— Бестолочь. Колода сосновая! — разозлился сержант. — И как вас, таких пеньков неотесанных, в танковые войска берут?.. Вот и воюй с такими дубогрызами, — ругался он, уходя.

Сержант не ошибся. Корпус поворачивал туда, откуда подтягивались его части. Ночью командующий фронтом лучше разобрался в обстановке и приказал танкистам захватить Дубно. Снова метались по дорогам делегаты связи, перехватывая на марше подразделения. Сам генерал выехал на перекресток, чтобы повернуть на север свои сильно поредевшие полки.

Младший лейтенант Варюхин только сплюнул зло, узнав обо всем этом. Лешка поскреб затылок: его беспокоил двигатель и хотелось спать. А Яценко, достав свой необъятный кисет, произнес с философским спокойствием:

Глава шестая. День в цирке, ночь в трущобе

— Не журысь, хлопцы. Такая наша жизнь — на колесах.

Дети пьяницы первыми заметили приехавшие рано утром к трущобам красные двухэтажные автобусы. Девчушка побежала сказать об этом маме. Увидев вышедших из лачуги Ишвара и Ома, она им тоже рассказала новость. Тем временем ее отец спал беспробудным пьяным сном.

Танки разворачивались на скользкой разъезженной дороге. Полки, без боя отдав противнику города и деревни, возвращались теперь занимать отданное.

* * *

Подъезжая, автобусы приветливо сигналили друг другу — в результате двадцать два автобуса выстроились в два ровных ряда. Набрав воды, портные двинулись к железнодорожным путям. Ночью прошел дождь. Сырая и мягкая земля затягивала ноги, словно некое существо с множеством присосок.

За шахматной доской встретились два игрока. Один, опытный мастер, знающий назубок все правила, первым начал атаку, вторгся на поле противника, сковал его фигуры. Другой, молодой энтузиаст, защищался отчаянно, сам бросался в контрнаступление, но по неопытности своей действовал настолько против правил, что озадачивал врага, путал его расчеты. И хотя мастер имел много преимуществ, был уверен в победе, ему приходилось все же вести напряженную борьбу, использовать все свои способности, чтобы противодействовать неожиданным маневрам соперника.

— Давай сегодня раньше приедем к Дине-бай, — сказал Ом.

Немцы были сбиты с толку действиями 8-го механизированного корпуса. Поведение русских выходило за пределы их понимания, не давало возможности вести игру привычными комбинациями.

— Почему.

— Манек будет.

Ишвар выбрал приглянувшееся ему местечко, и оба присели на корточки. Ишвар был рад, что сборщик волос с его пустым трепом на этот раз припозднился. Он не терпел разговоры за туалетом — даже по делу.

Некоторые части советского механизированного корпуса еще продолжали отступать, в то время как другие решительно пошли вперед, ударили по немцам вдоль дороги Броды — Дубно. Командиру корпуса удалось создать подвижной отряд из оставшихся у него подразделений. Батальон Т-34, штабные КВ, уцелевшие БТ-7 и Т-26, не задерживаясь, громя на марше встречные колонны противника, одним рывком прошли сорок километров и захватили Дубно. Приказ фронта был выполнен: город взят, немецкие коммуникации перерезаны. Но для развития успеха у отряда не хватило сил. Фашисты уже подтянули две танковые и несколько пехотных дивизий… Советские танкисты в Дубно оказались отрезанными от своих.

Но радость длилась недолго. Вскоре на дальнем конце канавы показался Раджарам, который сразу их приметил. Скорчившись рядом, он завел разговор про автобусы.

Немцы торопились: им надо было скорее уничтожить 8-й механизированный корпус, чтобы потом бросить все силы навстречу 9-му и 19-му советским механизированным корпусам, атаковавшим с северо-запада.

— Может, здесь будет конечная остановка? — предположил Ом.

Все еще продолжался дождь, мешавший использовать авиацию. И та и другая сторона не успели подтянуть артиллерию. Танки, как древние богатыри, встретились в открытом поле один на один, без поддержки других родов войск.

— Было бы удобно для нас.

Немецких машин было не менее трех сотен. Их колонна развертывалась за грядой высот, на возвышенность машины выползали уже вытянувшись в линию; цепь за цепью медленно съезжали вниз. Каждый танк точно соблюдал дистанцию и интервал. Вся эта масса машин действовала заученно и синхронно.

Танки были еще далеко, но от их тяжести гудела земля. Лешке страшно было видеть двигавшуюся на него лавину, его, БТ казался жалким по сравнению с этим грозным ревущим потоком. Немцы доползут, раздавят, равнодушно пойдут дальше. Скорее бы действовать, не ждать, не сидеть сложа руки.

— Но тогда построили бы какую-нибудь конторку или что-то в этом роде.

Из выхлопной трубы стоявшего впереди танка вылетели сизые колечки дыма, заработал двигатель.

Помывшись, троица направилась к заляпанным грязью автобусам, чтобы прояснить ситуацию. Шоферы в униформе цвета хаки стояли, прислонившись к дверям, или сидели по краям тротуаров — читали газеты, курили, жевали пан.

— Механик! — услышал Лешка предупреждающий голос Варюхина и крикнул обрадованно:

— Даю!

— Намаскар, — приветствовал водителей Раджарам, лично ни к кому не обращаясь. — Куда сегодня направляете свои красные колесницы?

Мотор, стрельнув несколько раз гулко, как пушка, завелся, и танк сразу ожил, задрожал нетерпеливо, наполнился шумом. Взявшись за рычаги, Лешка почувствовал себя увереннее. Через переговорное устройство он слышал, как взволнованно покашливает наверху Варюхин.

Один шофер пожал плечами.

Танк впереди двинулся с места, занося на разворотах широкую корму, вздрагивал на неровностях почвы, стряхивая с себя зеленые ветки маскировки.

— Кто знает. Инспектор велел ехать сюда и ждать дальнейших указаний.

— Ну радуйся, Алексие, христовым угодниче и скорый помощниче! — озорно крикнул Варюхин и спустя секунду скомандовал: — Вперед, механик! Четвертую!

Снова зарядил дождь. Капли застучали по крышам пустых автобусов. Водители поспешили в свои машины и закрыли грязные окна.

Лешка двинул машину рывком, повел по следам гусениц головного танка. На повороте потерял немцев из поля зрения, а когда вновь увидел, показалось, что они совсем близко — приземистые, с плоскими башнями, выкрашенные под цвет древесных лягушек и разрисованные крестами.

Вскоре подъехал двадцать третий автобус, у него дворники без всякого толку мотались по ветровому стеклу, как мокрый маятник. Этот автобус был набит под завязку. Второй этаж занимали стоящие полицейские в униформе, из первого — вывалились мужчины с портфелями и брошюрами.

Немецкие пушки ударили дружно, залпом, так, что зазвенел воздух. Наши ответили вразнобой и не все — берегли снаряды. Справа от Лешки быстро неслись скоростные красавцы БТ, покачивая на ходу заостренными носами; слева и впереди — несколько легких Т-26 с высокими башнями, окруженными полукольцами поручневых антенн.

Они размяли спины, ослабили натянувшиеся в промежности штаны и направились к лачугам. Некоторые, чтобы уберечь кожаные сандалии от грязи, передвигались на цыпочках с задранными пятками, балансируя под раскрытыми зонтиками. Другие, напротив, шлепали по грязи на пятках, пытаясь уберечь подошву, и выискивали взглядом бугорки с травой, камни, обломки кирпичей, чтобы ступить на них и спастись от слякоти.

Немцы участили стрельбу, белые дымные всполохи волнами прокатывались по их боевым порядкам. Мчавшийся перед Лешкой Т-26 дернулся в сторону и закрутился на месте, волоча перебитую гусеницу. Варюхин дважды толкнул Лешку сапогом в плечо — маневрируй по курсу. Карасев бросил машину влево. И вовремя: сбоку брызнула земля, вскинутая тяжелой бронебойной чушкой — снарядом. Лешка, стараясь не частить, вслух считал до девяти, а со словом «десять» повернул вправо. И опять вовремя: новая чушка боднула землю возле самой гусеницы.

Устроенное приезжими представление в грязи скоро собрало толпу. Ветер трепал зонтики, мужчины шли покачиваясь. От более сильного порыва они теряли равновесие. В толпе послышался смех. Кое-кто из детей стал передразнивать смешную походку гостей. А те, перестав бороться с грязью, двинулись, собрав остатки достоинства, к очереди у колонки.

И в немецких линиях появились подбитые танки. Одни горели, другие стояли на месте; наползавшие сзади огибали их, заполняли промежутки в строю. Карасев выбрал себе цель: средний танк Т-III, вырвавшийся вперед. Немец, отчаянный, видно, ехал с открытым люком, и это разозлило Лешку. «Сшибу!» — решил он.

Тот, у кого была самая красивая обувь, сказал, что они партийные работники, доставившие послание от премьер-министра.

БТ содрогнулся от сильного удара, Карасева подкинуло на сиденье. Он инстинктивно сбросил газ, но танк уже и сам остановился, развернувшись бортом к противнику. Внутри танка стало тихо, зато снаружи слышны были звуки, заглушаемые раньше двигателем; треск, скрежет и грохот.

— Премьер-министр шлет свои приветствия и хочет, чтобы вы знали — сегодня состоится большой митинг. Она приглашает на него всех вас.

— Механик, — сдавленным голосом позвал Варюхин. — Леша, живой?

Какая-то женщина поставила ведро под кран. Шум воды заглушил голос мужчины, и он заговорил громче:

— Жив. У меня тут все в порядке.

— Премьер-министр особенно хочет, чтобы ее выслушали такие честные, трудолюбивые люди, как вы. Автобусы бесплатно отвезут вас на митинг.

— Почему встали?

Очередь за водой не проявила интереса к приглашению. Послышался шепот, а потом смех. Партийный работник попробовал еще раз:

— С передачей что-то.

Варюхин помолчал. Потом крикнул:

— Премьер-министр говорит, что она слуга народа и хочет вам помочь. Поэтому ей надо услышать просьбы от вас самих.

— Вылезай вниз. Под танком лежи. Я сейчас.

— Расскажите сами, — выкрикнул кто-то. — Что, вы не видите, в каких условиях мы живем?

Карасев мешком вывалился из люка. Младший лейтенант запалил на корме дымовую шашку, и нырнул под машину. Осмотрелись. По ним не стреляли, лишь несколько случайных снарядов с тугим свистом пролетело вблизи. Немцы вели огонь по тем танкам, которые накатывались на них. Но как их мало было теперь! Большинство БТ и Т-26 стояли на поле, горящие, разбитые, с опущенными стволами пушек, некоторые вовсе без башен, с зияющими дырами в тонкой броне.

— Да! Расскажите, как у нас все здорово! Зачем нам ехать?

Горели и немцы, но у них подбитых машин было гораздо меньше, они, как и раньше, ползли ровным строем в шахматном порядке, не нарушая интервалов.

— Если она слуга народа, пусть приедет сама!

— Пусть ее фотографы нащелкают снимки наших уютных домиков, наших здоровеньких детишек! Покажите их премьер-министру!

Уцелевшие еще советские танки не сворачивали: или не видели экипажи, что осталось их мало, или, ожесточась, не хотели свернуть. Да и не было смысла. Они находились так близко к противнику, что немцы расстреляли бы их при развороте. А машины второго эшелона, отставшие от быстроходных, прошли еще только половину пути. Их было тоже немного: пять грузных КВ и десятка полтора новых Т-34 с мощными пушками и могучей броней. Они спешили, мчались полным ходом, стремясь ударить во фланг противника, но было уже поздно. Легкие танки достигли немецкого строя, исчезли среди вражеских машин, там все сбилось в кучу, клубился дым и взметывались языки пламени.

Снова раздался презрительный смешок и произнесенные шепотом намеки на неприятности, которые могут случиться у партийных работников, мешающих бедным людям набрать воды. Гости отошли посовещаться.

Фланг немецкой линии перестраивался на ходу, разворачиваясь навстречу новой группе советских танков.

Затем главный партийный работник заговорил снова:

Лешка и Варюхин обошли свою машину. Снаряд выбил у нее задний опорный каток, срезал начисто, будто его и не было. Варюхин горестно качал головой: в полевых условиях ничего нельзя было сделать. Поблизости падали снаряды. Стоять на открытом месте было опасно. Лешка за руку оттащил командира к свежей глубокой воронке, спросил:

— Каждому заплатят по пять рупий. И еще дадут чай и закуску. Пожалуйста, постройтесь у автобусов в семь тридцать. В восемь отъезжаем.

— Ну что? Назад, к пехоте пойдем?

— Погоди, подумаю.

— В задницу себе засунь эти пять рупий!

— Гори они синим пламенем!

Немецкие машины, разворачивавшиеся навстречу нашим КВ, повернулись бортами к тому месту, где стоял танк Варюхина. Сидевший в башне Яценко воспользовался этим, ударил из пушки, влепил снаряд прямо в гусеницу. Огонь открыли и из других подбитых БТ. Мишени были отличные, бортовая броня на фашистских танках слабая. Крайние машины вспыхивали одна за другой. Немцы за дымом и пылью не могли определить, кто стреляет по ним, начали бить наугад по многочисленным бронированным коробкам, стоявшим на поле.

Однако после предложения денег оскорбления быстро сошли на нет. Партийные работники разбрелись по поселку с объявлениями.

Центр тяжести боя переместился туда, где сближались с фашистами КВ и Т-34. Два десятка и две сотни машин: казалось — немецкая лавина захлестнет, поглотит советские танки. Немцы вели беглый огонь. Передние КВ заметало землей от частых взрывов. Но они ползли, будто не чувствуя этих комариных укусов. Стреляли изредка, но гулко; выплевывали сгустки огня, и после каждого выстрела очередной фашистский танк окутывался черным дымом или рассыпался, разваливался на части.

Более подвижные Т-34, растянувшись по фронту, брали немцев в полукольцо. Их лобовую броню фашистские пушки тоже не могли пробить, а 76-миллиметровые пушки «тридцатьчетверок» при прямом попадании раскалывали немецкие машины, как пустые орехи.

Старьевщик спросил, может ли взять с собой жену и шестеро детей.

Доселе четкий строй противника начал ломаться, танки растекались вправо и влево, поворачивали назад. «Тридцатьчетверки» настигали их, били в упор.

— Можешь, — сказал организатор, — но пять рупий дадут только тебе. — Потерявший надежду отец понуро пошел прочь, но его остановили, предложив чай и закуски для всей семьи.

— Милые мои! Всыпьте им, всыпьте! — молил Варюхин, прижимая к груди руки. — Братцы, милые! За нас! За всех! Ломай! Бей! Во, молодцы! — вскрикивал он, подпрыгивая. — Эх! Таких бы машин побольше! А то десяток на всю дивизию! Ой-ой! Что же ты борт подставил? Ну, дави его! Дави, братцы, литр разопьем!

— Может, съездим для разнообразия? — сказал Ом. — Все-таки развлечение.

Немцы, совсем поломав строй, отходили, отстреливаясь, к высотам под прикрытие артиллерии, подтянувшейся к месту боя. По советским танкам открыли огонь длинноствольные зенитные пушки, способные пробить толстую броню.

— Ты что, рехнулся? Потеряем рабочий день!

— Ох, не зарывались бы, горячие головы! — беспокоился Варюхин. — Да отстань ты! — отталкивал он Лешку, прижимавшего его к земле. — Это же картина! Ее для кино снимать надо, а ты глянуть не даешь! Видишь, Карась, какие машины? Будь их у нас побольше, разве прошел бы немец через границу?

— Дело того не стоит, — поддержал Ишвара Раджарам. — Пустая трепотня.

Десятка два фашистских танков, отколовшихся от строя, ползли по полю, укрываясь за подбитыми машинами от пушек «тридцатьчетверок», маневрировали, спеша оторваться от преследования. Крайний справа танк, описав полукруг, встал за сгоревшим БТ, ожидая, когда приближавшаяся «тридцатьчетверка» подставит ему борт. Медленно шевелилась, нащупывая цель, пушка.

— Откуда тебе известно? Ты бывал на таких митингах?

— Слева смотри! Слева смотри! — кричал Варюхин своим, будто бы его могли услышать.

— Да. И все они одинаковые. Будь вы безработные, я сказал бы — поезжайте, возьмите пять рупий. Первый раз любопытно посмотреть правительственное шоу. Но терять день шитья или сбора волос? Нет уж, увольте.

Над головой оглушительно лопнул выстрел. Это Яценко, развернув башню, послал снаряд. У немецкого танка подбросило вверх корму.

В семь тридцать у автобусов собралась небольшая очередь, которая не заполнила бы даже одну машину. Стояли не занятые в этот день рабочие, несколько женщин и детей и покалеченные на верфи матхади^[85]. Обсудив положение, партийные работники решили прибегнуть ко второму варианту.

Выстрелить второй раз сержант не успел. Сразу несколько проходивших мимо фашистских машин ударяли из пушек с короткой дистанции и, не остановившись, поползли зигзагами дальше. Лешку хлестнуло по лицу горячим воздухом. Он вскочил вместе с Варюхиным. В броне БТ зияло несколько черных дыр.

Вскоре сержант Кезар, глава полицейских, отдал приказ своим подчиненным спускаться. Дюжина полицейских перекрыла выходы из поселка, остальные последовали за сержантом. Тот намеревался идти медленно и важно, но из-за вязнущих в грязи ботинок скорее скользил и ковылял. Рупор он поднес ко рту, держа его двумя руками, как трубу.

Лешка с разбегу прыгнул на танк, свесился в люк. Пальцы в темноте прикоснулись к чему-то горячему, липкому.

— Внимание! Внимание! Два человека из каждой хижины должны сесть в автобус. Дается всего пять минут — не опаздывайте! Иначе вас арестуют за вторжение на муниципальную собственность!

Бронебойная болванка немецкой пушки попала под срез башни, насквозь прошла через нее, пронзив широкую грудь Яценко. Сержанта с трудом вытащили наверх, положили на корму машины.

Раздались протесты: о каком вторжении можно говорить, если они вовремя платят ренту? Жители отправились на поиски Навалкара, но того не оказалось дома.

Лешка, смахивая ладонью набегавшие слезы, вспомнил, что вчера после бомбежки сержант шутя говорил ему: «Нет, осколком меня не собьешь, меня только целым снарядом повалить можно». А Лешка тогда засмеялся и ответил, что Яценко больно уж много мнит о себе.

— Интересно, премьер-министр знает, что нас принуждают ехать? — спросил Ишвар.

Десять дней в треугольнике Луцк — Ровно — Дубно продолжалось гигантское танковое сражение, десять дней войска 1-й танковой группы генерала фон Клейста, нацеленные на Киев, топтались на месте, упуская время и неся потери. Советские механизированные соединения ослабили удар, задержали противника, но окончательно остановить его не смогли. И не их вина была в этом — они отошли только после того, как потеряли большую часть людей и почти всю технику.

— Она знает только важные вещи, — ответил Раджарам. — Те, которые ее друзья хотят, чтоб она знала.

Немцы, подтянув свежие дивизии, нанесли новый удар в районе Житомира. Их танки быстро двинулись на восток. 11 июля передовые отряды вышли к реке Ирпень всего в пятнадцати километрах западнее Киева. Полчаса езды отделяло их от этого города. Но здесь, встреченные контрударами с фронта и с флангов, немцы вынуждены были остановиться.

Полицейские наблюдали за погрузкой. Автобусы заполнялись медленно. После смытой дождем пыли и грязи они казались особенно красными. Препирания в некоторых хижинах быстро прекращались, когда полицейские поднимали дубинки, чтобы ускорить процесс.

Война докатилась до столицы Украины.

Хозяин обезьян не возражал против поездки, но просил взять и его подопечных.

К этому времени на всем фронте от Балтийского до Черного моря закончилось приграничное сражение. Немцам удалось сломить сопротивление войск, прикрывавших мобилизацию, и прорваться в глубинные районы страны, нарушив тем самым план развертывания соединений Красной Армии. Фактор внезапности, на который рассчитывал Гитлер и его генералы, продолжал действовать.

— Обезьянки будут в восторге — они с удовольствием ездят на работу на поезде, — объяснял мужчина партийному руководителю. — На лишний чай я не рассчитываю. Поделюсь своим.

— Ты что, нормального языка не понимаешь? Никаких обезьян. Здесь не цирк.

КНИГА ВТОРАЯ

Стоя сзади, Раджарам прошептал друзьям:

— Здесь-то как раз цирк.

— Прошу вас, господин, — умолял хозяин обезьян. — Собаку можно оставить одну. Но Лайла и Маджно затоскуют без меня.

В качестве третейского судьи пригласили сержанта Кезара.

— Обезьяны хорошо воспитаны? — спросил тот.

— Господин полицейский, Лайла и Маджно прекрасно воспитаны! Послушные детки. Смотрите, они приветствуют вас. — Хозяин дал знак, и обезьянки одновременно приложили лапки к голове.

Это очень позабавило сержанта Кезара, и он в ответ тоже со смехом отдал честь. Хозяин щелкнул поводком, и обезьянки опустились на колени. Сержант Кезар был в восторге.

— По правде говоря, я не вижу большого греха в присутствии обезьян, — сказал он партийному руководителю.

— Извините, сержант, — сказал руководитель, отводя его в сторону: — Дело в том, что в обезьянах могут увидеть нечто вроде политического комментария, и враги станут нас высмеивать.

— Такое возможно, — согласился сержант Кезар, помахивая рупором. — С другой стороны, это можно считать доказательством власти премьер-министра не только над людьми, но и над животными.

Партийный деятель закатил глаза.

— Тогда возьмите на себя ответственность и изложите свою позицию в письменной форме. И пожалуйста, в трех экземплярах.

— Откровенно говоря, это не в моих полномочиях. — Сержант Кезар подошел к хозяину обезьян и сообщил ему печальные новости.

— Мне очень жаль, но этот митинг очень важен для премьер-министра. Обезьяны не допускаются.

— Как же! Сами увидите! — тихо сказал Раджарам людям в очереди. — На помосте обезьян будет полным полно.

Владелец животных поблагодарил сержанта Кезара за труды. Заперев Лайлу и Маджно в хижине вместе с Тиккой, он с расстроенным видом вернулся к автобусу. К этому времени автобусы были почти полностью укомплектованы, и колонна, готовая к отправке, дожидалась, когда последних упрямцев палками и тычками затолкают в машины.

— Как это нечестно! Глаза б мои не смотрели! — сказал Ишвар. — И что подумает Дина-бай?

— Теперь ничего не поделать, — отозвался Ом. — Сиди и наслаждайся бесплатной поездкой.

— Точно, — согласился Раджарам. — Если уж пришлось ехать, постараемся получить удовольствие. В прошлом году нас возили на грузовиках. Затолкали как овец. В автобусе гораздо удобнее.

— В каждой машине не меньше сотни человек, — сказал Ишвар. — Значит, едет больше двух тысяч. Большой митинг.

— А здесь ведь только наш поселок, — уточнил Раджарам. — Автобусы везут людей из разных мест. Вот увидите, на митинге будет пятнадцать или даже двадцать тысяч человек.



После часа езды автобусы оказались на окраине города. Ом заявил, что проголодался.

— Надеюсь, теперь, когда мы приехали, нам дадут чай и закуску. И пять рупий.

— Ты постоянно хочешь есть, — проговорил Ишвар, маскируя свой голос под высокий женский. — Может, у тебя глисты?

Портные объяснили Раджараму, что пародируют Дину Далал, и все рассмеялись.

Вскоре автобусы покатили по проселочным дорогам. Дождь прекратился. Люди из деревень высыпали на улицы и смотрели на проезжавшую колонну.

— Не могу понять, — сказал Ишвар. — Здесь столько деревень разбросано. Зачем тащить нас? Насколько проще собрать на митинг всех деревенских.

— Думаю, это сложно, — ответил Раджарам. — Придется объездить много деревень, набрать людей — здесь двести, там четыреста. Проще перевезти всех разом из городских трущоб. — Неожиданно он прервал речь, взволнованно на что-то показывая. — Только взгляните! Что за женщина у колодца! Какие у нее изумительные длинные волосы! — Раджарам вздохнул. — Если б я мог ходить по деревням с ножницами и собирать свой урожай. Скоро стал бы богачом.

При приближении колонны к месту назначения движение стало плотнее: другие машины, также заполненные согнанными на митинг участниками, обгоняли их. Иногда водители сознательно прижимались к обочине, пропуская автомобили с флажком, водители которых громко сигналили, донося до всех, что в автомобилях сидят важные птицы.

Автобусы остановились в открытом поле. Пассажиры вышли, и организатор велел всем запомнить номера автобусов, в которых они будут возвращаться домой. Потом показал, где надо находиться во время митинга, проинструктировал насчет аплодисментов.

— Следите за важными людьми на сцене. Если они захлопают, хлопайте и вы.

— А как насчет денег?

— Получите после митинга. Знаем мы ваши фокусы. Денежки получите — только вас и видели.

— Пошевеливайтесь! Пошевеливайтесь! — покрикивал распорядитель на новичков и шлепком по спине направлял их в нужную сторону.

— Не толкайся! — огрызнулся Ом, смахивая с себя его руку.

— Не горячись, Ом, — осадил его Ишвар.

Бамбуковые шесты и ограды делили поле на несколько секций; основная располагалась в дальнем конце, где стоял под навесом помост высотой футов в тридцать. Пространство перед ним предназначалось для известных людей, там стояли стулья, и шел спор, кого на какой стул сажать. Стулья были трех типов: обитые, с подлокотниками — для особых, выдающихся вип-персон; обитые, но без подлокотников — для не столь важных вип-персон; металлические, складные — просто для знаменитых людей. Гости спорили с распорядителями, требуя лучшее место.

— Постарайтесь встать ближе к краю, у палатки, — сказал Раджарам. — Наверняка, именно здесь будут раздавать чай и закуски. — Но волонтеры, обмотанные трехцветными поясами, направили их в соседнюю секцию.

— Ух ты, только взгляните на это! — восхищенно произнес Ом, указывая на восьмидесятифутовую картонную фигуру премьер-министра справа от помоста. Фигура простирала руки, словно хотела обнять всю аудиторию. Позади головы подвесили карту страны — потертый нимб.

— А эта арка из цветов! — восхитился Ишвар. — Прямо радугой окружает сцену. Красиво, правда? Даже сюда доносится аромат.

— Я ведь говорил, что вам понравится, — сказал Раджарам. — Первый раз всегда нравится.

Все трое удобно устроились на земле и осмотрелись, разглядывая лица соседей. Люди смеялись и качали головами. Звукооператор поднялся на сцену, проверил микрофоны, из репродукторов донесся треск. Аудитория замерла в ожидании, но эта тишина не длилась долго. Автобусы тысячами извергали из себя пассажиров. Солнце уже жарило вовсю, но Ишвар радовался, что, по крайней мере, не льет дождь.

Спустя два часа все секции были заняты, поле заполнено, а первые жертвы палящего солнца отнесены в живительную тень ближайших деревьев. Люди выражали сомнение в мудрости тех, кто затеял митинг в самое жаркое время дня. Организатор объяснил, что выбора не было: личный астролог премьер-министра изучил движение небесных светил и назначил подходящий час.

Восемнадцать важных персон расселись на сцене. Ровно в полдень в небе послышался рокот, и двадцать пять тысяч человек запрокинули головы. Вертолет, трижды облетев поле, стал садиться позади помоста.

Через несколько минут премьер-министр в белом сари вышла на сцену в сопровождении мужчины в белой рубашке и шапочке Ганди^[86]. Те восемнадцать, что были на сцене, поочередно подходили к премьер-министру, надевали гирлянды, кланялись, прикасались к ее ступням. Один сановник переплюнул всех, распростершись у ее ног. Он сказал, что не поднимется, пока его не простят.

Премьер-министр была озадачена, но этого никто не заметил за восемнадцатью гирляндами, закрывшими ее лицо. Помощник напомнил ей о небольшой провинности сановника.

— Госпожа, он раскаивается и искренне молит о прощении.

Включенные микрофоны доносили до измученных солнцем людей смысл забавной буффонады на сцене.

— Хорошо, — нетерпеливо произнесла премьер-министр. — А теперь встаньте и не стройте из себя дурака. — Прощенный мужчины вскочил на ноги прыжком, который бы сделал честь гимнасту после кульбита.

— Теперь поняли? — сказал Раджарам. — Я ведь говорил, что этот день мы проведем в цирке среди клоунов, обезьян, акробатов и всего остального.

Когда поток фальшивой лести подошел к концу, премьер-министр стала бросать в толпу одну за другой гирлянды. Вип-персоны и просто известные люди пришли в восторг от этого величественного жеста.

— Ее отец, когда был премьер-министром, тоже так поступал, — сказал Ишвар.

— Да, — согласился Раджарам. — Я однажды сам это видел. Только отец выглядел скромнее.

— А она словно мусор раскидывает, — сказал Ом.

Раджарам рассмеялся:

— Такая уж у политиков работа.

Приветственную речь произнес член парламента местного округа, он поблагодарил премьер-министра за оказанную бедному, ничем не выдающемуся месту честь принимать такую особу.

— Наша аудитория не велика, — сказал он, обводя руками насильно привезенную толпу из двадцати пяти тысяч человек. — Но она дружелюбна, благодарна и горячо любит премьер-министра, так много сделавшей для того, чтоб наша жизнь стала лучше. Мы обычные люди из простых деревень. Но мы понимаем, на чьей стороне истина, и пришли сюда, чтобы слушать нашего вождя…

Ишвар закатал рукава, расстегнул две пуговицы и подул на разгоряченное тело.

— Интересно, сколько это будет тянуться?

— Два, три, четыре часа — кто знает, сколько заготовлено речей, — сказал Раджарам.

… — и знайте, вы, журналисты, которые завтра поместят свои материалы в газетах. Особенно иностранные журналисты. Безответственные статьи могут принести большой вред. Много лжи написано о чрезвычайном положении, которое, на самом деле, объявили в интересах народа. Обратите внимание: где бы ни выступала премьер-министр, народ приходит издалека, чтобы увидеть и послушать ее. Такое случается, только когда лидер нации по-настоящему велик.

Раджарам вытащил монету и стал играть с Омом в игру «орел или решка». Люди вокруг знакомились, болтали, обсуждали сезон дождей. Дети придумывали разные игры и рисовали картинки на песке. Некоторые спали. Одна мать, вытянув обтянутые сари ноги, положила ребенка между бедрами и, тихо напевая, занималась с ним гимнастикой — разводила и сводила ручки, поднимала и опускала крошечные ножки.

Охранники и волонтеры обходили ряды, следя за порядком. Они не мешали людям развлекаться, если это не бросалось в глаза. Запрещалось только вставать и уходить с митинга. Тем более что речь оратора была своего рода «разминкой».

… — и однако есть люди, которые говорят, что она должна уйти с поста, что власть ее не легитимна! Кто они, эти люди, распространяющие такую ложь? Братья и сестры, эти баловни судьбы живут в больших городах и наслаждаются благами, которые мы с вами даже вообразить не можем. Им не по душе реформы премьер-министра, потому что в этом случае они могут лишиться своих неправедно обретенных привилегий. Но в деревнях, где проживают семьдесят процентов наших граждан, все поддерживают нашего дорогого премьер-министра.

К концу речи докладчик махнул рукой кому-то, кто стоял с пультом у края сцены. Уже через несколько секунд вспыхнули разноцветные лампочки, скрытые в цветочном обрамлении. Они горели так ярко, что чуть ли не затмевали солнце. На толпу это произвело большое впечатление. Адресованные оратору жидкие принудительные аплодисменты при виде этого зрелища переросли в настоящую овацию.

Разноцветные огни еще слепили глаза, когда в небе послышался шум вертолета — он жужжал где-то за сценой. Из люка раскачивающейся машины выпал сверток. Когда он раскрылся, из него посыпались лепестки роз!

Толпа восторженно заревела, но пилот не рассчитал время. Лепестки упали на траву за сценой, а не осыпали, как было задумано, премьер-министра и прочих знаменитостей. Пастух, пасший на лугу коз, возблагодарил небеса за такую честь и поспешил домой, чтобы рассказать родным о чуде.

Второй сверток, предназначенный для высоких гостей, сидящих перед сценой, упал куда надо, но не раскрылся. Кто-то пострадал, и его унесли на носилках. К тому времени, когда в дело пошел третий сверток, пилот наконец овладел техникой пуска, и лепестки осыпали зрителей. Ветерок щедро развеял их над толпой. У детей появилась забава — они ловили лепестки.

На сцене еще некоторое время продолжались поклоны и расшаркивания, а потом премьер-министр подошла к микрофонам. Придерживая одной рукой сари, она заговорила. Каждая сказанная ею фраза тонула в бурных аплодисментах. Аплодировали сановники на сцене, вип-персоны перед сценой и особенно сознательные люди в толпе. Была опасность, что ей вообще не дадут говорить. Тогда премьер-министр отступила от микрофона и что-то шепнула помощнику, тот передал ее слова дальше. Эффект был мгновенный. Теперь аплодисменты стали реже и разумнее распределяться по ходу речи.

Поправив белое сари, сползавшее с ее головы, она продолжила:

— В чрезвычайном положении нет ничего страшного. Это необходимая мера, чтобы обуздать силы зла. Простым людям будет только лучше. Бояться надо жуликам, контрабандистам, спекулянтам, их мы посадим за решетку. И мы победим вопреки подлому заговору мятежников, поднявших головы, когда я выступила с программой, защищающей простых тружеников — мужчин и женщин. Мятежников поддерживают иностранные силы, которые не хотят видеть нашу страну процветающей.

Раджарам вытащил колоду карт и, к восхищению Ома, стал их тасовать.

— А ты неплохо подготовился, — сказал Ом.

— А ты как думал. Похоже, этому конца не будет. Сыграем? — спросил он у Ишвара, вовлекая его в игру. Люди вокруг оживились, радуясь развлечению. Придвинувшись ближе, они окружили троицу, внимательно следя за игрой.

… — но, тем не менее, мы полны решимости покончить с этими разрушительными силами. Правительство продолжит борьбу до тех пор, пока демократия не будет спасена.

Ом перестал аплодировать под предлогом, что у него заболели руки. Он пошел было с одной карты, но тут кто-то рядом шепнул «зря», и Ом, осознав свою ошибку, поменял карту и пошел с другой, в то время как со сцены оглашалась «Программа двадцати пунктов»^[87].

— Мы хотим, чтобы у всех людей был дом. Чтобы всем хватало еды, и никто не оставался голодным. Ткани — по твердым ценам. Школы — для детей, больницы — для больных. Контроль над рождаемостью, доступные противозачаточные средства для всех. Правительство больше не допустит, чтобы люди бездумно размножались, расходуя средства, принадлежащие всему народу. Мы обещаем изгнать нищету из наших городов, поселков и деревень.

Карточная игра становилась все более жаркой. Ом играл с азартом, сопровождая каждый ход веселым припевом: «Тан-тан-тана-нана!»

— И это все, на что ты способен? — подзадоривал его Раджарам. — Такой шум по мелочам! А что ты на это скажешь?

— Ой-ой! Вы про меня забыли, — сказал Ишвар и бросил поверх карт козыря, заставив двух остальных игроков застонать. Зрители дружно приветствовали такой поворот событий.

Вскоре, заслышав шум, к ним подошел охранник.

— Чем это вы тут занимаетесь? Имейте уважение к премьер-министру. — Если они не прекратят игру и не станут внимательно слушать речь, пригрозил охранник, их лишат денег и закуски. Карты он приказал убрать.

… — новые полицейские отряды быстрого реагирования станут пресекать контрабанду золота, раскрывать случаи коррупции и подпольных доходов и наказывать лиц, уклоняющихся от уплаты налогов. Верьте — правительство справится с этой задачей. Вам надо всего лишь нам верить и поддерживать «чрезвычайное положение». Если мы хотим возродить нацию, необходимо в первую очередь одно — дисциплина. Дисциплина во всем. Отбросьте предрассудки, не верьте гороскопам и святошам, верьте только в себя и труд. Если вы любите свою страну, избегайте слухов и сплетен. Главное — исполняйте свой долг! К этому я призываю вас, братья и сестры! Слава Индии!

Все восемнадцать человек на сцене поднялись как один, поздравляя премьер-министра с вдохновенной речью. Каждый, теперь уже по второму разу, лебезил и льстил. Наконец партийный чиновник, официально поздравивший премьер-министра, направился к микрофону, притворно и глупо ухмыляясь.

— Только не это! — воскликнул Ом. — Еще одна речь? Лучше бы дали чего-нибудь пожевать.

Когда у выступавшего иссяк запас выражений признательности и банальных похвал, он драматическим жестом указал на небо вдали.

— Смотрите! Там в облаках! Нам посылают благословение!

Все задрали головы и крутили ими в поисках источника такого приступа восторга. Но никакого вертолета на этот раз не было. Правда, на горизонте к полю приближался огромный воздушный шар. Его оранжево-бело-зеленый купол плыл по чистому, голубому небу в очаровании безмолвия. Приближаясь, он стал снижаться, и теперь люди с острым зрением могли разглядеть в подвешенной корзине за темными очками лицо пилота. Он помахал всем рукой в белой перчатке.

— Сегодня нас дважды благословили на нашем собрании, — пропел чиновник в микрофон. — Сначала премьер-министр на сцене, а теперь ее сын в небе над нами. Чего еще можно желать?

Тем временем сын в небе стал бросать вниз листовки. Из любви к театральности он сначала бросил одну листовку, чтобы заинтриговать аудиторию. Все взоры сосредоточились на ней — она, лениво кружась, опускалась на землю. За ней отправились еще две листовки, а потом пилот стал бросать их пригоршнями.

— Да, братья и сестры, на сцене Мать Индия, а Сын Индии озаряет нас с неба! Славное настоящее с нами, здесь, а наше сверкающее будущее над нами — оно ждет, чтобы спуститься и наполнить светом нашу жизнь. Мы самый счастливый народ на свете!

Первые несколько листовок с портретом премьер-министра и «Программой двадцати пунктов» коснулись земли. Это стало для детей новой забавой — они носились за падающими листками, соревнуясь, кто ухватит больше. А воздушный шар тем временем освободил воздушное пространство для вертолета, который готовился к последней акции.

На этот раз вертолет летел гораздо ниже, чем раньше. Риск окупался точностью: теперь розовые лепестки покрыли всю сцену. Но восьмидесятифутовый картон с изображением премьер-министра закачался от движения лопастей вертолета. Люди в страхе закричали. Фигура с обнимающими весь мир руками заскрипела, веревки натянулись. Охранники отчаянно махали пилоту вертолета, изо всех сил стараясь удержать веревки. Но противостоять сильному вихрю было невозможно. Фигура медленно валилась лицом вниз. Люди, находившиеся вблизи щита, в страхе бежали.

— Никому не хочется оказаться в объятиях премьер-министра, — сказал Раджарам.

— Зато она старается подмять под себя всех, — прибавил Ом.

— Стыда у тебя нет, — осадил его дядя.

Они заторопились в буфет, где уже выстроилась огромная очередь; охранники следили за порядком. Из-за нехватки чашек очередь двигалась медленно. Закуски — одна пакота^[88] на человека — закончились. Чай тоже подходил к концу, теперь наливали только полчашки. «Чая не меньше — он просто стал крепче», — оправдывались буфетчики, которых обвиняли в жадности.

Очередь медленно ползла вперед, а тем временем к полю с ревом сирен подкатили машины скорой помощи, чтобы забрать пострадавших после падения восьмидесятифутовой фигуры премьер-министра. Простояв час в очереди, Ишвар, Ом и Раджарам все еще находились в ее конце, и тут объявили, что чай закончился. Одновременно поступило известие, что автобусы отправляются через десять минут. Из страха остаться неведомо где, все бросились из очереди к своим автобусам. При посадке каждому вручили четыре рупии.

— Почему только четыре? — спросил Ишвар. — Нам обещали пять.

— Одна рупия за автобус, чай и еду.

— Ни чая, ни еды нам не дали, — гневно сказал Ом. — И поездку обещали бесплатную.

— Вот как! Хочешь ездить бесплатно на автобусе. У тебя что, отец Дивали?

Ом напрягся.

— Предупреждаю — не смей говорить о моем отце.

Ишвар и Раджарам еле уговорили юношу сесть в автобус. Билетер расхохотался: «Надо же, выглядит, как букашка, а рычит, как тигр».

Всю дорогу они, усталые и умирающие от жажды, хмуро молчали.

— День потерян, — сказал Ишвар — Могли бы за это время шесть платьев сшить. Тридцать рупий коту под хвост.

— А сколько волос я собрал бы за день!

— Может, заехать сегодня к Дина-бай, — подумал вслух Ишвар. — Объяснить, в чем дело. И обещать, что завтра мы будем вовремя.

Спустя два часа автобус остановился в незнакомом месте. Шофер велел всем выходить. Сказал, что у него такая инструкция. Из предосторожности он заперся в своей кабинке.

Жители поселка колотили в дверь, плевали на нее, пинали ногами.

— Хулиганье! — кричал шофер. — Портите общественную собственность

Напоследок пассажиры еще несколько раз от души пнули автобус и пошли кто куда. Ишвар и Ом не представляли, где находятся, но Раджарам знал дорогу. В небе загрохотало, и снова полил дождь. В дороге они провели около часа. В свою трущобу они попали уже вечером.

— Надо по-быстрому перекусить, — сказал Ишвар. — А потом я съезжу к Дина-бай и ее успокою.

Не успел он накачать примус и зажечь спичку, как темноту разорвал жуткий крик — такой не мог принадлежать ни человеку, ни зверю. Портные схватили фонарь и побежали вместе с Раджарамом на этот крик — к дому хозяина обезьян.

Тот позади хижины пытался задушить своего пса. Тикка лежал на боку с выпученными глазами — хозяин прижал его к земле коленями. Пес сучил лапами в поисках опоры, которая помогла бы ему избавиться от необъяснимого удушья.

Но пальцы хозяина сжимались все сильнее. Его безумные вопли смешивались с жалобным воем Тикки. Эта ужасная гармония человеческого и животного страдания разрывала мрак.

Ишвару и Раджараму удалось разжать пальцы мужчины. Тикка с трудом встал на ноги. Он не убегал, преданно стоял рядом, откашливался и тер лапами морду. Хозяин обезьян пытался добраться до него снова, но ему помешали.

— Успокойся, — сказал Раджарам. — Скажи, что случилось.

— Лайла и Маджно, — плакал мужчина и, не силах ничего объяснить, только показывал на хижину. Он пытался приманить собаку, причмокивая, как при поцелуе.

— Тикка, Тикка, иди ко мне, Тикка.

Ища примирения, пес доверчиво приблизился. Хозяин грубо пнул Тикку в живот, раньше чем того успели оттащить. С поднятыми фонарями люди вошли в хижину и огляделись.

Дрожащий свет упал на стены, затем на пол. В углу лежали трупы обезьянок. Длинные бурые хвосты Лайлы и Маджно, обычно находящиеся в движении, теперь как-то странно съежились и казались на земляном полу потертыми веревками. Одно тельце было частично выедено, из него вывалились темно-коричневые тонкие кишки.

— Ну и дела! — проговорил Ишвар, прикрывая рукой рот. — Какая трагедия!

— Дайте взглянуть, — сказал кто-то, стараясь протиснуться сквозь толпу.

Это была старая женщина, поделившаяся с Омом водой в первый день, когда колонка не работала. Игрок на фисгармонии просил, чтобы ее поскорее пропустили: старуха умела гадать по внутренностям так же свободно, как свами читает «Бхагавад-гиту».

Люди расступились, и старуха вошла в хижину. Она попросила поднести ближе фонарь. Слегка подтолкнула тельце обезьянки ногой, чтобы лучше рассмотреть внутренности. Наклонившись, она пошевелила их прутиком.

— Потеря обезьян — не худшая потеря в его жизни, — сказала старуха. — И убийство, которое он совершит, будет пострашнее убийства собаки.

— Но ведь пса, — начал Раджарам, — мы спасли его…

— Убийство собаки — не самое страшное его убийство, — мрачно и уверенно произнесла старуха и покинула хижину. Люди пожимали плечами, решив, что старая женщина, несмотря на ее твердую убежденность, была, как и все, сбита с толку и расстроенна случившемся.

— Я убью его, — причитал хозяин. — Нет больше моих малышек! Я убью этого бесстыжего пса!

Кто-то увел Тикку от греха подальше, другие пытались образумить мужчину.

— Не забывай, собака животное. А когда животные голодные, им надо есть. Что толку его убивать! Сам виноват, что запер их вместе.

— Они всегда играли как родные, — плакал хозяин зверей. — Мои родные дети. И вот случилось такое. Я убью его.

Ишвар и Раджарам увели хозяина обезьян подальше от хижины. Легче утешать, когда рядом нет маленьких окровавленных тушек. Войдя к Раджараму, они тут же вышли обратно. Разбросанные по комнате связки волос походили на ужасные мохнатые трупики, что вряд ли мог вынести несчастный хозяин обезьян. Поэтому они пошли к портным и налили ему воды. Держа в руке стакан, он постанывал, дрожал всем телом, что-то бормотал про себя.

Ишвар решил, что о поездке к Дине-бай думать слишком поздно.

— Ну и денек выдался, — шепнул он Ому. — Завтра все ей объясним.

Портные сидели с хозяином обезьян до полуночи, предоставив ему возможность изливать свою скорбь сколь угодно долго. Договорились похоронить Лайлу и Маджно, и просили его простить собаку. Раджарам поднял вопрос заработка.

— Скажи, сколько времени тебе потребуется для выучки новых обезьян?

— Эти обезьянки были моими друзьями, моими детьми! Не хочу даже думать об их замене!

Некоторое время хозяин обезьян молчал, затем неожиданно сам заговорил о работе:

— У меня, знаете ли, есть и другие таланты. Я гимнаст, могу ходить по проволоке, жонглировать, балансировать. Может, и создам новый номер с обезьянами. Поживем — увидим. Сначала я должен пережить траур.

Дина выразила недовольство, когда Манек вернулся поздно из университета. «И это в первый день, — подумала она. — Никто теперь не соблюдает пунктуальность. Возможно, миссис Гупта права, когда говорит, что «чрезвычайное положение» пойдет на пользу: люди научатся уважать время».

— Твой чай был готов уже час назад, — сказала она, наполняя чашку и намазывая маслом кусок хлеба «Британия»^[89]. — Что тебя задержало?

— Простите, тетя. Долго ждал автобуса. Утром я даже опоздал на занятия. Все жаловались, что автобусы практически пропали с дороги.

— Люди всегда жалуются.

— Портные… Они уже закончили работу?

— Портные вообще не пришли.

— А что случилось?

— Если б знала, не волновалась бы! Опаздывать — норма для них, но чтоб не являться целый день — такого еще не было.

Манек быстро расправился с чаем и пошел в свою комнату. Сбросив туфли, он понюхал носки — есть легкий запах — и надел тапки. Оставались еще не распакованные коробки. Можно как раз этим заняться. Одежду, полотенца, зубную пасту, мыло он убрал в шкаф. От одной полки приятно пахло. Он глубоко вдохнул запах, напомнивший о тете Дине. Какая она красивая — прекрасные волосы, доброе лицо!

Разобрав вещи, Манек не знал, чем еще заняться. Взгляд его упал на свисавший со шкафа зонтик. Раскрыв его, он поразился красоте пагоды, и мысленно представил тетю Дину, идущую с зонтиком по улице. Как женщины в сцене скачек в фильме «Моя прекрасная леди». Тетя Дина выглядела намного моложе матери, хотя та писала, что они одногодки — обеим сорок два года. И еще, что у подруги тяжелая жизнь, ее преследуют несчастья, муж умер молодым, поэтому Манеку следует быть с ней добрым, даже если у нее испортился характер.

«Тяжелая жизнь объясняла поведение тети Дины», — подумал он. Когда она говорила, голос не был молодым, чувствовалось, что его владелицу изрядно потрепала жизнь. Слова тоже были резкими — так мог говорить усталый, недоверчивый человек. Манеку хотелось ее развеселить, заставить хоть иногда смеяться.

Маленькая комната действовала ему на нервы. Она навевала тоску, а впереди еще долгий академический год! Манек взял в руки книгу, полистал и отбросил на стол. Может, помогут шахматы. Расставив фигуры, он машинально сделал несколько ходов. Но пластиковые фигурки сегодня не радовали его. Манек запихнул их обратно в коробку с задвигающейся крышкой, и они сменили заточение в клетках на мрачную тюрьму.

Но он-то, по крайней мере, покинул свою тюрьму, навсегда расставшись с проклятым общежитием. Жаль только, что не смог попрощаться с Авинашем, чья комната по-прежнему оставалась запертой и тихой. Наверно, все еще прячется у родителей — было бы глупостью возвращаться в общагу, когда в университете царит дух «чрезвычайного положения» и продолжают пропадать люди.

Манек вспоминал дни, когда завязалась их дружба. «Шахматы — моя жизнь», — сказал однажды Авинаш. Сейчас ему грозил неминуемый шах. Укрылся ли он вовремя, поставил ли на страже три пешки и ладью? Тетя Дина тоже играет против портных, делая ходы из гостиной в заднюю комнату. И отец, принявший вызов конкурентов, которые не соблюдают правила игры и играют шахматными фигурами в шашки.

С приближением вечера в комнате стало темнее, но Манек не торопился включать свет. Его причудливые мысли о шахматах неожиданно обрели в сумерках мрачное, унылое направление. Все находилось под угрозой, и разобраться в этом невозможно. Велась безжалостная игра. Побоище на доске жизни оставляло за собой израненных людей. У отца Авинаша был туберкулез; его трем сестрам требовалось приданое; тетя Дина храбро старалась выжить после постигших ее несчастий; мать притворялась, что сломленный, с разбитым сердцем отец вновь обретет силу, будет улыбаться, а их сын через год вернется к ним, станет в подвале разливать по бутылкам «Кохлах-колу», и их жизнь снова наполнится надеждой и счастьем, как было раньше, когда Манека еще не послали в частную школу. Но мечтать можно только в детстве — прошлое никогда не вернется. Видимо, жизнь безнадежная штука, и никому не несет ничего, кроме горя…

Он с такой силой захлопнул шахматную доску, что движение воздуха коснулось его лица. Там, где текли слезы, стало холодно. Манек утер глаза и, словно надувая мехи, вновь хлопнул крышками шахматной доски, а потом обмахнулся ей, как веером.

Приглашение тети Дины к обеду прозвучало как освобождение из тюрьмы. Манек подошел к обеденному столу и нерешительно топтался рядом, пока ему не указали его место.

— Ты не простыл? — спросила Дина. — У тебя слезятся глаза.