он игриво подмигнул сестре, и та с готовностью захихикала, поправляя шапочку на обесцвеченных волосах.

Карине стало понятно, что устрашить этого любителя чая с сухарями не удастся – он чувствовал себя вольготно и совершенно безопасно в этой уютной комнатке, с цветами на шкафу и подоконниках, в обществе смазливых медсестричек.

– Ладно. – Она безнадежно махнула рукой. – Насчет вымирающего вида все ясно. А как быть с совестью? Если бы ваша жена или дочь, ожидающие ребенка, просидели в духоте три-четыре часа, вы бы так же острили?

– А вот этого не надо. – Мясистый нахмурился и отложил недоеденный сухарь. – Не стоит на личности переходить. – Он вынул из лежащей на столе пачки салфетку, аккуратно промокнул мокрые красные губы и встал во весь свой внушительный рост. – Ну что вы стоите над душой, как цербер? Иду я, иду. Покиньте служебное помещение.

Он с досадой отодвинул стул и направился к раковине.

Карина вернулась в холл, где воздух уже стал настолько спертым, что можно было топор подвесить. Некоторые из пациенток дремали, другие обмахивались импровизированными веерами, сооруженными из газет и носовых платков.

– Сейчас придет, – обнадежила их Карина. Очередь оживилась, послышался приглушенный говорок, кто-то громко чихнул.

Из коридора появился врач, отпер дверь кабинета, и сейчас же осветилась надпись наверху. Теперь дело двигалось гораздо быстрей прежнего. Через сорок минут в вестибюле стало свободней, и Карина смогла сесть.

Вскоре на прием зашла Нелли, затем настал черед Лели. Игнорируя ее протесты, Карина решительно переступила порог кабинета.

– Снова вы? – Врач оторвался от записей, глянул на нее устало и неприязненно. – Что на этот раз? Я и так больных как семечки щелкаю, быстрее не могу.

– И не надо. Я вместе с ней. – Карина подтолкнула Лелю вперед.

– Что значит вместе? – возмущенно проговорил мужчина. – Она что, несовершеннолетняя? Вы ей кто, мать, сестра?

– Я просто хочу узнать о ее состоянии.

– Нормальное у нее состояние, – начал заводиться бородач. – Фамилия!

– Ляшко.

– Вот карта ее. – Он ткнул в лежащие перед ним бумажки. – Тут написано, что все в норме, патологий нет. Покиньте кабинет, я не буду при вас вести прием.

– Но…

– Не буду! – рявкнул врач, утратив начисто благодушие, которое проявлял во время чаепития с персоналом.

– Кариша, ты иди, – зашептала Леля, – не волнуйся. Я сама у него все спрошу, не маленькая.

– Женщина, – укоризненно проговорила тетка с изможденным лицом, сидевшая в очереди следом за Лелей. – Сами ругали врача, а сами задерживаете его. Нам-то тоже пройти надо.

– Хорошо, – сдалась Карина. – Только вы осмотрите ее как следует, она плохо себя чувствует, задыхается.

– Не учите меня моей профессии, – обиженно осадил мясистый.

Карина закрыла дверь и уселась на лавочку. Народу в холле оставалось совсем немного. От нечего делать она принялась изучать настенные плакаты, повествующие о вреде абортов.

Не прошло и пяти минут, как дверь кабинета распахнулась, и оттуда появилась Леля с бумажкой в руках.

– На ультразвук направили, – пояснила она.

Они поднялись на второй этаж, где располагался нужный кабинет. Молодая утомленная докторша ничего не сказала, увидев вошедшую вслед за Лелей Карину, кивком указала той на стул в углу и коротко обратилась к Леле:

– Раздевайтесь.

Леля стянула брюки, длинный свитер и улеглась на кушетку. Врачиха включила монитор, выдавила из тюбика вазелин на выпуклый живот и стала медленно водить по нему датчиком, делая пометки на листе бумаги.

– Не видно, кто? – поинтересовалась Леля, с любопытством косясь на экран.

– Кажется, мальчик, – равнодушно проговорила докторша и изменила положение датчика, – а может, и девочка.

На секунду лицо ее напряглось, она внимательней пригляделась к пятнистому изображению на мониторе, а затем снова стала писать.

– Все, – врачиха щелкнула клавишей, и экран погас, – можете одеваться. Отнесете это врачу. – Она протянула Карине листок.

Та глянула в него, но не смогла разобрать ни одного слова – сплошные каракули, перемежающиеся цифрами.

Они вышли в коридор.

– Пусть он прочтет тебе, что она здесь накатала, – строго сказала она Леле.

– Хорошо, – согласилась та.

На этот раз она провела в кабинете довольно много времени. Карина уже хотела наплевать на очередь и зайти, но тут наконец Леля показалась в дверях.

– Ну что, как? – набросилась на нее Карина.

– Погоди, – Леля выглядела растерянной и заторможенной, – не тормоши. Он мне столько назначений выписал, как бы не потерять. – Она потрясла кипой рецептурных бланков.

– Что-нибудь не так? – испугалась Карина.

– Да нет. – Леля пожала плечами и принялась аккуратно и сосредоточенно укладывать рецепты в сумочку, будто это было главным делом в ее жизни.

– Точно нет? – Карина попыталась заглянуть ей в лицо. – Ты ничего от меня не скрываешь?

Леля молча закончила, подняла на Карину глаза и улыбнулась:

– Да точно, точно. Зачем мне врать? Просто надо пить витамины, железо, аскарутин, еще какую-то дрянь, всего не упомнишь.

– Но с ребенком все в порядке?

– Ага. Знаешь, чего я сейчас хочу больше всего? – Леля по-детски мечтательно наморщила курносый носик. – Мороженого. Крем-брюле или ленинградского. Жизнь отдам за кусочек!

– Какая же ты дуреха, – покачала головой Карина, чувствуя, как отступает от сердца тревога, терзавшая ее последние дни. Слава тебе, господи, с Лелей ничего страшного не происходит! Олег был прав, а она просто истеричка, которую муки совести довели до психоза.

– Пойдем, – Карина взяла Леля под руку, – купим тебе мороженое. Только чур, будешь есть дома и маленькими кусочками, а не то еще ангину подхватишь.

30

Сознание, что Леля здорова, с ней все в порядке, придало Карине спокойствия и уверенности. Она немного расслабилась, перестала днем и ночью терзаться виной, полностью отдалась своим чувствам, наслаждаясь отношениями с Олегом.

Изменившись внутренне, избавившись от комплексов, преследовавших ее с юности, Карина и внешне преобразилась до неузнаваемости. С лица исчезло выражение грусти и уныния, глаза заблестели, плечи сами собой развернулись, походка стала легкой и пружинистой.

На улице на нее стали оборачиваться незнакомые мужчины, как это бывало давным-давно, во времена студенчества. Карина ловила на себе восхищенные взгляды и не могла сдержать счастливой улыбки.

Тягостные воспоминания о годах, когда она была одинока, подавлена и унижена, а рядом находились случайные, чужие люди, почти полностью изгладились из ее памяти.

Иногда, после особенно удачных концертов, возвращаясь в артистическую с лицом, горящим от возбуждения и усталости, Карина пыталась представить, как всего два месяца назад сидела в крохотном классе музыкалки, терпеливо и обреченно дожидаясь окончания урока с Эвелиной Малютиной, и не могла.

Ей казалось, что это было с кем-то другим, не с ней. Старушки-педагоги, директор, завуч, приветливая болтливая вахтерша, больше всего на свете обожавшая посплетничать, – все они вспоминались как бы сквозь туман, будто Карина не общалась с ними уже десять лет.

Словно в другой жизни были концерты, педсоветы, экзамены, горячие споры при обсуждении учеников. И все-таки когда-то эта жизнь существовала и была ее частью.

Об этом Карину заставила вспомнить неожиданная встреча с Марией Максимовной Бурцевой, произошедшая при весьма пикантных обстоятельствах.

Им с Олегом стало катастрофически не хватать ночей, вернее, того малого промежутка, которым они располагали для встреч урывками. Длительные репетиции, во время которых они были рядом, но не могли даже прикоснуться друг к другу, распаляли обоих настолько, что по дороге домой, в машине, их покидало терпение и сдержанность.

Как-то, в очередной раз почувствовав, что до дому им не доехать, Олег остановил «восьмерку» в соседнем квартале, в пустынном закутке между магазинами. Шел девятый час, оба были закрыты.

По сравнению с ночными свиданиями, отравленными вечным страхом того, что за стеной проснется Леля, любовь на откинутом сиденье автомобиля воспринималась Кариной как благо. На улице было совершенно темно и безлюдно, крошечный дворик неподалеку едва освещали два тусклых фонаря.

Теплый салон казался уютным и безопасным. Утолив голод друг по другу, Карина и Олег полулежали обнявшись, тихонько болтая о всякой ерунде. Возвращаться домой не хотелось: гарантии, что им удастся встретиться еще раз, не было никакой. Леля могла не заснуть в течение всей ночи, такое случалось, и не раз.

Их идиллию внезапно нарушил громкий стук в окно.

– Эй, кто там, – взывал возмущенный женский голос. – Откройте!

Карина дернулась было, чтобы подняться, но Олег удержал ее:

– Не обращай внимания.

– Но что ей нужно? – недоуменно спросила Карина.

– Мало ли сумасшедших бродят по улицам. Поорет и исчезнет.

Стук, однако, не прекращался.

Карина встревожилась, что безумная тетка повредит стекло. Она осторожно отвела руки Олега, выпрямилась и нажала на кнопку стеклоподъемника.

– Не вздумайте оставить машину здесь на всю ночь! – захлебываясь, застрекотал голос прямо ей в лицо. – Тут утром мусор вывозят, грузовик не сможет проехать!

– Да хорошо, хорошо, – с досадой произнесла Карина, намереваясь вновь поднять стекло, и застыла с вытянутой рукой: прямо перед ее носом стояла Бурцева, в своей каракулевой шубе и высокой папахе, и взирала на нее округлившимися глазами.

– Здравствуйте, – машинально произнесла Карина и кивнула, повинуясь многолетней привычке здороваться при виде начальства.

– К-карина Петровна? – заикаясь, выдавила Бурцева, косясь внутрь салона. В следующее мгновение она резко развернулась и засеменила в сторону двора.

– Вы что, знакомы? – удивленно спросил Олег, приподнявшись и глядя в окно на удаляющуюся, безупречно прямую спину завучихи.

– Да, – умирая от смеха, проговорила Карина. – Это завуч моей музыкальной школы. По-видимому, она живет здесь, в этом дворе.

– Суровая гражданка. – Олег поднял стекло и вновь увлек Карину на сиденье.

– Еще какая. – Она продолжала тихонько смеяться. – Знаешь, как она всех строила? Только попробуй вякни!

– Забудь, – коротко сказал Олег. – Не было этого, и все. Ни твоей музыкалки, ни этой стервы в каракуле. Да и тебя тоже не было, – он улыбнулся, пристально вглядываясь в ее лицо, и уточнил: – Той, которая кисла и норовила саму себя загнать в угол.

– А ты? – спросила Карина. – Ты был?

– Я? – Он секунду раздумывал, затем с уверенностью произнес: – Я был. Правда, может быть, слегка другим.

– Каким?

– Черт его знает. – Олег неопределенно пожал плечами. – Иногда мне кажется… что ты меня заразила своей рефлексией, вечными сомнениями, переживаниями за всех обиженных… словом, чепухой. Нет-нет, в голове твои мысли мелькают. – Он говорил нарочито небрежно, с усмешкой, но Карина видела, что глаза у него серьезные и даже грустные.

Он явно не шутил и не подрунивал над ней, как часто любил делать. Видимо, эта тема волновала его, и уже давно, но в силу упрямства и заносчивости Олег не желал обсуждать ее с Кариной.

Эти слова вырвались у него невольно, под воздействием момента, и язвительным тоном Олег пытался убедить и Карину, и, главное, себя в том, что это действительно полная чепуха.