— Не поощряй папу. Зачем говорить такие вещи, когда мы отмечаем его выздоровление? Это не к добру.

— Отчего же не к добру? — мягко возразил Нариман. — Есть только один способ одолеть скорбь жизни — смех и радость. Достань красивую посуду, переоденься понарядней — не надо ничего беречь, нет смысла. Где хрустальная ваза и чаша с розами с твоей свадьбы? Где фарфоровая пастушка с ягненком? Выставь все, Роксана, и наслаждайся красивыми вещами.

— Какие глупости, папа. Это как на твоем дне рождения — когда ты заставил Куми делать двойную работу!

Напоминание погасило улыбку на лице Наримана. Будто целый век прошел с того дня-два месяца назад, когда он еще был в состоянии стоять, самостоятельно одеваться, ходить в туалет, выходить на прогулку. До падения, до кошмара с Джалом, Куми и стульчаком, с лежанием в постели, когда от него воняло, когда его била дрожь и мучили страхи.

Роксана сразу пожалела о своих словах, ей было больно видеть отцовскую реакцию на них. Она бросила взгляд на Йезада, взывая о помощи. Йезад смущенно заерзал на стуле.

Но тут Джехангир прочистил горло, как взрослый, собравшийся сделать важное заявление.

— Как бы то ни было, — произнес он, — но хорошая посуда на повестке дня.

Нариман рассмеялся, а Йезад сказал, что этому маленькому попугаю явно пора перенять у дедушки новые словечки. Мурад немедля изобразил обучение попугая:

— Джехангу хороший, Джехангу умный!

С нижней полки буфета были извлечены красивые тарелки, чаша с розами заняла почетное место в центре стола, а фарфоровую пастушку отправили пасти ягнят на чайный столик.

За обедом Йезад думал о том, что будет дальше. Утренняя напряженность, теснота, запахи в большой комнате — ничего не кончилось. Лишний рот означает, что содержимое конвертов, по которым Роксана раскладывает деньги на питание, снижается на двадцать пять процентов. Не считая таких вещей, как мыло, стиральный порошок и прочее.

— Насчет вашей пенсии, чиф, — начал Йезад, — сколько там остается после закупки месячной порции лекарств?

— Честно говоря, не знаю. Хозяйство ведет Куми. Я давно дал ей доверенность на мои счета.

— А как быть с потолками? Мне надо бы посмотреть, в каком они состоянии.

— Что касается меня, то состояние потолков не имеет значения. Обвалившаяся штукатурка не катастрофа.

Йезад кивнул. Нет смысла обсуждать денежные затруднения — не поможет. Лучше проявить терпение и сохранять внешнее спокойствие. Ради Роксаны.

— Да ладно. Неделя-другая погоды не сделает.

Когда закончились лекарства и Роксана пошла за новой порцией, она обнаружила, что денег, которые ей дала Куми в качестве отцовской пенсии, не хватает даже на таблетки. Ошибка вышла, подумала Роксана, или Куми прислала только часть пенсии…

В аптеке она рассчиталась, доложив из хозяйственных средств. Чтобы выйти из положения, купила только хлеб, масло брать не стала, и взяла маленькую банку растительного масла, хотя экономней покупать большие. Чая, сахара и риса должно хватить до будущей недели. Обед будет без мяса — цветная капуста и картошка.

Когда ставила лекарства на столик у отцовского дивана, он спросил, хватило ли денег. Роксана утвердительно кивнула в твердой уверенности, что Куми и Джал скоро явятся с остальными деньгами.

И Йезаду, когда он вечером задал ей тот же вопрос, Роксана тоже сказала:

— Пока все в порядке.

Через несколько дней семья ощутила режим экономии. За завтраком Мурад разворчался насчет тоста без масла, а Джехангир заявил, что чай несладкий, и потребовал сахару.

Йезаду это не понравилось.

— Избаловались. Скажите спасибо, что у вас есть тост и есть чай. Известно вам, сколько миллионов жителей Земли были бы счастливы, будь у них то, что есть у вас?

К концу недели Нариману стало трудно скрывать боль в лодыжке при попытке подняться на костыли. Он всячески старался не подавать виду, понимая, какие надежды внушают семье его три шажка от дивана к креслу.

Но однажды вечером, когда он поднялся, его пронзила боль такой силы, что он вскрикнул и, роняя костыли, повалился обратно на диван.

Отшвырнув газету, Йезад бросился на помощь. Роксана влетела из кухни. Убедившись, что Нариман цел и невредим, стали выяснять, что произошло. Нариман отговаривался, уверяя, что оступился, но Роксана сумела вытянуть из отца правду.

— Проклятый Тарапоре, — взорвался Йезад. — Шарлатан просто торопился.

Нариман заступился за доктора:

— Честно говоря, мы все испытали облегчение, когда он разрешил мне вставать.

— Да не защищайте вы его, чиф! Было бы это в Америке, мы бы миллионы у него отсудили!

Тем не менее пришлось обратиться к доктору Тарапоре. Он без обиняков объяснил, в чем дело. Рентгеновский снимок не соврал — переломы срослись, однако трещины снова разошлись в результате кальциевой недостаточности и остеопороза.

Был восстановлен строгий постельный режим.

Раз в день Роксана обязательно усаживалась за свои конверты, пересчитывая содержимое каждого и решая, переложить ли несколько рупий из того, что с надписью «Молоко и чай», в другой — «Хлеб и масло»? Или, взяв деньги из «Мяса», поместить в «Рис и сахар»? Джехангир садился рядом с матерью, спрашивал, сколько стоит плоская пачка масла «Амуль», или пачка чая, или кило баранины, делал подсчеты в уме и давал советы.

Роксана, поглощенная невеселыми расчетами, не сразу сообразила, что сын тоже занялся семейным бюджетом, сообразив же, решительно заявила:

— Так, Джехангу, хватит. Деньги не твоя забота. Мы с папой сами разберемся.

— Да, но папа будет…

Хотя сын не закончил фразу, Роксана поняла, что его пугает.

Прошло две недели после обвала потолков. Джал и Куми не показывались. Йезад отказался идти к ним, сказал, что обойдется без милостей этой парочки.

— Могу я высказаться? — настойчиво потребовал Нариман. — Спорами между тобой и Роксаной дела не решить. Пенсия, не пенсия — не оплачены мои расходы. Значит, надо снять деньги с моего счета. Это мои деньги, которые я заработал в поте лица. Все очень просто, никаких милостей.

— Да неудобно мне говорить, что мы пришли за папиными деньгами, — поежился Йезад. — Были бы они порядочными людьми, сами принесли бы.

— У меня идея, — вступил в разговор Джехангир. — Можно сказать, что вы пришли за дедушкиной тростью, за той, которую мы подарили ему на день рождения.

Йезад со смехом потрепал сына по плечу.

— Именно так мы и поступим, — пообещал он.

Глава 9

Йезад и Роксана пробрались через мусор, усыпавший пол гостиной, осторожно переступая через крупные куски штукатурки. Джал бросился стряхивать белую пыль с кресел, хлопая по подушкам и чихая.

Похрустывая мусором, в гостиную вошла Куми. Джал хотел было и для нее почистить кресло, но она придержала его за локоть, показывая, что останется стоять. Тогда и он встал рядом с сестрой. Куми ворчливо сказала, что солнце уже село, у нее готовы угли для лобана, и она как раз собралась совершить вечернее молебствие.

— Тысяча извинений, — ответил Йезад, — мы не хотели вторгаться в твои дела с Богом.

Джал хихикнул.

— Не надо насмешничать над святыми вещами, — сказала Роксана и стала излагать цель их прихода.

Куми пришла в неописуемое негодование.

— Папа поистине неисправим! А вы — так и будете потакать его глупостям? Помните день его рождения и мое предсказание? Тогда меня высмеяли. А теперь я у вас должна в пророчицах ходить!

Куми принесла трость из комнаты отчима.

— Еле-еле ковыляет на костылях, а требует трость. Чистое безумие.

Йезад переключился на более важную тему.

— Как насчет потолков, Джал? Я-то думал, вы давно закончили ремонт.

— Тут приходили взглянуть на них, — ответила Куми за брата. — Но заломили совершенно дикую цену!

— А что владелец?

— Ха. Его можно заставить сделать ремонт только через суд. А у папы нет тех двадцати лет, которые уйдут на хождение по судам. Должен еще один подрядчик зайти.

— Ага, все подряд — Джал, Куми, подрядчик. Джалу это показалось смешным, но, перехватив взгляд Куми, он сделал серьезную мину.

— Кстати, — сказала Роксана, — я купила лекарства для папы, и мне не хватило денег.

— Я знаю, сколько они стоят, — отозвалась Куми, — я же их каждый месяц покупала.

Роксана смотрела на сестру, ожидая продолжения. Продолжения не последовало.

— Так ты… ты дашь мне остальные пенсионные? Куми хохотнула:

— А это все. Я тебе всю пенсию отдала.

— Ты уверена? — спросил Йезад.

— Ты на что намекаешь? Что я папу обкрадываю?

Куми выскочила из комнаты и вернулась с чековой книжкой.

— Что ты, Куми, — возразила Роксана, — никто не собирался проверять книжку! Йезад просто выразил удивление.

— Он выразил оскорбительное отношение ко мне!

Куми швырнула книжку Йезаду.

— Перестань. Куми, ты напрасно обижаешься, — примирительно сказала Роксана. — Ты же знаешь, как трудно ухаживать за папой, я имею в виду расходы.

— И физическое напряжение тоже, — добавил Йезад, — нечего скромничать. — Он обратился к Джалу: — Она так выматывается к концу дня, что на нее смотреть страшно.

— Что делать. Помните Арджани с первого этажа? Они наняли для больного отца профессиональную сиделку, а та довела его до пролежней! — Куми пожала плечами. — Рокси получает удовлетворение от ухода за состарившимся отцом. Можешь ее спросить, если мне не веришь.

— Это правда, — согласилась Роксана, — и я бы со всем прекрасно справилась, если бы папиной пенсии хоть на лекарства хватало бы. Правительству должно быть стыдно — такие ничтожные пенсии!

— Если бы правительство знало, что такое стыд, у нас бы многих проблем не было, — вздохнул Джал.

— Да уж, — вздохнула и Роксана. — Так вы можете доплачивать разницу из денег с папиного счета?

Куми театрально захохотала:

— Счет! Нет никакого счета.

— Но папа сказал, что его срочный вклад…

— У папы мозги размягчились, как манго в маринаде. Вы будете выслушивать этот его бакбакат, болтовню его, а потом предъявлять мне обвинения? Право, не знаю, в порядке ли мозги у тебя.

Роксана перевела взгляд на Джала, но он был занят своим слуховым аппаратом.

— Меня ты можешь оскорблять, если тебе так хочется, — сказала Роксана, — но неуважительно относиться к папе… Да, сейчас с ним трудно, но после смерти твоего отца это он вырастил вас с Джалом, и ты должна быть благодарна ему.

— И благодарна ему за то, что он убил мою маму.

— Не мели чепуху! Она и моя мама!

— И моя. — Голос Джала молил о мире.

— Да, да, да, и наша сестричка это знает. Вот чего она не знает — так это того, что из месяца в месяц мы доплачивали за папины лекарства, питание, одежду, стирку и прочее. Мы давно рассчитались с ним, а в последние годы мы его субсидировали. По доброте сердца мы с Джалом за ним ухаживали. Не ради чьей-то похвалы или благодарности.

— И не ради того, что живете в его квартире, которая вам и достанется, — дополнил Йезад.

Глаза Роксаны осуждающе блеснули.

— Мистер Умник думает, что ему все известно, — парировала Куми, — приходит сюда со всеми этими «а вы уверены», «остальные деньги» и так далее. Давай-ка я расскажу тебе про квартиру, Рокси, раз уж твой муж…

— Не надо ссориться! — взмолился Джал.

— Не перебивай! Он затеял разговор, пусть теперь услышит всю правду! Тебе известно, что пятнадцать лет назад папа купил вам квартиру? Так вот, он заодно сходил к владельцу «Шато фелисити» и эту квартиру записал на нас с Джалом. В совместное владение.

Куми победоносно оглядела поверженных противников.

— Какой дурак, — пробормотал Йезад.

— Ты слышала? — взвилась Куми. — Твой неблагодарный муж папу дураком назвал!

— Слышала. Но даже называя его дураком, Йезад относится к нему с большей любовью, чем вы с вашими заботливыми словесами.

— Ну давай, защищай его! Твое право! Но мне в моем доме диктовать не смей! Потому что это моя квартира, моя и Джала, вот так! И потолки мы будем ремонтировать, когда нам будет удобно, разве что у вас найдутся деньги на ремонт. Папа вернется сюда, когда мы того пожелаем.

— Значит, так? — тихо сказал Йезад. — Выгоняете его из собственной квартиры?

— Не перевирай мои слова! Никто его не выгонял! Доктор Тарапоре сказал, что депрессия требует…

— С этим все ясно, — оборвал ее Йезад, сжимая в руках трость и поднимаясь с кресла. — Так что сказать чифу?

— Прошу тебя, скажи ему, что мы в ближайшее время сделаем ремонт, чтобы он смог вернуться, — попросил Джал.

…Брат так редко приходил в ярость, что на некоторое время Куми онемела. Казалось, будто нарушился сам порядок вещей.

— В чем смысл? — выкрикивал Джал, мечась по комнате. — Зачем было заставлять меня идти к Эдулю за молотком? Зачем ты разворотила потолок? Ты могла давно сказать им, что мы выгоняем папу вон!

— Я хотела, чтобы папа уехал от нас, — тихо сказала она наконец, — но только цивилизованно. Без скандала, без развала семьи.

— Тебя это совершенно не волновало! Тебе наплевать на семью! Ты не желала с папой нянчиться, потому что нянчилась со своей злобой. Тридцать лет я тебя умолял забыть, простить, примириться.

Джал шагал по комнате, то воздевая руки к потолку, то заламывая их в отчаянии.

— Оглядись по сторонам, посмотри, чего ты добилась!

Куми осмотрелась, в надежде послушанием успокоить брата, увидела пыль и отбитую штукатурку. Она подняла глаза к изувеченному потолку, и ее передернуло. Впервые у нее заныло сердце от вида разгромленного дома.

— Не смей отворачиваться! Ты сказала, что хочешь увидеть дом в руинах, так смотри! Довольна? Погубленный дом, погубленные отношения с нашей единственной сестрой!

Внезапно истерические крики прекратились. Охваченный невыносимой тоской, он рухнул в кресло и закрыл лицо руками.

Куми тихонько присела рядом, глядя на брата, думая о Роксане. Их куколка-сестричка… как они ее любили, с ума сходили по ней, брали ее с собой, куда бы ни пошли, на прогулки по Марин-Драйв, в кино, в Висячие сады… и как она льнула к ним в те далекие детские годы…

Что осталось теперь от этой любви? Страшная усталость навалилась на Куми, глаза защипало от слез.

Услышав ее всхлипывания, Джал отнял руки от лица.

— Что с тобой?

— Ничего.

Слезы покатились по ее щекам.

Ее чувства никого не волнуют, шептала она, сколько гадостей ей пришлось выслушать, Йезад обвинил ее в том, что она обкрадывает папу, и это после всего, что она делала для папы, столько лет, столько лет…

* * *

Йезад прислонил трость к стене в углу за диваном и спросил тестя о его финансовых делах. Простые и ясные вопросы, но Нариман сбивался, путался и ни на один не мог ответить толком.

— Что вы говорили о деньгах на вашем счете?

— Я не помню.

— Куми утверждает, что у вас нет никаких денег. И квартиры тоже нет.

Резкость его тона испугала Роксану.

— Ты не волнуйся, папа, ты же знаешь, какие глупости она иногда говорит.

— Лично я по горло сыт ее оскорблениями, — заявил Йезад. — Больше мы туда не пойдем. Во всяком случае, пока она не извинится. И тебе я запрещаю ходить к ним.

— Но зачем бедного Джала обижать? — жалобно спросила Роксана. — Он же дурного слова не сказал…

— Если бы он меньше вертел свой аппарат, а проявил бы больше мужества, так его сестра вела бы себя пристойно.

— Только не ссорьтесь, прошу вас, — умоляюще сказал Нариман. — Объясните мне, чем Куми так расстроила вас?

Ему рассказали.

— Это правда?

— Может быть, — слабо улыбнулся Нариман.

— Если вы перевели квартиру на их имя, то вы должны это знать.

— Прошло столько лет. Несчастные дети, им так много пришлось пережить. Возможно, я что-то и подписал.

— Очень глупо с вашей стороны.

— Не понимаю.

— Все очень просто: вы утратили юридическое право на квартиру. Теперь оспорить это можно только через суд.

Нариман отвернулся лицом к стене и собрался с мыслями.

— Им, может быть, приятно некоторое время отдохнуть от меня. Но вы что, считаете, что меня навсегда выставили вон?

— Единственный способ проверить — это позвонить в дверь и посмотреть, примут ли вас.

— Ты не волнуйся, папа, они просто тянут время. Хотят, чтобы ты возвратился совершенно здоровым — им так легче будет.

Она отправилась разогревать обед, Йезад пошел за ней.

Капризная плита не желала зажигаться. Йезад отключил газовый баллон, забрал у Роксаны зажигалку и прочистил горелку.

— Надо найти способ перехитрить Куми и Джала, — говорил он. — На самом деле это теперь война умов.

— Но если они не собираются взять папу обратно…

Горелка пыхнула огнем.

— Черта с два. Не выйдет. Раз они играют в эту игру, так придется и нам. Они выкидывают его к нам, а мы выкидываем его обратно к ним.

— Папа не футбольный мяч. Я не играю в такие игры.

— Тебе и не надо. Играть буду я.

Он продолжал щелкать газовой зажигалкой, выбивая из нее снопы искр.

Роксана выхватила зажигалку из его рук и со стуком припечатала к столу.

— Я тебе прямо говорю: если ты выставишь папу, можешь считать, что выгнал и меня.

Ультиматум застал его врасплох.

— Вот как? — сказал он после паузы. — Так мало я значу для тебя, так мало семья значит для тебя?

— А папа что, не семья?

Рассудив, что нет смысла спорить о дефинициях, Йезад покинул кухню, уселся за стол и стал играть с тостером, снова и снова нажимая и отпуская рычажок. Как все запуталось в его жизни, думал он, хоть бы Капур начал планировать свою избирательную кампанию, до выборов всего три месяца. Обещанное повышение, по крайней мере, позволит решить денежные проблемы.

— Пружину сломаешь, папа, — сказал Джехангир.

Йезад вздохнул и отодвинул тостер, как раз когда Роксана поставила на стол кастрюлю, нарезала хлеб и положила по ломтю перед каждым прибором. Оставшийся, шестой, положила на тарелку Йезада и позвала мальчиков.

— Что на обед? — осведомился Мурад.

— Ирландское рагу. — Мать наполнила его тарелку картошкой с луком и подливкой.

— А где баранина? — поинтересовался Мурад.

— Хороший вопрос, — ответил Йезад, — видимо, в Ирландии пасется.

Он обмакнул кусочек хлеба в подливку и принялся за еду.

Джехангир последовал примеру отца и объявил, что рагу потрясающе вкусное.

Мать улыбнулась, раскладывая рагу по тарелкам. Когда она взялась за тарелку Наримана, тот после первой же ложки остановил ее — мне больше не надо. Спасибо.

— В чем дело, чиф? Не нравится постный обед? Поешьте, чтобы не огорчать нашу маленькую Рокси.

— Прошу тебя. Папа и без того расстроен.

— Скоро еще больше расстроится. Скоро можем оказаться на хлебе и воде.

— Прекрати. Как можно быть таким бесчувственным?

Нариман поднял руку.

— Я заслужил все, что Йезаду хочется сказать. Вы страдаете от моей недальновидности. Действительно, было глупо с моей стороны записать квартиру на них.

Он размял картофелину на тарелке и продолжал, не поднимая глаз:

— Поколениям студентов я преподавал «Лира», но для себя так и не извлек урок. Что ж я за учитель, если к концу жизни не стал умнее, чем в молодости?

— Что такое «лир»? — заинтересовался Джехангир.

Нариман проглотил картошку.

— Так звали одного короля, который наделал много ошибок.

— Не ты повинен, папа, в поведении Джала и Куми. Твой поступок только доказывает твою доброту и доверчивость.

— Доброта и доверчивость не дают человеку крышу над головой, — буркнул Йезад.

— Не беспокойся, этот Лир уедет к себе домой, — сказал Нариман. — Я знаю Куми — придет время, и она заберет меня.

Никто не ответил.

Потом Мурад спросил, есть ли еще хлеб.

— Ты получил свою порцию, — сказала мать.

— Но у меня еще осталась подливка.

Роксана подала ему свой ломтик, но Йезад ткнул в него пальцем, потребовал, чтобы Мурад вернул хлеб матери, и подвинул ему свой кусок.

— Нет, папу нельзя лишать хлеба, — возразила Роксана, — он должен ходить на работу, чтобы деньги в дом приносить.

— А маме нужны силы, чтобы судно подносить! — И он перебросил хлеб на тарелку Мурада.

Мурад вышел из-за стола.

Роксана сказала, что если так пойдет, то скоро никто и не вспомнит про баранину — дети будут сыты детскими выходками их отца.

Он подождал, пока мальчики уберут со стола, и пошел обуваться.

— Ты куда? — спросила Роксана.

— Да никуда.

Дверь захлопнулась. Прикрыв рот рукой, Роксана не сводила глаз с розочек на скатерти. За пятнадцать лет семейной жизни он впервые так повел себя.

— Не мучайся, — тихо сказал Нариман. — Беднягу одолевают заботы. Решил немного погулять, прийти в себя. Мне это всегда помогало.

— Ох, папа, разве становится легче от того, что говоришь гадости, выходишь из себя?

— Что ему остается? Он не святой — мы все не святые.

Он протянул дочери руку. «Боже мой, — подумала она, — сам так страдает, и еще хватает сил меня утешать…»

Мальчики побежали на балкон посмотреть, в какую сторону пойдет отец. Они ожидали, что отец помашет им, но он, не оглядываясь, скрылся за углом.

— В сторону базара пошел, — доложил Мурад.

— Он… помахал?

— Да, — быстро сказал Джехангир.

Из-за угла Йезад мог видеть детей на балконе, оставаясь скрытым от их глаз. Встревоженные лица огорчили его. Как он всегда радовался их здоровому аппетиту, а тут… Эти несколько недель все поломали… и Рокси все меньше кладет на свою тарелку, чтобы хоть чуточку оставить в кастрюле, но детей не обманешь… Сначала Мурад заколебался, когда мать спросила, не хочет ли он добавки, а вот Джехангла — тот сразу отказался и еще брата подтолкнул. Теперь они неизменно говорят, что наелись. Мурад, наверное, сильно проголодался сегодня, раз хлеба попросил…

Одна мысль буравом сверлила его мозг. Он снова взглянул на балкон и, уверившись, что за ним никто не наблюдает, перебежал обратно через улицу, увертываясь от машин, и нырнул в парадное своего дома. Тихонько поднялся на третий этаж, прошел на цыпочках мимо собственной двери и постучался к Вили.

Дверь сразу открылась.

— Мой дорогой Йезад-джи, — громко заговорила Вили, — что привело…

— Тс-с-с!

Он вошел и плотно закрыл за собой дверь.

Всегдашний запах Вили, похожий на чуть прогоркшее топленое масло, ударил ему в нос. Он едва не попятился.

— Роксана не должна знать, что я здесь.

Вили хихикнула:

— Что у вас на уме, милый?

— Можешь помочь мне?

— Говорите, Йезад-джи.

— Как сейчас лотерея?

— То вверх, то вниз. На собственные сны я могу положиться. С другими я теряю деньги. Беда в том, что сон у меня нынче не тот, что прежде.

Вили поправила выбившуюся прядь волос и разгладила скомканный ворот халата.

— А что это вы вдруг «Кубышкой» заинтересовались?

— Да это временно… — Йезад колебался. — Деньги потребовались. Хочу сделать сюрприз. Роксане.

— Пара голубков!

— Можешь подсказать номера на сегодня?

— Мне ночью снился такой ясный сон, что на сегодня номера просто с гарантией.

— Что тебе приснилось?

Вили застенчиво опустила глаза:

— Очень интимный сон.

Почуяв, что он не собирается расспрашивать, Вили продолжила сама:

— Впрочем, что ж не рассказать — я ведь не отвечаю за то, что во сне происходит, правда? Иду я по Гранд-роуд, ищу себе бюстгальтер. Останавливаюсь у прилавка, где приличный выбор. Продавец спрашивает: «Какой вам номер?» Я говорю: «Мой обычный, 34А».

Йезаду сделалось неловко, но Вили уже понесло:

— Он качает головой, а сам на мою грудь смотрит. Нахально так смотрит. И говорит мне с сальной улыбочкой: «Мадам, ваш номер не 34А. Я уже много лет в этом бизнесе, мне достаточно одного взгляда на ваши прекрасные формы, чтобы понять, что вы носите 36С».

Йезад не удержался и бросил быстрый взгляд: грудь Вили выглядела как всегда — нечто бесформенное под нелепым халатом.

«Перестань пялить глаза, — говорю я этому бесстыжему, мавали бессовестному. — Я свою грудь знаю, уже столько лет ношу 34А, я же не расцветающая школьница, в конце концов». А он мне: «Вы примерьте и скажите!» Я говорю: «Ты что, с ума сошел? Прямо на улице мерить, что ли?» — «Зачем, — он говорит, — возьмите домой, мадам, и поверьте мне: груди и бюстгальтеры — это мой бизнес, они меня кормят. 36С вам в самый раз. Не подойдет, принесете обратно, я вам полностью верну деньги плюс десять процентов за неудобство». Ну что сказать? Принесла домой, примерила. Поверите ли, он оказался прав: 36С сидит на мне как влитой!

На этой точке Вили перешла с драматического тона на деловой:

— Вы меня поняли, Йезад-джи? Сегодняшний лотерейный номер 36. Тройка — первая карта, которую вынут из «Кубышки», шестерка — последняя.

Йезад достал из бумажника десять рупий.

— Можешь поставить на 36?

— А который сейчас час? Первую карту в девять вынимают, надо поспешить!

Она заторопилась в соседнюю комнату, принесла линялое желтое шифоновое сари и стала наворачивать прямо поверх халата.

— А где у меня булавки? Помогите заколоть сари, Йезад-джи. На плече, на талии и здесь, на спине. Так. А этой я заколю сари на животе. Готово. Спасибо, милый.

— Пожалуйста.

Вили посмотрелась в зеркало — фас и профиль — и осталась довольна.

— Если успею, то завтра получите восемьсот десять рупий за свою десятку.

— А когда мы узнаем результат?

— В полночь, когда вторую карту вынут. Зайдете?

— Подожду до утра. Спокойной ночи. — И, оглянувшись, добавил: — Добрых снов.

* * *

Свет потушили часа два назад, а Джехангир все ворочался с боку на бок, не в силах заснуть. Топчан поскрипывал от каждого движения, и он боялся, как бы мама не пришла посмотреть, в чем дело. Мучимый разладом, который будто поселился в доме как мерзкая тварь, он изо всех сил сжимал кулаки, чтобы не расплакаться.

Отцовская злость — не вспышки гнева, как полыхнувшая молния и гром, после которого опять ясно, и солнце светит, и отец улыбается. Теперь совсем другое — тупое раздражение, которое не проходит много дней.

А в последние недели происходит совсем непонятное. Все время ссоры и ехидные словечки.

Ничего не осталось от нежности его родителей, от счастливых взглядов, которыми они обменивались по секрету (хотя для Джехангира нет секретов, он все видит). Ласковое перешептывание и тихий смех с их кровати по ночам, как колыбельная, под которую он засыпал, зная, что в его мире все хорошо. Теперь все разваливается. Сердитое шипение и тихая перебранка в комнате родителей заставляли его плакать в темноте.

Если б он только мог заработать деньги для мамы с папой. Как Знаменитая пятерка и Секретная семерка — те дети зарабатывали у соседей или бегали по их поручениям. Им и деньги-то не на важные вещи требовались, как ему, они покупали себе лакрицу и всякую другую ерунду. Мороженое; Как же все несправедливо, он никогда не будет так весело жить, ни у кого из тех детей не было больного дедушки, которому нужно много дорогих лекарств. Это дедушка виноват, что папа с мамой ссорятся.

Джехангир повернул голову к дивану: спит дедушка или лежит с закрытыми глазами. Он слышал дедушкино дыхание, руки его сейчас были в покое. Лекарства стояли на столике. Джехангир взял на себя обязанность подавать дедушке таблетки и стакан воды. Иногда дедушка кашлял, нечаянно выплевывая таблетки. Джехангира пронзало сочувствие, он вытирал воду, стекающую на подбородок и грудь деда, уговаривал его сделать глубокий вдох (вдох-выдох, дедушка, вдох-выдох), попробовать еще разок и хорошенько запить водой.

О чем думает дедушка, когда лежит в одиночестве целыми днями? Он никогда не жалуется. О том, какие недобрые дядя Джал и тетя Куми? А может быть, о том, куда денется, если папе все надоест и он прикажет ему уходить? Бедный дедушка, такой старенький и слабый, и все эти боли, от которых он охает и постанывает, хоть и старается скрывать (только не от Джехангира, потому что он все видит).

Джехангир снова расплакался, мимолетное недовольство перешло в тоску. Он слышал, как доктор Тарапоре по секрету сказал маме, что дедушке станет хуже, что его нельзя вылечить, что ему будет все труднее управлять руками и ногами.

«Затруднения с локомоцией будут нарастать», — сказал доктор.

Темнота расплывалась от слез. Раньше он не знал, что ночь может быть полна жизни, как день, и расплываться может как день. А вдруг удастся заработать деньги, если предложить тете Вили помогать ей в разных делах? И тете Дейзи с первого этажа. И Мурад — они могли бы работать вместе. Вместе они могли бы выполнять серьезную работу и зарабатывать больше денег.

Убаюканный надеждами, он наконец уснул. Ему снилось, будто дедушка быстро передвигается на костылях, и все ему аплодируют. Но вдруг дедушкины движения замедляются — что-то не так с одним из костылей. Он уже на кухне, когда становится ясно, что верхняя часть костыля превратилась в здоровенную баранью лопатку. Папа достал из ящика большой нож и точит его, чтобы нарезать мясо, но мама говорит: нет, как же папа будет передвигаться? И началась новая ужасная ссора, они кричали друг на друга, пока дедушка не сказал, что это ничего, он справится. Он передал баранью лопатку папе и Мураду, у которого слюнки текли, и стал показывать, как ходит на одном костыле, но упал на пол. Мама закричала, что папа из жадности хочет убить ее бедного отца, что от такого количества красного мяса у папы повысится холестерин и он оставит ее вдовой с двумя детьми…

Джехангир проснулся в ужасе. Он сел, топчан громко скрипнул.

— Что случилось? — прошептал Нариман.

— Твой костыль. Дедушка, мне приснилось, что он сломался…

— Мой костыль в полном порядке. Дай мне руку и спи.

Джехангир потянулся к дивану, нащупал дедушкину руку и вскоре крепко заснул. В ту ночь ему больше ничего не снилось.

Подожди, — позвала Роксана, подбегая к дверям для прощального поцелуя, но муж уже спускался по лестнице.

Еще одно утро, подумала она, без волшебного целительного воздействия на него.

Йезад спустился на второй этаж, прислушался к звуку закрывающейся двери, подождал. Сейчас, когда лестничную клетку заливал солнечный свет, вчерашний вечер показался ему совершеннейшей глупостью. Дать Вили десять рупий, чтобы она поставила их на приснившийся размер своего бюстгальтера, — выброшенные деньги.

Под звуки скрипки Дейзи Ичапория, плывшие по лестнице, он возвратился на третий этаж. Постучался, увидел зрачок Вили за глазком и приложил палец к губам. Она открыла, поманила его в квартиру. Фигура в халате романтически покачивалась под музыку, и он возблагодарил Бога за то, что Дейзи играет медленную вторую часть, а не бурный чардаш.

Продолжая колыхаться в такт музыке, Вили запустила руку в вырез халата, извлекла пачку банкнот и передала Йезаду.

— Вот так, мой милый. Восемьсот десять рупий. Считайте.

Йезад не верил собственным глазам. Он жадно развернул деньги, согретые ее телом.

— Фантастика! Действительно новичкам счастье, да?

— При чем тут новички, — разобиделась Вили, — я с самого детства вижу сны!

Он шагал к станции в подавленном, несмотря на выигрыш, настроении, размышляя об одинокой, ущербной жизни Вили. Однако ее размер 36С действительно сработал. Совпадение? Или она провидит будущее? А если сны способны приоткрыть завесу… то что это — конец неуверенности и тревогам?.. Самая плохая новость утратит свое жало, если ее предвидишь. Правда, и добрая весть той радости не доставит, но это цена, которую он готов заплатить.

Вечером он тайком разложит сто рупий по конвертам Роксаны. Через неделю еще сотню, потом еще… а если она заметит, скажет — сюрприз! Представляешь, Капур выплатил добавочные комиссионные.