Не закончив упаковывать деньги, он сдвинул их на край стола и принялся писать письмо.

В дверь постучали. Прежде чем открыть, Дильнаваз бросилась в спальню, принесла простыню и набросила ее на кучу денег. Но это оказался всего лишь Сохраб.

– Слава богу, – сказала Дильнаваз и сняла простыню.

– Ничего себе! – воскликнул Сохраб при виде такого богатства и расхохотался. – Папа что, ограбил собственный банк?

Густад повернулся к Дильнаваз, лицо у него было мрачным, как небо перед грозой.

– Немедленно скажи своему сыну, что я не в настроении выслушивать его бессмысленные шуточки.

Она знала: когда он говорит таким напряженным низким голосом, словно ему сдавили горло, это не пустая угроза, и взглядом предупредила Сохраба.

– Это деньги дяди майора, но мы отсылаем их обратно, – объяснила она, передавая сыну письмо от майора и ответ Густада. – Это слишком рискованно для папы.

Сохраб прочел и сказал:

– Анаграмма. Какое ребячество.

Дильнаваз этого слова не знала.

– Анаграмма? – вопросительно повторила она.

– Берешь какое-то имя, переставляешь буквы и получаешь другое имя. Мира Обили – это анаграмма фамилии Билимория. – Густад сделал вид, что не слушает, однако мысленно проверил перестановку букв. Сохраб провел пальцем по денежным пачкам и повертел письма. – Дядя Джимми говорит, что это правительственные деньги, да? Так давайте потратим их на то, что правительству полагалось бы делать. Разве не здорово будет отремонтировать в здешней округе канализацию, всем поставить водяные баки, починить…

Без предупреждения Густад вскочил со стула и замахнулся, чтобы влепить сыну пощечину. Сохрабу удалось парировать удар.

– Бесстыжий! Говорит как обезумевшая бешеная собака! И это мой сын!

Ошарашенный и шокированный, Сохраб повернулся к матери.

– Что с ним происходит в последнее время? Я только пошутил!

– Ты знаешь, что происходит, – тихо ответила Дильнаваз и сделала предупреждающий жест, поскольку сын хотел сказать что-то еще. Дрожа от возмущения, он вышел из комнаты.

Густад продолжил упаковывать деньги, как будто ничего не произошло, но долго притворяться не мог.

– Так измениться! Его невозможно узнать. – Беспокойство из-за странной посылки и огорчение из-за неподобающей просьбы Джимми наложились на другую, более глубокую печаль, вызванную неуважительным и неблагодарным поведением сына. – Кто бы мог подумать, что он станет таким? – Он резко дернул шпагат, и тот лопнул. Дильнаваз терпеливо связала разорванные концы. – Каждый год во время экзаменов мы на рассвете давали ему семь миндальных орехов. – Он подпитывал свою обиду воспоминаниями. – Я ходил на работу в рваных туфлях, чтобы покупать ему эти орехи, чтобы у него лучше работали мозги. Мы платили по двести рупий за килограмм. И все впустую. Все псу под хвост. – Она пальцем придерживала переплетенные кончики шпагата, пока он завязывал узелки. – Запомни, – сказал он громко, чтобы услышал Сохраб в соседней комнате, – однажды я дал ему пинка, чтобы спасти его жизнь, могу дать еще. На сей раз чтобы выкинуть его из дома! Из моей жизни!

Она едва успела выдернуть палец из-под чуть не стянувшегося на нем узла. О господи, мысленно взмолилась она, прошу тебя, не допусти! Пожалуйста, не позволяй ему так говорить! Лаймовый сок подействует, я знаю. Должен подействовать, иначе – что будет?..

– Сегодня уже поздно идти обратно на Чор-базар, – сказала она. – Может, сходишь в следующую пятницу?

Он принял смену темы.

– Нет, не надо идти на Чор-базар, – ответил он и объяснил ей другой способ связи. Но Гулям Мохаммед сказал, что уезжает из Бомбея на неделю. А пока они решили спрятать деньги в кухне, в угольной нише, под чулавати[144].

V

Дариуш вернулся с крикетной тренировки как раз перед обедом, москиты тоже. Густад велел ему входить быстрее и закрыть дверь, пока это стихийное бедствие не заполонило всю квартиру. Дариуш шлепнул на пол связку газет, которую, по его словам, ему дали во дворе.

– Кто дал? Откуда ты взял все эти газеты? – спросил Густад, направо и налево отмахиваясь от москитов.

– Жасмин. Это она мне их дала, – промямлил мальчик.

– Кто? Говори громче, я не слышу!

Дариуш опасливо повторил имя, и Густад рассвирепел.

– Я запретил тебе разговаривать с дочкой идиота-собачника. Что было в голове у этой толстой падайри[145], когда она выносила тебе газеты из своего дома? Если он снова придет жаловаться, даже твоей матери не удастся избавить тебя от страшного наказания, уж я постараюсь! – Тут все внимание Густада переключилось на москитов, и он предложил Дильнаваз сшить москитные сетки для всех кроватей. А он сколотит рамы, с которых те будут свисать как пологи. – Когда я был маленьким, отец возил всю семью на отдых в Матеран, и там все кровати в отеле имели москитные сетки. Это было чудесно – ни одного укуса за всю ночь. Никогда в жизни я не спал так безмятежно. И в обеденное время никто тебе не докучал. Хозяин ставил, бывало, блюдо… – Он оборвал себя на полуслове, взбудораженный воспоминанием. – Ну конечно! Вот что нужно! Быстро неси большое блюдо. Самое большое, какое у нас есть.

– Зачем? – удивилась Дильнаваз.

– Неси, я покажу.

Она быстро сбегала в кухню.

– Это серебряное немецкое тали[146] годится? Оно самое большое.

– Идеально, – сказал Густад, расчищая место на столе, ставя мелкий круглый поднос под лампу и наливая в него воду. Когда поверхность воды успокоилась и стала неподвижной, отражение лампы в ней тоже застыло и призывно-ярко засверкало в середине подноса. Потом в воду начали падать москиты. Один за другим они отлетали от настоящей лампы и тонули в самоубийственной попытке добраться до иллюзорной, водяной. Почему-то она была для них притягательней той, что свисала с потолка.

Густад довольно потер руки.

– Видишь? Так делал хозяин отеля в Матеране!

Даже Дильнаваз радовалась, наблюдая победу над злобными маленькими насекомыми.

– Вот теперь можно спокойно поесть, – сказал Густад. – Пусть слетаются. Сколько угодно. Воды у нас для всех них хватит. – Поверхность воды в блюде уже была сплошь покрыта копошившимися крапинками. Он слил воду с подноса в раковину, снова наполнил его и приготовился к трапезе.

Но Сохраб отказался выходить из задней комнаты и садиться за стол. Дильнаваз умоляла его не усугублять ситуацию, а когда она сообщила Густаду, что Сохраб отказывается обедать, он лишь пожал плечами и ответил:

– Мне-то что?

Они принялись за обед без Сохраба. Москиты продолжали нырять, некоторые делали это так стремительно, что вокруг них вскипали крохотные фонтанчики. Впервые за последние недели обед прошел без того, чтобы хотя бы один москит упал кому-нибудь в тарелку.

* * *

Два дня спустя, пока Густад был на работе, Сохраб собрал свои немногочисленные вещички и ушел. Матери он сообщил, что договорился кое с кем из однокурсников пожить пока у них.

Дильнаваз была категорически против, говорила, что это невозможно, что его дом здесь, даже плакала.

– Отец хочет для тебя только лучшего, просто сейчас он очень расстроен. Не можешь же ты уйти из дома только из-за этого.

– Я сыт по горло его угрозами и всем прочим. Я не маленький мальчик, которого ему можно бить и наказывать. – Он пообещал, что будет навещать ее раз в неделю. Увидев, что переубедить его не удастся, она лишь спросила, надолго ли он уходит. – Это будет зависеть от папы, – ответил он.

Вечером она рассказала Густаду, что случилось. Скрыв боль и разочарование, он лишь небрежно повторил то, что сказал двумя днями раньше:

– Мне-то что?

Глава девятая

I

Всю следующую неделю, каждое утро, пока он возносил молитвы, две тревожные мысли кружили и вихрились у него в голове, словно опавшие листья, подхватываемые ветром: изнуряющая Рошан диарея и опасный пакет, спрятанный в закопченной кухонной нише. Была еще и третья, но он притворялся, будто ее не существовало.

На сей раз таблетки оказались бессильны, ни энтеровиоформ, ни более сильнодействующий сульфагуанидин не помогли. «Почему? Моя бедная девочка который уж день пропускает школу. А Джимми! Последний человек, о котором я мог бы подумать, что он втянет меня в нечто криминальное». Дул сильный ветер. Густад поглубже надвинул свою молельную шапочку. После короткого ночного дождя, добродушного предвестника приближающегося муссона, листья на розовом кусте были зелеными и свежими. Он не уставал удивляться выносливости своей розы, тому, как она год за годом стойко выживала на крохотном пыльном клочке земли, несмотря на решетки автомобильных радиаторов, мявших и ломавших ее стебли, и на детей, бессмысленно обрывавших цветки.

Он склонился, чтобы убрать пустую пачку из-под сигарет «Чарминар», запутавшуюся в ветвях, и услышал, что подъезжает машина. Даже не обернувшись, он узнал «короля дорог». Служебный долг призывал инспектора Бамджи к исполнению своих полицейских обязанностей в любое время суток. Иногда, зачитавшись допоздна, Густад слышал урчание мотора его машины и улыбался, представляя себе Соли Бамджи, с лупой выискивающего улики. Соли давно прозвали Шерлоком Бамджи. Однажды, когда в окру́ге произошло особо чудовищное убийство и кто-то из соседей спросил Бамджи, как полиции удалось раскрыть дело, он, не задумываясь, ответил: «Элементарно, друг мой».

Прозвище немедленно прилипло к нему. Все знали, что Соли – не частный детектив и не курит трубку, и что он – в отличие от прототипа, всегда отличавшегося изяществом слога и отличной дикцией, – обожает цветистую речь и крепкое словцо, но он был рослым и худощавым, с изможденным лицом и высоким лбом, и всего этого оказалось достаточно, чтобы шутливое прозвище пристало к нему навсегда.

Бамджи посигналил и притормозил.

– Привет, командир! Надеюсь, ты помолился и за меня?

– Конечно, – ответил Густад. – Вижу, сегодня преступность рано подняла тебя с постели?

– Да так, ничего особенного. Но если говорить серьезно, то нас ждут большие проблемы, если этот ублюдочный муниципалитет уполовинит наш двор. Как я тогда буду въезжать в него на машине? – Было бы тебе поделом, подумал Густад: Бамджи был одним из главных обидчиков его розового куста. – Как думаешь, петиции хозяина будет достаточно, чтобы вставить этим муниципальным задницам?

– Кто знает? Я так думаю, что, если власти чего-то хотят, они это получают, не так, так этак.

Инспектор Бамджи поправил зеркало заднего вида.

– Если сволочи снесут эту стену, от нашей частной жизни не останется ни хрена. Молись, командир, каждое утро за сохранность нашей стены.

Это напомнило Густаду о другой проблеме.

– Ты заметил, как она воняет? Из-за этого и от москитов тут продыху нет.

– Естественно, учитывая, сколько мочи на нее льется. Любая скотина с полным мочевым пузырем останавливается у нашей стены и достает своего кутенка.

– А ты не можешь пресечь это силой своей власти?

Инспектор Бамджи расхохотался.

– Если полиция начнет арестовывать каждого незаконного ссыкуна, нам придется утроить наш личный состав. – Он переключил скорость своего «короля дорог» и, помахав на прощание, тронулся, прокричав напоследок: – Чуть не забыл: когда Хромой Темул приходил с петицией, он нес какую-то околесицу насчет того, что видел горы денег в твоей квартире.

Густад изобразил смех.

– Если бы!

– Я ему так и сказал: Омлет, не пудри людям мозги. А потом разок влепил ему хороший чамат[147] по роже. – С этими словами Бамджи отбыл.

Ох уж этот Темул. Ну как заткнуть его слюнявый болтливый рот? Слава богу, что Соли ему не поверил, да и другие подумают, что Темул несет всякую чушь по обыкновению. Сегодня вечером, когда он будет слоняться во дворе, я еще раз сделаю ему внушение.

Но когда Густад вернулся в тот день с работы, двор был пуст. Он трижды выходил из квартиры до ужина, и всякий раз был удивлен отсутствием Темула. Уже переодевшись в пижаму, попробовал поискать его еще раз. Было уже почти десять часов, не прекращался ветер, который нанес в его кусты обрывки газет и обертки от мороженого. Может, подняться к нему в квартиру? Но там может оказаться его старший брат.

С шумом распахнулось окно, Густад поднял голову. Это был Кавасджи, седая шевелюра светилась в темноте. Кавасджи окинул взглядом небо, склонил голову в одну, потом в другую сторону, как какая-то птица с экзотическим оперением, и закричал:

– Идет муссон, так что Ты смотри у меня! Каждый год Твои ливни смывают лачуги бедняков! Хватит! Где Твоя справедливость? У Тебя хоть какие-то мозги есть или нет? Смой в этом году владения Таты! Или Бирлов, или Мафатлалов![148]

Когда-то, в молодости, Кавасджи звали Кавас-Калингар[149], потому что он был круглый, как арбуз. Но с возрастом он начал катастрофически худеть, отчего с каждым месяцем, с каждой неделей казался все выше ростом, и наконец худоба и высокий рост сделали его похожим на древнего пророка, сурового прорицателя со светящимся нимбом белых волос вокруг головы. И прозвище забылось навсегда, отпало, как высохший струп.

Его сноха сбежала во двор к Густаду.

– Простите за беспокойство в столь поздний час, – сказала миссис Пастакия, – но росток от вашего сабджо[150], который я вешаю на шею Motta-Pappa[151], высох. Не могли бы вы дать мне свежий?

Густад сходил за садовыми ножницами. Он не выносил миссис Пастакию, но терпел ее ради мистера Пастакии и его старика-отца. Она отличалась любопытством, вспыльчивостью и склонностью к интригам, между тем как ее муж был человеком великодушным, прямым и терпимым. Оставалось лишь удивляться, как им удалось так долго прожить вместе и вырастить пятерых детей. Все свои недостатки, включая и дурное порой отношение к старику Кавасджи, миссис Пастакия списывала на свою мигрень. Случавшиеся в удивительно подходящие моменты приступы отправляли ее на весь день в постель, где она молча страдала, восполняя пробелы в чтении прошлых выпусков еженедельников «Ева», «Фемина» и «Филмфэар», а мистер Пастакия, вернувшись с работы, делал всю работу по дому. Он должен быть святым, думал Густад, чтобы терпеть это столько лет.

– Поздравляю, – сказала миссис Пастакия.

– С чем?

– Я слышала, вы сорвали крупный куш в лотерею. Как замечательно!

Вручая отросток цветка, Густад заверил ее, что, к его великому сожалению, она ошибается, и распрощался. Отломав несколько отцветших веточек, он понес их домой. Дильнаваз молча наблюдала, как он вышелушивал семена и замачивал их в воде. Вообще-то он испытывал предубеждение против цветка – потому, как она думала, что целебную силу растения открыла и разнесла об этом весть миссис Кутпитья. Но теперь он сам давал настой дочке, и Дильнаваз была ему за это благодарна.

Следующий день выдался еще более ветреным. Вернувшись с работы, Густад увидел, что ветви единственного в их дворе дерева мотает во все стороны.

– Рошан полегчало, только бы не сглазить, – сообщила Дильнаваз. – Хорошо, что ты вспомнил про цветок.

Он кивнул, довольный. «И Гулям Мохаммед вернется на этой неделе, я смогу передать ему сообщение, спросить, когда и где можно вернуть пакет».

Он заранее написал записку, сунул ее в конверт и заклеил его. Завтра он передаст свое послание через паанвалу Пирбхоя.

II

Спустя семь дней он снова отправился к «Птичнику», узнать, не пришел ли ответ. Пирбхой, сидевший, скрестив под собой ноги, на деревянном ящике перед своим большим медным подносом, сказал только, что Гулямбхай получил его сообщения, но больше ничего.

Прошло три недели. От Гуляма Мохаммеда – ни слова. В ночь на пятницу должна была начаться свирепая гроза с молниями, а за ней во всю силу обрушится муссон. Густад вышел во двор и оглядел небо. Посмотрел на запад, на тучи, сгустившиеся над Аравийским морем, втянул носом воздух: да, муссон приближается. После того как все легли спать, он посидел еще немного, читая газету. Беженцы продолжали прибывать. Официальная статистика называла цифру четыре с половиной миллиона, но репортер, вернувшийся из поездки по лагерям беженцев, писал, что на самом деле она ближе к семи миллионам. К следующему месяцу ожидалось десять. Четыре с половиной, семь, десять, думал Густад, какая разница? В любом случае это слишком много людей, чтобы прокормить их стране, которая не способна прокормить себя. Может, партизаны скоро победят? Если бы я только мог помочь Джимми!

Он проверил результаты крикетных матчей и отбросил газету. Подойдя к письменному столу, взял Платона. Стопка новых книг лежала на углу стола с тех пор, как он принес их четыре пятницы назад. А все мои планы насчет книжного стеллажа разлетелись в прах. Как и все остальное.

Около полуночи начался дождь. Он услышал, как первые капли застучали по оконным стеклам. К тому времени, как он подошел к окну, уже лило как из ведра. Ветер загонял струи внутрь. Густад сделал глубокий вдох, чтобы насладиться запахом мокрой земли, и испытал большое удовлетворение, как будто в приходе муссона была его собственная заслуга. «Дождь пойдет на пользу моим кустам. Хорошо, что я перенес розу поближе к ступенькам крыльца: вода, стекающая с козырька, будет поить ее».

Он закрыл окно и уселся с книгой, однако не мог сосредоточиться. Приход муссона неизменно вызывал волнение, ему всегда предшествовала первая сильная гроза, он помнил это еще с раннего детства, с тех пор, когда проливной дождь ассоциировался с началом нового учебного года, с новой классной комнатой, новыми учебниками, новыми друзьями, со шлепаньем – в новом плаще и резиновых сапогах – по улицам, превращавшимся в потоки, несущие бутылочные крышки, пустые пачки из-под сигарет, палочки от мороженого, рваные туфли и шлепанцы. Ему нравилось наблюдать, как обычно наглое дорожное движение намертво застывает и тонет в воде: в этой картине была некая восхитительно-поэтическая справедливость. А эта вечная надежда, что ливень станет достаточно сильным, чтобы отменили уроки! Каким-то чудесным образом то детское волнение оставалось неувядаемым и расцветало в душе снова и снова при первых каплях дождя.

Теперь время от времени гремел гром, но оглушительный грохот ливня скрадывал его звук. Внутри общего шума воды он различал и индивидуальные звуки: плоские шлепки по асфальтовой дорожке, пересекающей двор; громкий, раскатистый, как барабанная дробь, треск по оцинкованным навесам; мягкое, словно стук застенчивого гостя, стаккато по оконным стеклам; и громче всех – громыхание пяти водосточных труб, по которым скопившаяся на крыше вода мощными водопадами обрушивалась на землю. Это напоминало ему оркестр, в котором он выделял звуки скрипок и альтов, гобоев и кларнетов, литавр и больших барабанов.

Он почувствовал подергивание в левом бедре. Да – верный признак того, что пришел муссон. И с ним – снова боль. Достаточно острая, чтобы напомнить о мучительных неделях, проведенных в постели. «Джимми, да благословит его бог, так помог мне тогда! Он внес меня, как ребенка, на руках в помещение, где принимал Мадхивалла-Костоправ». Какое же столпотворение там царило! Волонтеры помогали ему управляться: одни переносили больных на носилках или перевозили в инвалидных колясках, другие готовили повязки, два человека расфасовывали разные виды душистых трав и коры по маленьким пакетикам. Этикетки приклеивали самодельным растительным клеем – смесью муки с какими-то вонючими ингредиентами, но ароматы трав перекрывали неприятный запах.

Посреди всего этого, в окружении своих преданных помощников, стоял сам великий Костоправ. На вид он был совершенно обычным человеком, никто бы не догадался, какими удивительными умениями он обладает. На нем были длинное белое дагли[152] и молельная шапочка, он напоминал организатора парсийского свадебного застолья: начальника баберчис[153], надзирающего за всем, от церемониальных объявлений до рассылки помощников официантов с тазиками, мылом и кувшинами горячей воды вдоль столов – для омовения рук пресыщенных гостей.

Но Мадхиваллу за творимые им чудесные исцеления почитали как святого. Он спасал раздробленные конечности, сломанные позвоночники, расколотые черепа – то есть излечивал такие травмы, взглянув на которые даже специалисты, доктора, получившие образование за границей (имеющие дипломы прославленных университетов Англии и Америки), работающие в хорошо оснащенных больницах, только безнадежно качали головами. А Мадхивалла-Костоправ исправлял любые увечья, даже считавшиеся безнадежными, всего лишь с помощью голых рук, своего особого набора трав и коры разных деревьев, а в случае смещения позвоночных дисков – своей правой ступни, которой он наносил тщательно выверенный тычок в поясничную область, быстро возвращавший выпавший диск на место.

Никто толком не понимал, что и как он делает, работа его ног и рук казалась волшебством: пощупает тут, помнет там, согнет, скрутит, повернет – и все в порядке. Быстро, спокойно, безболезненно. Поговаривали, будто он гипнотизировал пациента, чтобы тот не чувствовал боли. Но те, кто наблюдал за его работой вблизи, знали, что этого не могло быть, потому что он никогда не смотрел пациенту в глаза, которые, заметим, в большинстве случаев бывали закрыты. Глаза же самогó Костоправа следили за его руками; они проницали глубоко, через кожу, через жир, через мышцы, до самых костей, до того места, которое было повреждено. Неудивительно, что врачи-рентгенологи проклинали тот день, когда он объявился.

Собрать сломанное бедро Густада будет для Мадхиваллы детской забавой, говорили зеваки. (Когда Костоправ вел прием, зевак вокруг было много: ни доброжелателям, ни поклонникам, ни родственникам пациентов, ни просто любопытствующим – никому не возбранялось наблюдать за его работой, его умения и достижения были открыты для всеобщего обозрения.) Однако зрелище часто бывало страшным до обморока, не для слабонервных. Переломанные тела повсюду: одни лежали, вытянувшись на носилках, другие, свалившись как мешки с костями, – на полу, третьи, обмякши, сидели на стульях, четвертые – забившись в угол, воздух оглашали непрерывные стоны и пронзительные крики. Раздробленные малые и большие берцовые кости, прорвавшие кожу; сломанный плечевой сустав, из-за которого гротескно-неестественно вывернулось плечо; ужасные последствия раздробленного бедра – несчастные со всеми этими повреждениями ждали своей очереди к Костоправу, ждали избавления.

При виде ужасов, каких прежде ему видеть не доводилось, Густад забыл о боли, пронизывавшей его собственное тело. Он пытался представить, чтó могло послужить причиной таких травм. В мебельной мастерской своего деда он иногда бывал свидетелем того, как кто-нибудь отрубал или расплющивал себе часть пальца, но такого не видел никогда. Казалось, что где-то, на какой-то дьявольской фабрике кто-то злонамеренно штамповал столь экстравагантные увечья.

Однако наряду с болью, наполнявшей крики и стоны несчастных, он улавливал в них и нотку надежды, какую даже самому красноречивому человеку не выразить словами. Надежды чистой и первозданной, которая прорастала, невольно и иррационально, из самой крови пациентов и вселяла в Густада уверенность, что избавление теперь не за горами.

Позднее он пытался вспомнить, что делал Мадхивалла, чтобы собрать его сломанное бедро. Но единственное, что приходило на память, это как его схватили за ступню и вывернули ногу каким-то особым образом. С этого момента боль уменьшилась. Обломки кости встали на свои места, и дальше следовало дожидаться, когда они срастутся, регулярно смазывая бедро пастой, приготовленной из коры какого-то особого дерева. Костоправ написал на бумажке номер снадобья и вручил бумажку Джимми. Те двое, которые приклеивали ярлыки к пакетикам вонючим клеем, нашли нужные ингредиенты по этому номеру и отдали ему вместе с инструкцией. Мадхивалла никогда не назначал никакой цены за свое лечение, равно как не раскрывал названий трав и деревьев, которые использовал для приготовления лекарств, чтобы не дать возможности недобросовестным людям наживаться на его знаниях за счет больных бедняков. От богатых с благодарностью принимались пожертвования. Все приветствовали такую секретность, однако и сокрушались: Мадхивалла старик, что будет, когда его не станет, неужели его знание умрет вместе с ним? Впрочем, многие верили, что втайне он готовит себе преемника, который появится и продолжит его дело, когда придет срок.

Дильнаваз готовила мазь строго по рецепту Костоправа: вымачивала кору в воде, растирала ее на плите из грубого камня, которую они обычно использовали для приготовления масалы. Работа была нелегкой, нужно было приготовить достаточно мази, чтобы покрыть ею все бедро. Не успевала она сделать одну порцию, как уже пора было приниматься за следующую. Густад чувствовал себя виноватым, глядя, как она потеет и задыхается, не обращая внимания на то, что спина и плечи вопиют, взывая о передышке, притом что еще и трехмесячная Рошан требовала заботы. Но в течение двенадцати недель, стиснув зубы, Дильнаваз продолжала растирать снадобье, отказываясь от посторонней помощи, уверенная, что только ее усилия смогут снова поставить мужа на ноги.

Где-то под дождем хлопнула дверца машины. «Король дорог». Не повезло Бамджи дежурить в такую ночь. Однако машина, судя по всему, продолжала стоять, работая на холостом ходу. Сверкнула молния, потом раздался раскат грома. Может, у него что-то с мотором? Густад подошел к окну. Но не успел он отодвинуть щеколду, как машина отъехала.

На часах был почти час ночи. Он открыл стеклянную дверцу и пальцем остановил маятник, одновременно нашаривая ключ. Блестящая нержавеющая сталь была холодной на ощупь. Он завел часы и отправился в постель.

Спал он урывками. Ему снилось, что он идет в банк от автобусной остановки на площади фонтана «Флора». Вдруг что-то ударило его в спину. Он повернулся и увидел лежавшую у ног пачку сторупиевых банкнот. Когда он наклонился, чтобы поднять ее, еще несколько пачек больно врезались в него. Он спросил у своих мучителей – за что? Отказавшись отвечать, те продолжали обстрел, сбив с него очки. «Прекратите! – закричал он. – Я пожалуюсь в полицию! Мне не нужен этот ваш мусор!» Он начал швырять пачки обратно, но те возвращались с такой же скоростью, с какой он их бросал. Подъехал полицейский фургон, из него вышел инспектор Бамджи. Густад несказанно обрадовался такому везению, однако Бамджи, словно не узнавая его, направился к группе деньгометателей. «Соли, послушай, дай мне рассказать, что случилось!» – взмолился Густад. К его удивлению, инспектор на маратхи велел ему заткнуться: «Umcha section nai»[154]. «Он служащий банка, но не хочет принимать наши деньги, – пожаловались нападавшие. Густад наблюдал за всем этим, совершенно ошарашенный. – Куда нам их нести, если банк отказывается их принимать?» «Нет! – завопил Густад. – Я не могу их взять, мне некуда их поместить! Что будет, если…» Из ниоткуда возник мистер Мейдон со своей золотой табакеркой в одной руке и хронометром «Ролекс» в другой. «Что происходит, Нобл? Провóдите банковскую операцию на тротуаре, гм-м? – Раздавив ногой валявшиеся на земле очки Густада и отмахнувшись от его объяснений, он сообщил, что уже начало одиннадцатого. – Даю вам тридцать секунд, чтобы оказаться за своим рабочим столом. – Он поднял хронометр над головой и нажал кнопку. – Время пошло. Вперед!» Густад побежал, локтями расталкивая толпу, стремившуюся ему навстречу. Откуда столько людей, подумал он, сейчас же не вечер? Когда он, тяжело хромая, добежал до входа в банк, в дверях, сардонически улыбаясь, материализовался мистер Мейдон и показал ему свой хронометр. «Тридцать четыре секунды. Не взыщите», – произнес он и вручил Густаду извещение об увольнении. «Прошу вас, мистер Мейдон, пожалуйста. Дайте мне еще один шанс, пожалуйста, я не виноват, я…»

Дильнаваз трясла его за плечо:

– Густад, ты разговариваешь во сне. Густад!

Он всхрапнул, перевернулся на другой бок и мирно проспал остаток ночи.

III

Рассвет поглощала серая пелена моросившего дождя. Густад не мог выйти во двор на молитву. Он приоткрыл окно. Размокшая от влаги рама поддалась с трудом, издав зловещий стон. Стайка потревоженных мокрых ворон, хлопая крыльями, поспешно отбежала на безопасное расстояние. Несколько птиц вспорхнули на ветви мелии. Взглянув на затянутое тучами небо, Густад пришел к выводу, что дождь будет идти минимум еще день.

Вороны с обвислыми от дождя перьями злобно наблюдали за ним, потом начали мелкими прыжками возвращаться к окну. К тому времени, когда Густад допивал вторую чашку чая, небо посветлело, а вороний гомон стал намного громче. Карканье и пронзительное верещанье птиц наконец разбудило и Дильнаваз.

– Что там во дворе происходит? – спросила она.

Густад застегнул до шеи пижамную куртку, надел резиновые тапочки и под зонтом вышел на улицу.

Вороны слетелись во двор со всей округи. Кроме стаи, собравшейся во дворе, множество их топталось на ступеньках крыльца, стряхивая воду с перьев. Другие ровной черной цепочкой расселись вдоль карниза. «Кыш-ш-ш-ш!» – шикнул на них Густад, хлопая в ладоши и топая ногами. Потом начал обходить огромную лужу перед входом, размахивая открытым зонтом, продолжая шипеть и сам напоминая гигантскую ворону. И тут он увидел свой розовый куст. У него свело внутренности. Выпитый чай пополам с желчью подступил к горлу. Вороны выжидали, когда можно будет продолжить свой банкет.

– Дильнаваз! – взревел Густад через открытое окно. – Иди сюда, быстро!

Она вмиг выскочила из дома, шлепая в галошах Дариуша, которые напялила в спешке.

– О господи! – вскрикнула она и прикрыла глаза ладонями. – Зачем ты заставил меня смотреть на это? Зачем надо было с утра отравлять мне настроение?

В красно-бурой луже, собравшейся под кустом, лежала обезглавленная бандикота[155]. А рядом с тушкой – аккуратно отрезанная голова. Несмотря на уже проделанную воронами работу, способ обезглавливания был очевиден: острый нож.

– Ну, это уже предел! – сказал Густад.

Оба первым делом подумали о Темуле с его увлеченностью крысами. Но Густад засомневался:

– Нет, не думаю. Даже если он это сделал, он бы никогда не бросил крысу под куст. Он пошел бы в муниципалитет за своими двадцатью пятью пайсами.

Дильнаваз была куда более озабочена тем, чтобы поскорее избавиться от полурасклеванной тушки, чем поисками виновного.

– Надо позвать кучравалли, чтобы он убрал прямо сейчас.

– Кто же это так ненавидит мою розу? – задумался Густад. – И где был этот чертов гуркха[156], какой же он после этого сторож?

Тем временем, разбуженный шумом, к окну подошел Дариуш. Ему велели сбегать в офисное здание за гуркхой.

– Но я же в пижаме, – запротестовал мальчик.

– А я в чем? В свадебном костюме? Иди немедленно!

Недовольно ворча, Дариуш побежал через двор, держась поближе к стене, чтобы никто не заметил его из окна. Особенно бархатистые карие глаза четырнадцатилетней Жасмин Рабади. Если нежный взгляд этих карих глаз засечет его в дурацкой пижаме, это, без сомнения, загубит его шансы навсегда.

– Ты знаешь, где днем спит гуркха? – крикнул ему вслед Густад. – В маленькой комнате рядом с лифтом.

– Да знаю я, – огрызнулся, сердито мотнув головой, Дариуш. Вскоре он вернулся с гуркхой и осторожно, но с достоинством ретировался.

Гуркха был маленьким кривоногим человеком с мощными икроножными мышцами и жилистыми руками. Он служил охранником в соседнем офисном здании и, совершая ночные обходы, включал в них двор Ходадад-билдинга, за его труды каждый квартиросъемщик платил ему две рупии в месяц. Он еще не успел переодеться после смены, на нем были форменная рубашка цвета хаки, такого же цвета шорты и кепи. На кожаном ремне висел церемониальный гуркхский нож кукри – короткий меч с широким лезвием, а рядом – два маленьких кинжала, каждый в своих ножнах.

Сверкнув своими миндалевидными непальскими глазами, он браво отдал честь и сказал:

– Салам, сэт, – потом, обращаясь к Дильнаваз: – салам, баи[157]. Как ваша девочка? – Он очень любил Рошан. Иногда, если не спал, завидев ее выходящей из школьного автобуса на другой стороне улицы, подбегал к ней и сопровождал до двора. Рошан называла его коллекцию кинжалов «папа-нож и близнецы».

– С дочкой все в порядке, – ответила Дильнаваз.

– А вот как это понимать? – перебил ее Густад, указав на растерзанную воронами бандикоту.

– Аррэ, баап![158] Очень большая крыса!

– Спасибо, это я сам знаю, – сказал Густад. – Но вот кто отрезал ей голову и кто бросил ее в мои цветы – это мне неизвестно. И это должны знать вы, потому что вы сторожите двор в ночное время. – Он сделал паузу. – Или вы берете с нас деньги за то, чтобы спать всю ночь?

– Аррэ, сэт, нет. Ничего подобного, никогда. Каждую ночь я хожу здесь и стучу палкой по черной стене. В час, в два часа, в три часа – всю ночь. Но я ничего не слышал и не видел.

Густад недоверчиво посмотрел на него. Дильнаваз тихо, в сторону, на гуджаратском асмаи-касмаи[159] – чтобы гуркха не понял – сказала:

– Masmaybisme hisme wasmas sleasmepisming beasmecausmause ismit wasmas raismainisming[160].

Тогда Густад попробовал сменить тактику перекрестного допроса.

– А как вы совершаете обход во время дождя?

Гуркха улыбнулся, обнажив идеально белые, взращенные на ниме[161] зубы.

– Люди из офиса дали мне очень хороший длинный плащ. Во время дождя я его надеваю. И пластмассовую кепку с клапанами, которые прикрывают уши и спускаются на щеки, а под подбородком застегиваются на пуговицу и…

– Ладно, ладно. Значит, этой ночью вы патрулировали в своем длинном плаще и кепке. Но я не слышал ударов палкой о стену.

– О, сэт, дождь так шумел, и еще гром, как бы вы услышали мою палку?

В этом Густад вынужден был с ним согласиться.

– Но впредь – дождь, не дождь – я хочу слышать вашу палку. Бейте сильнее, бейте под моим окном, но бейте так, чтобы я слышал. Предупреждаю. Я хочу слышать ее каждую ночь. – Гуркха энергично закивал, чтобы успокоить Густада, и счел, что вопрос почти закрыт. – И скажите там по дороге кучравалли, чтобы немедленно убрал это.

Как только Густад и Дильнаваз повернулись, чтобы войти в дом, вороны снова стали подбираться к добыче. Густад решил остаться и подождать уборщика.

– Ты на работу опоздаешь, – сказала Дильнаваз, – давай я его подожду.

– Все в порядке. Времени еще достаточно.

Теперь ему было неловко, что он заставил ее смотреть на растерзанные внутренности бандикоты.

IV

Дождь лил всю субботу, но ночью прекратился. Густад не спал, чтобы слышать палку гуркхи. Обнадеживающие удары дерева по камню отмечали часы ночной темноты. Довольный тем, что угрозы возымели действие, он перевернулся на бок и заснул.

Воскресный рассвет встретило чистое небо. Густада разбудил луч света, проникший через щель в вентиляционной решетке, образовавшуюся там, где бумажное затемнение отошло от стены. Дождя нет, подумал он. Помолиться во дворе? Но там, должно быть, слякотно. Лучше остаться дома, а то вчера пришлось долго чистить тапки.

Он сел, потянулся и протер глаза. Карканье началось снова. Сначала закаркала только одна ворона, словно скликала верующих на молитву, но вскоре к ней присоединились другие, ревностные новобранцы, готовые поддержать ее своими глотками. Потом гам сделался неистовым: огромный хор птичьих голосов слился в экстазе, и Густад соскочил с кровати.

Матрас подпрыгнул от его резкого движения, это разбудило Дильнаваз.

– Что случилось?

Он указал на окно.

– Ты слышишь?

Вороний грай заставил ее сесть в постели. Она потянулась за своим пыльником.

Утро было безветренным, поверхность луж, оставшихся после дождя, гладкая как стекло, отражала безоблачное небо. Но всего в нескольких футах, под розовым кустом, царил другой мир. Соперничество было жестоким, вороны лихорадочно хлопали крыльями и долбили клювами, иногда нападая друг на друга. Время от времени некоторые выходили из боя, чтобы собраться с силами, потом снова бросались в атаку. Из-за этой обезумевшей, трепещущей серо-черной массы крыльев и перьев было трудно разглядеть, что там, под кустом.

– Во-о-он! – взревел Густад, бешено размахивая руками. – Кыш-ш-ш-ш! Кыш-ш-ш-ш!

Вороны, словно черный занавес, поднялись и снова уселись неподалеку. Тут-то он и увидел мертвую кошку: рыжую, с белыми пятнами, ее открытые глаза еще не были выклеваны. Пасть слегка приоткрыта, внутри виднелся розовый язык. Мокрые усы распластались на поверхности воды. Если бы кошачья голова так же, как крысиная предыдущим утром, не была отделена от тела, можно было бы подумать, что животное лакает воду из лужи. Густад отстраненно подумал, что в детстве именно так представлял в своих фантазиях отсеченные головы драконов: целые, как будто способные продолжать самостоятельное существование.

– Не смотри, – сказал он Дильнаваз, но было уже поздно. Она дважды подавила рвотные позывы, потом взяла себя в руки. – Я хочу знать, что происходит, – спокойно произнес Густад. – Дариуш!

Дариуш подошел к окну, протирая сонные глаза.

– Что?

– Быстро! Позови гуркху.

– Я больше не пойду туда в пижаме. Вчера ты уже меня посылал, – заартачился мальчик. – Так нечестно. – Вдобавок ко всему карта его подросткового плотского желания была начертана за ночь на ткани пижамных брюк над одним бедром.

– Не перечь мне! Иди немедленно!

– Не пойду! – завопил в ответ Дариуш и вернулся в постель.

– Тебя ждут большие неприятности в жизни, если ты так же, как твой сбежавший поганец-брат, будешь орать на отца! Запомни это!

– Не обращай внимания, – сказала Дильнаваз. – Я схожу.

– Стыд и срам. Как быстро он учится плохому. Ну-ка постой. Темул! Дружок мой! Темул! – Густад впервые после той пятницы, когда ходил на Чор-базар, увидел парня. Он помахал ему и улыбнулся, призывая подойти поближе и не делая резких движений, чтобы он не сбежал.

Темул робко приблизился, почесываясь, и улыбнулся Дильнаваз.

– ГустадГустад.

– Как поживаешь, Темул? Хорошо было под дождем?

Темул увидел обезглавленную кошку, залился смехом и, подойдя бочком, наклонился, чтобы поднять мертвую голову.

– Нет-нет, Темул, не трогай. Она плохая, кусается. – Темул отпрянул, ухмыляясь. – Можешь кое-что для меня сделать? Ты знаешь гуркху, который сидит в соседнем здании? Пойди позови его, скажи, что его хочет видеть господин Нобл.

Темул отправился выполнять поручение, хромая и разгоняя ворон по дороге. Вернувшись с гуркхой, он изобразил отдание чести, шлепнув себя тыльной стороной ладони по лбу. Густад с невозмутимым видом молча указал на куст.

– О, Бхагван[162], – воскликнул гуркха, – что происходит?

– Почему вы спрашиваете Его? Это вы должны знать. В какое время вы заснули? В два часа? В три?

– Аррэ, Нобл-сэт, я ходил всю ночь.

– Ложь! – закричал Густад, указывая на очевидное. – Так не пойдет! С меня довольно! – Стали открываться окна, из них выглядывали любопытные лица. – Вчера крыса с отрубленной головой. Сегодня кошка! Кто-то делает гадости, а что делаете вы? Не выполняете свою работу! Что последует завтра? Собака? Корова? Слон?

– Крысакрысакоткот, – сказал Темул. – Крысакрысакоткот.

– Предупреждаю: я перестану вам платить. И все соседи тоже. Я скажу им, чтобы не платили, потому что вы как сторож бесполезны.

Гуркха запаниковал.

– О, сэт, припадаю к вашим стопам, не делайте этого. Иначе чем я буду набивать животы своих детей? Я несу свою ночную стражу добросовестно – первый класс, первый класс! Еще один шанс, пожалуйста.

– Крысакрысакотсобака, – веселился Темул.

«Король дорог» инспектора Бамджи свернул во двор и остановился возле собравшейся там четверки.

– Что происходит, командир?

Обрадовавшись присутствию представителя власти, Густад воззвал к нему:

– Соли, вот скажи, что ты об этом думаешь? Кто-то подбрасывает мертвых животных в мои цветы. А этот бравый страж не имеет ни малейшего понятия – кто.

Пока инспектор Бамджи вылезал из машины и рассматривал кошку, гуркха стоял по стойке «смирно», а Темул, передразнивая инспектора, расхаживал, заложив руки за спину и повторяя:

– Крысакрысакоткот.

Инспектор Бамджи улыбнулся едва заметной зловещей улыбкой. Это была его профессиональная улыбка.

– У кого-то есть очень острый нож. И он им умело пользуется. Ты знаешь кого-нибудь, кто затаил на тебя злобу и хочет запугать?

Густад покачал головой и посмотрел на Дильнаваз. Она подтвердила его неведение, тоже покачав головой, и добавила:

– Иногда люди убивают животных, когда колдуют, – они используют их кровь, чтобы совершать пуджа[163] или что-то в этом роде.

– Это правда, – согласился инспектор Бамджи. – Тут таких сумасшедших полно. Я думаю, кто бы и с какой бы целью это ни делал, он бросает трупы здесь, под кустом, потому что это тихое место, самое подходящее, чтобы избавиться от них, – тут они скрыты от прохожих черной стеной. Если наш сторож станет хорошо следить за этим местом, проблема будет решена.

– Дайте мне еще один шанс, сэт, – вставил гуркха. – Только еще один.

Инспектор Бамджи подмигнул Густаду и согласно кивнул.

– Ладно, – сказал он. – Еще один шанс. Но чтобы больше не спать!

– На службе – никогда, сэт, – воскликнул гуркха. – Клянусь именем Бхагвана.

– Бесполезно, – заметил Бамджи, имея в виду, что этот парень ни за что не признáется, и сел в машину. Гуркха отсалютовал ему вслед, потом так же – в сторону Густада и Дильнаваз. Темул отсалютовал гуркхе, снова протараторил: «Коткоткрысакрыса», – и направился сопровождать его до ворот, но на полпути отвлекся на желтую бабочку, грациозно пролетевшую перед ним, и заковылял за ней, пытаясь поймать. Время от времени бабочка садилась на травинку, но всегда выпархивала прямо из-под носа у Темула.

Густад печально наблюдал за ним, вспоминая Сохраба с его сачком, сделанным из сломанной бадминтонной ракетки, и то, как по воскресеньям утром водил его в Висячие сады[164].

Дильнаваз поняла, о чем думает муж, и сказала:

– Он вернется. Можно я скажу ему, что ты хочешь, чтобы он вернулся?

Густад притворился, будто не понимает, о чем речь.

– Это ты о ком?

– О Сохрабе. Можно я скажу ему, что ты хочешь, чтобы он вернулся?

– Говори ему что хочешь. Мне все равно.

Дильнаваз решила прервать разговор, пока они не вернутся в дом, потому что через двор шли мистер и миссис Рабади с собачкой.

Они намеренно громко что-то между собой обсуждали.

– Люди думают, что мы ничего не понимаем. Дурачат нашу доченьку какими-то сборами пожертвований для беженцев. Одному Богу известно, куда уходят эти деньги.

Густад сказал Дильнаваз так, чтобы услышали Рабади:

– Недосуг мне отвечать каждому чешущему языком придурку. – И когда Рабади прошли, добавил: – Не удивлюсь, если крыса и кошка – дело рук этого идиота.

– Нет-нет, – возразила она, придерживаясь здравого смысла. – Он нас не любит, это правда, но не думаю, что он способен на такое.

И она была права. То, что Густад нашел на следующее утро, сняло подозрения со всех жителей дома.

Встав пораньше, он решительно настроился помолиться во дворе. Это будет хорошим началом новой недели. Гуркха стоял возле розового куста.

– Салам, сэт. В цветах – никаких мертвых животных, даже насекомых. – Было видно, что он испытывает большое облегчение.

Густад сам осмотрел куст, обошел его вокруг и заметил странно расположенный листок бумаги: он был свернут и заткнут в узкую развилку между двумя соседними ветками, как в подставку для писем. Ветер такого сделать не мог. Густад достал бумажку. На ней карандашом были написаны две строчки из невинного детского стишка, при виде которых кровь отхлынула у него от лица.

Bilimiria chaaval choryaDaando lai nay marva dorya[165].

Гуркха заглянул Густаду через плечо.

– Это что за язык, сэт? – Поскольку он был прощен, то решил, что не помешает укрепить свои позиции, выказав дружелюбие.

– Гуджарати, – коротко ответил Густад, ему хотелось, чтобы гуркха поскорее ушел.

– Вы умеете читать на гуджарати?

– Да, это мой родной язык.

– И что означают эти забавные буквы?

– Здесь написано: «Украдешь рис у Билимории – мы возьмем палку и отделаем тебя».

– И что это значит?

– Это детская песенка из игры в догонялки: один бежит, другие пытаются его догнать.

– А! – сказал гуркха. – Очень мило. Салам, сэт, теперь мне пора спать.

Густад вошел в дом, мысленно повторяя стишок. Сомнений не оставалось. Смысл двух обезглавленных тушек стал очевиден. Послание было абсолютно ясным.

Глава десятая

I

Густад сел, положив перед собой листок, в котором видел не слова, не каллиграфический почерк, а непостижимое предательство, у него было ощущение, будто какая-то часть его самого бесповоротно разрушена. Долгие годы дружбы проплывали перед его глазами и тонули в этой бумажке; она дразнила его, издевалась над ним, превращалась в гигантское полотно лжи и коварства. Что же это за мир и что за люди, если они способны поступать подобным образом?

Он понимал, что должен встать и пойти к угольной нише. Джимми Билимория загнал его в ловушку, лишил собственной воли. «Если бы я мог до конца жизни остаться сидеть в этом кресле, чтобы гнилой мир проходил мимо меня! Дедушкино кресло, когда-то вместе с черным письменным столом стоявшее в его мебельной мастерской. Каким прекрасным был тот мир, наполненный грохотом молотков и пил, запахами опилок, пота и лака. А папин книжный магазин, со своими звуками и запахами, с пленительным шелестом переворачиваемых страниц, с неподвластным времени ароматом тонкой бумаги, старинных книг в кожаных переплетах, заполнявших шесть огромных комнат, где даже воздух был особым, как в храме или мавзолее. Тогда время и мир казались бесконечными, пока не настали плохие дни и все не скукожилось. Значит, вот как чувствовал себя отец, сидя в этом кресле после того, как его нечестивый братец разрушил все, после банкротства, когда все пропало. Должно быть, ему тоже хотелось, не вставая с этого кресла, наблюдать, как то, что осталось от жизни и усохшего мира, проходит мимо».

– Ты уже помолился? – Закончив набирать воду, Дильнаваз вышла из кухни. Рукава и передняя часть ее ночной рубашки, как обычно, насквозь промокли. – С розой сегодня все в порядке?

– С розой все в порядке, – ответил он. Однако более чем двадцатилетняя привычка делиться с ней всем была слишком сильна. Он не мог заглушить в голосе и стереть с лица подавленность, которую испытывал.

– Что случилось? – спросила она. Он протянул ей листок бумаги. – О господи! – слабо вскрикнула Дильнаваз. – Джимми?.. – Густад кивнул. – Но угрожать нам?.. – Он снова кивнул. – Может, это таксист?..

– А какая разница?

Она в отчаянии стала выжимать ночную рубашку, словно вместе с водой могло уйти и тягостное предательство.

– Я думаю, мы должны взять эти деньги, отнести их в полицию и рассказать им все, – сказала она. – Как они к тебе попали, что тебе было велено с ними сделать, про крысу и кошку – все. – Ей казалось, что эта праведная мысль придавала ей сил, между тем как она лишь пыталась заполнить образовавшуюся внутри пустоту фальшивым суррогатом. – Дай им адрес майора Билимории, номер его почтового ящика. Чтоб ему гореть в jhaanum![166] Вместе с его национальной безопасностью! – Безжалостность, прозвучавшая в ее голосе, удивила ее саму. – Или расскажи все инспектору Бамджи. Он знает, что делать.

Густад покачал головой. Он с трудом преодолевал искушение так же, как она, чем-то заполнить пустоту внутри.

– Ты не понимаешь. Инспектор Бамджи, полиция не властны над НАК. – Он снова покачал головой. – Мы имеем дело с бессердечными людьми – с ядовитыми змеями. На месте бандикоты и кошки могут оказаться Рошан или Дариуш. – Он яростно скомкал бумажку и с омерзением отшвырнул ее. – Полагаю, нам следует поблагодарить за это Джимми.

– Owaaryoo! – простонала Дильнаваз, лихорадочно щелкая пальцами через плечо, по направлению к двери, чтобы прогнать беду прочь от своего дома, от своей семьи.

– Выход только один. – Он снял молельную шапочку. Она пошла вслед за ним на кухню, где он, встав на колени перед угольной нишей, достал пакет. Дильнаваз со страхом наблюдала за ним, надеясь, что муж не заметит спрятанных там же лаймов и бланков заявок на стипендию для Сохраба. – Не волнуйся, – сказал он. – Я буду осторожен. За двадцать четыре года я узнал все ходы и выходы в банке. Одна пачка в день. Десять тысяч рупий. Более крупная сумма вызовет подозрения.

– Но это значит, чтобы положить всю сумму на депозит, потребуется…

– Сто дней. Я напишу ему и объясню, что это самое большее, что в моих силах. – Он положил деньги в портфель. – Я уже ничего не понимаю в этом мире. Сначала твой сын разрушает наши надежды. Теперь этот негодяй. Я относился к нему как к брату. Каким же порочным стал наш мир!

II

Сирена воздушной тревоги начала свои пронзительные стенания, как только он вышел из автобуса на площади фонтана «Флора». Словно гигантская птица скорби, она парила в небе над городом, кружа, ныряя, взмывая и поглощая уличные шумы. Десять часов, подумал Густад. Я должен был бы быть на своем рабочем месте.

Вот уже несколько недель погребальный плач этой сирены начинался каждое утро ровно в десять часов: три минуты воздушной тревоги, потом монотонный сигнал отбоя. Никаких официальных объявлений не было, поэтому многие решили, что, готовясь к войне с Пакистаном, власти проверяют готовность системы оповещения. Другие думали, будто это делается для того, чтобы приучить людей к этому траурному звуку – они не ударятся в панику, услышав сирену воздушной тревоги среди ночи, если привыкнут к ней в дневное время. Циники заявляли, что это больше похоже на заговор, потому что, если пакистанцы когда-нибудь захотят осуществить успешную бомбежку, единственное, что им нужно будет сделать, это достичь неба над городом ровно в десять часов утра. Но, пожалуй, наиболее оптимистичное объяснение состояло в том, что сирену включают, чтобы люди сверяли по ней часы в порядке предвоенной попытки повысить пунктуальность и эффективность работы в государственных учреждениях.

Следуя в потоке людей, двигавшихся от автобусной остановки к офисным зданиям, Густад с десятью тысячами рупий в портфеле был очень напряжен. На углу вдруг поднялась какая-то суматоха, и он покрепче сжал ручку портфеля. Это был тот самый угол, на котором обычно работал своими мелками уличный художник. Густад часто останавливался, чтобы полюбоваться его изображениями богов и богинь.

Художник не ограничивался какой-то одной религией – в один день это мог быть слоноголовый Ганеша, дарующий мудрость и успех, а на следующий день – распятый Христос, и проходящие служащие благоговейно бросали монетки на эти картинки. Художник хорошо выбрал место. Он сидел, скрестив под собой ноги, и собирал заработок, сыпавшийся сверху. Пешеходы аккуратно обходили его клочок асфальта, освященный изображением очередного божества. Они, автоматически отклоняясь, обтекали картину, словно ручеек муравьев.

Иногда случались происшествия, как, например, сегодня. Кто-то, наступив на изображение, оставил на нем след. Справедливость была восстановлена без промедления: толпа не отпустила недотепу, пока он не возместил свою оплошность щедрым пожертвованием. Потом художник взял мелок и исправил подпорченное подошвой лицо бога. Пока Густад наблюдал за этой сценкой, у него созрело взаимовыгодное предложение к автору священных рисунков. Но он опаздывал на работу и решил поговорить с ним вечером, тогда народу будет поменьше.

Сигнал отбоя стих, когда он поднимался по лестнице. Остановившись перед столом Диншавджи, он шепнул:

– Жди меня перед входом во время обеденного перерыва. Это очень важно.

Диншавджи кивнул, довольный. Он обожал секретные соглашения, конфиденциальную информацию, тайные разговоры, хотя все это доставалось ему куда реже, чем хотелось бы.

Три месяца прошло с тех пор, как Диншавджи вернулся на работу после болезни, и Густада беспокоило, что он по-прежнему выглядел бледным и изможденным, как в день рождения Рошан. Но каким веселым он старался казаться: пел, смеялся и шутил, как будто у него не было никаких забот. Кто бы поверил, что он недавно вышел из больницы? Правильно ли его лечат? – тревожился Густад. В любом случае перед Диншавджи следовало снять шляпу за то, что он старался оставаться жизнерадостным и никогда не жаловался.

Они встретились в час дня, как договаривались. У Диншавджи были сэндвичи с цветной капустой, и, заметив портфель Густада, он спросил:

– У тебя сегодня тоже сухой паек?

– Нет-нет, у меня кое-что поважней еды. Я сегодня обойдусь без обеда.

Тогда Диншавджи настоял, чтобы он съел один из его бутербродов, и Густад согласился.

– Так что у тебя за важное дело?

Густад все ему рассказал, начиная с письма майора Билимории о партизанской операции и кончая посылкой с деньгами, полученной через Гуляма Мохаммеда. Пропустил он лишь бандикоту, кошку и стишок. Если напугать Диншавджи, он может отказаться помогать. Вместо этого Густад подчеркнул, как их совместные усилия будут способствовать освободительной борьбе Мукти-Бахини[167], что послужило для Диншавджи весьма действенным стимулом. Чем больше энтузиазма он проявлял, тем совестней было Густаду сознавать, что он дурачит больного друга, уже готового нарушить законы банковской деятельности и рискнуть своей работой и пенсией, которая была не за горами.

К концу разговора Диншавджи настолько воодушевился, что согласился бы немедленно ринуться в штыковую атаку против пакистанских солдат.

– Безусловно, яар. Сто процентов! Мы поможем майору. Должен же кто-то что-то делать с этими проклятыми палачами.