Разия внимательно рассматривала металлическую ручку на двери машины.

– Не пытаетесь ли вы взять вину на себя, чтобы выгородить кого-то другого? – Разия промолчала, и тогда Первин добавила: – Вы пытаетесь выгородить Амину?

Разия снова покачала головой, по-прежнему не глядя на Первин.

– Амина дала мне понять, что совершенно не доверяет Мукри-сагибу. На ноже для вскрытия писем, которым она играла за вашим письменным столом, наверняка найдутся ее отпечатки. Но это еще не повод отправлять ее в тюрьму.

– Почему вы так в этом уверены? – подала голос Разия.

– Во-первых, маленькая девочка физически не ровня крупному мужчине, такому как Мукри-сагиб. А еще Амина сказала мне, что, когда раздался крик, она была в саду. Но она ни словом не обмолвилась о том, что это она нашла тело.

Разия снова подняла на Первин глаза.

– На самом деле это Сакина мне сказала, что услышала от Амины о смерти мистера Мукри. Сама я спросить Амину не решилась. Подумала, что чем меньше про это говорить, тем лучше.

– Вряд ли полицейские ее заподозрят. Но и у других в доме были обиды на мистера Мукри. А еще мы не знаем: возможно, у него были враги на работе или среди родных и знакомых.

– Да, верно, – произнесла Разия, и голос ее сорвался. – Мы этого не знаем.

– Вы, как старшая жена, разумеется, теперь отвечаете за благополучие семьи. – Первин накрыла руку Разии своей – ладонь оказалась холодной, несмотря на жару в машине. – Но лгать нельзя! Помимо прочего, за ложь в суде полагается наказание.

Разия бросила на нее тревожный взгляд.

– Вы так говорите, будто я собираюсь идти в суд.

– Я сделаю все возможное, чтобы этого не допустить. – Не отнимая руки, Первин продолжила: – Если хотите, я выступлю в роли вашего адвоката. Это не входит в договоренность вашего покойного мужа с моим отцом. У нас будет отдельное, четко оговоренное соглашение. Все, что я от вас услышу, – включая и то, что вы мне уже сказали, – будет строго конфиденциально.

– Это было бы хорошо, но вдруг кому-то ваши услуги понадобятся сильнее, чем мне? Что с ней будет? – Голос Разии дрогнул.

– Не переживайте. Если нужно будет представлять еще чьи-то интересы, я помогу найти достойного адвоката.

– А этим другим адвокатом будет мужчина?

– Да. Как это ни прискорбно, я – единственная женщина-поверенный в Бомбее. Я спрошу отца, сможет ли он представлять интересы другого члена семьи так, чтобы исключить при этом конфликт интересов. – По лицу Разии Первин догадалась, что эти слова вовсе ее не успокоили. – Вы хотите остаться здесь на ночь? Я могу увезти вас с Аминой в другое место.

Разия явно удивилась.

– Вы предлагаете мне уехать к родным в Ауд?

– Полиция не одобрит отъезда в такое далекое место, – сказала Первин. – Но вы можете пожить в доме нашей семьи. Мой отец и раньше привозил домой клиентов.

Разия зажала рот ладонью.

– Но вы парсы.

– Об этом не беспокойтесь. Мы молимся иначе, но в душе очень на вас похожи, разве нет? А кроме того, пребывание в нашем доме отвлечет Амину от тяжелых мыслей.

Судя по виду, Разия призадумалась. Но в конце концов покачала головой.

– Она почти никогда не разлучалась с детьми Сакины. А сейчас они нужны ей, как никогда.

По мнению Первин, никому из членов семьи не следовало оставаться в доме. Если убийца – незнакомец, явившийся извне, ему известно, какие ценности хранятся в доме, и он наверняка начнет за ними охотиться. А если убийца – кто-то из домочадцев, то, скорее всего, это женщина с собственными неведомыми планами.

– Поскольку мужчин в доме больше нет, вы собираетесь сходить на другую половину? – Первин хотела помочь Разии продумать план отступления.

– Да, пожалуй. Как я уже сказала, даже при жизни мужа мы не полностью соблюдали пурду. Мы не бывали на людях, но дома уходили к себе, только когда мужа посещали друзья и деловые партнеры.

– Если вас что-то обеспокоит, обещаете позвонить мне или в полицию? – Первин бросила на Разию пристальный взгляд, пытаясь дать понять, что такой поступок потребует недюжинной смелости.

– Да. Первин-биби, спасибо, что дали мне такой мудрый совет. Я впервые за много часов дышу полной грудью. – Разия открыла дверцу машины. Прикрыла лицо сари и скользнула назад, в свой отделенный от всех мир.



Вытирая пот, который катился уже не только по лицу, но и по предплечьям, Первин вернулась на главную половину дома. Констебли подтвердили, что прибыл доктор Хорас Картрайт, старший коронер Бомбея. Доктор Картрайт официально зафиксировал смерть и проследил за перемещением тела в морг полиции.

– Ты где была? – осведомился Джамшеджи. Отец выглядел встрепанным – видимо, и на него повлияло сегодняшнее происшествие. В семействе, которое он обещал оберегать, разразился кризис. Теперь, чтобы помочь женам Фарида, понадобится сделать куда больше, чем просто разобраться с долями наследства.

– Проводила в «Даймлере» консультацию. – Когда отец поднял брови, Первин добавила: – Нам нужно поговорить. Есть вещи, которые сильно тревожат Разию-бегум.

– Она в безопасности?

Первин тяжело вздохнула.

– Настолько же, насколько и остальные. Мне, собственно, кажется…

– Поговорим об этом вечером, когда доберемся до дому, – предложил отец вполголоса. – Я съезжу в контору текстильной фабрики Фарида и оповещу руководство о кончине мистера Мукри.

– Пожалуйста, выясни имена и адрес его родителей. – Первин понимала, что родителей погибшего ждет страшное потрясение. Даже у самого неприятного человека найдется кто-то, кто его воспитывал и всегда видел совсем в ином свете.

Младший инспектор Сингх осторожно спустился по ступеням лестницы, в руке – тяжелый ящик с инструментами для снятия отпечатков пальцев.

– Мисс Мистри, вы закончили разговоры со вдовами?

– Да. Я готова все изложить вам и вашему инспектору. – Первин старалась по мере сил говорить любезно.

– Нет, мне лично, – откликнулся Сингх с явной гордостью. – Инспектор Воган уже отбыл.

Первин укорила себя за нерасторопность – она не успела поделиться важными сведениями.

– Я слышала, что ваши сотрудники арестовали Мохсена. Так вот, Сакина-бегум подтвердила мне, что отправила его с поручением…

– Может, вдова ему что-то и приказала, – произнес Сингх всё тем же пренебрежительным тоном, каким говорил с ней про отпечатки пальцев, – но откуда ей знать, сразу ли он ушел или задержался на главной половине дома? Дочь Мохсена сама признала, что он зашел в дом, чтобы остановить ссору между вами и мистером Мукри.

Первин поняла: если инспектору известно о ссоре, она и сама может оказаться в числе подозреваемых.

– Я, безусловно, могу объяснить суть ссоры. Но это не снимает другой проблемы: в отсутствие Мохсена здесь нет никого, кто мог бы защитить вдов и детей.

Тут заговорил Джамшеджи:

– Да, это важный момент. Нас с дочерью сильно тревожит тот факт, что, взяв Мохсена под стражу, вы оставили семью, в которой одни лишь женщины и дети, без всякой охраны.

– Я уверен, что у них есть родственники, которые могут приехать и пожить здесь, – заметил мистер Сингх.

Первин распрямила спину.

– Я задала женщинам этот вопрос, они не могут прийти к согласию касательно того, кого лучше пригласить. И в любом случае сегодня уже никто не приедет!

– Инспектор, что вы думаете насчет того, чтобы оставить одного-двух констеблей на дежурстве – перед входом в бунгало и, возможно, на первом этаже? – как коллега к коллеге, обратился к инспектору Джамшеджи.

– У нас нет полномочий отвлекать сотрудников от основных обязанностей с целью личной охраны, – сказал Сингх, смущенно глядя на Джамшеджи.

– Если в местном участке нет свободных сотрудников, может, ваш начальник пришлет кого-то из центрального управления? Речь идет о богатом районе, местных жителей беспокоит вероятность грабежей. – Джамшеджи серьезно посмотрел на Первин, она в ответ кивнула. Как бы ей хотелось научиться вот так вот доходчиво разговаривать с полицейскими.

– Я подниму этот вопрос с моим инспектором, – ответил Сингх куда более любезно, чем раньше. – Но в коридоре нужно навести чистоту, прежде чем констебли заступят на дежурство.

– Так вы собрали все необходимые улики? – уточнила Первин.

– Да. Так что можно сказать слугам, чтобы приступали к уборке, – ответил Сингх. – Боюсь, там, наверху, зрелище не из приятных.

Первин сразу поняла, что он требует невыполнимого.

– Младший инспектор Сингх, хотя дом и велик, за чистотой в нем следят двое малолетних слуг. Уборка места преступления может сказаться на их душевном благополучии, вызвать кошмары…

– А айи в доме нет? – вмешался Джамшеджи. – Она справится. Айи и не такое видели.

Первин еще не видела айю Тайбу, однако легко могла себе представить, каково няньке маленьких детей будет вытирать кровь покойника и толстый слой черного порошка. Она осторожно произнесла:

– Я ее спрошу, но она, возможно, откажется.

– Поговори с ней, и поехали, – решительно объявил Джамшеджи. – Я завезу тебя домой, а потом – на фабрику.

– Я не могу поехать домой. Меня Элис ждет.

Джамшеджи поднял брови.

– А, ну конечно. Ты обещала этой болтушке-англичанке. Пусть тогда Арман высадит тебя у их бунгало, а потом вернется за мной. Какой там адрес?

– Маунт-Плезант, дом двадцать два, – ответила Первин. – Совсем новое большое белое бунгало.

Брови младшего инспектора поползли вверх.

– Там ведь, кажется, какая-то шишка из правительства живет?

– Да. Это резиденция сэра Дэвида Хобсон-Джонса, советника губернатора, – ответила Первин, решив поддеть инспектора за его саркастическое замечание, отпущенное, когда он услышал голос Элис.

Но пронять его ей не удалось. Сингх фыркнул и заявил:

– Этого еще не хватало. За углом от дома, где я веду расследование, живет советник. Теперь придется бегать в два раза быстрее обычного.

Первин не считала, что расследование убийства можно сильно ускорить. У нее было ощущение, что она села в поезд дальнего следования. А кто еще окажется в купе и куда приведет путь в итоге, пока наверняка и не скажешь.

1917

20. В родном доме

Бомбей, март 1917 года



ПРИБУДУ БОМБЕЙСКИМ ПОЧТОВЫМ ТЧК ВИКТ ТЕРМИНУС 10 УТРА СБТ 20 МАРТА ТЧК ВАША ЛЮБЯЩАЯ ПЕРВИН



Первин заплатила за отправку этой немногословной телеграммы из Нагпура, одной из промежуточных станций на пути, который должен был занять сорок часов, но из-за замены локомотива растянулся на все сорок четыре. Выходя из поезда на вокзале Виктория-Терминус, она могла только гадать, встретят ее или нет.

Окинув платформу взглядом, Первин увидела в толпе целые семьи в белых одеждах и вспомнила про персидский Новый год. Из-за переживаний она совсем забыла, что прибудет домой в первый день Навруза, когда все парсы устремляются в храмы огнепоклонников, а потом – друг к другу в дома, на праздничные торжества.

У ее родных наверняка на сегодня свои планы. Ощущая комок в горле, она осматривала перрон и искала хоть одну знакомую фигуру среди сотен других. Может, отец догадался послать Мустафу. Представить, что за ней приедет дедушка Мистри, она не могла. Он ведь с самого начала был против ее свадьбы с Сайрусом. И вот теперь она совершила непредставимое и превратилась в беглую жену. Можно сказать заранее, как выразится дед: бусы моей репутации рассыпаны, окончательно и бесповоротно.

– Здравствуй, Первин!

Она резко развернулась, вгляделась в толпу и увидела отца в отглаженном белом костюме – в таком он всегда ходил в агьяри. За ним следом шли Растом и Камелия, тоже в праздничных нарядах.

– Какой сюрприз! – Джамшеджи помахал рукой, глядя на дочь со сдержанной надеждой во взгляде.

Камелия подошла поближе, увидела отливающие желтизной синяки у дочери на лице – и улыбка ее угасла.

– Доченька! Что с тобой такое?

– Первин, ты что, с полки в поезде упала? – поддразнил ее Растом. – И где твой багаж?

– Чемодана у меня нет, только вот этот саквояж. – Первин поняла, что после двух дней полного молчания голос ее звучит хрипло. Пассажиры явно ее сторонились, даже после того как она смыла в уборной кровь с лица и спины.

– Но почему? – осведомился Растом. – Что, черт возьми, произошло?

– Она нам потом расскажет. – Камелия раскрыла объятия, и Первин прильнула к матери.



Навруз не отменишь – Джамшеджи и Растом должны были как представители семьи отправиться на новогодний ленч к дяде Густаву. Первин слишком устала для такой затеи, и Камелия решила остаться с ней.

Когда мужчины ушли, Камелия наполнила ванну для дочери, попросила Джона приготовить яйца-пашот и подать их с обжаренным фенугреком. Первин выпила пять чашек мятного отвара – вода показалась ей на вкус гораздо лучше той, которую она в последние полгода пила в Калькутте. После этого Первин легла в постель и провалилась в безмятежную, совершенно безопасную тьму.

Она проснулась в полной темноте. В соседних домах гремело веселье: хлопали хлопушки, играли виктролы, новогодние застолья сопровождались смехом и болтовней. Первин вышла на свой балкон, по которому так долго скучала, и, к своему изумлению, обнаружила там любимую попугаиху дедушки Мистри Лилиан – та спала в просторной медной клетке. Первин открыла дверцу в надежде, что Лилиан одарит ее своей лаской, но птица лишь коснулась клювом ее руки – нет ли там еды, – а потом вылетела наружу. Пока Лилиан набирала высоту, устремившись в сад, за спиной у Первин открылась дверь спальни. Вошла Камелия с подносом, на нем стояли две чашки чая.

– Наконец-то с тобой можно чаю попить! – обрадовалась Камелия. – Я уже давно беспокоюсь, что ты так долго не пила.

Первин взяла в руку чашку с настоем имбиря и лемонграсса на молоке:

– Надеюсь, Лилиан вернется. Почему она у меня на балконе, а не в Мистри-хаусе?

Камелия опустилась на качели, печально взглянула на дочь.

– Знаю, что тебе своих забот хватало, но ты что, совсем забыла про деда?

Первин ошарашили скорбь в тоне и выражение лица матери.

– Я ни на миг о нем не забывала. Но что ты имеешь в виду?

– Дедушка Мистри умер во сне двадцатого февраля. Я же тебе об этом писала! Месяц назад, двадцать второго, мы его похоронили.

У Первин екнуло сердце.

– Мамочка, какой ужас! Я ничего не знала. Дедушка скончался? Не может быть!

Камелия склонила голову.

– Да. Он теперь на небесах.

Глаза Первин защипало от слез: она вспомнила последнюю встречу с дедом. Было это перед самым отъездом в Калькутту, он тогда строго поговорил с ней о том, что женщине положено подлаживаться в своем поведении к требованиям мужниной родни. Он будто бы заранее знал, что будет дальше, как вот чутьем угадал гнилое нутро всех Содавалла после того, как их ему описал Мустафа.

– Он не почувствовал боли, – добавила Камелия. – Но для нас это стало тяжким ударом.

– Почему я ничего не знала? – Первин, не сдержавшись, всхлипнула. – Когда вы мне об этом написали?

Камелия ласково опустила ладонь на плечо плачущей дочери.

– Папа отправил тебе телеграмму двадцатого, а я потом – несколько писем.

Первин похолодела от гнева.

– Часть февраля я провела в уединении. Не могла спускаться вниз, когда приносили письма. Они, наверное, утаили от меня телеграмму и письма, потому что не хотели отпускать меня на похороны.

– Но как они узнали о содержании писем? – недоумевала Камелия.

– Выходит, кто-то вскрывал и читал письма, а я ничего об этом не знала! – Первин подняла глаза, утерла слезы. Она чувствовала себя униженной – даже сильнее, чем когда свекор со свекровью пытались вытянуть деньги из ее родителей.

– А Сайрус мог это сделать? – На имени зятя рот Камелии слегка скривился от неприязни.

– Он почти не бывал дома, вряд ли он спрятал от меня письма. Скорее, Бехнуш.

Камелия подалась вперед на стуле, вгляделась в дочь.

– Скажи, кто тебя избил. И часто ли такое случалось?

– Избил Сайрус, не Бехнуш. Всего один раз.

Первин рассказала, как бросилась к Сайрусу на работу узнавать, пытались ли его родные выпросить денег у ее родителей. Рассказала про женщину, которую застала у мужа в кабинете, про то, как Сайрус потерял голову от ярости, когда Первин бросила ему в лицо обвинение.

Камелия протянула руку Лилиан, которая решила вернуться. Поглаживая птицу, Камелия произнесла:

– Он, видимо, считал, что, избивая тебя и якшаясь с другими женщинами, проявляет свою силу, на деле же такое поведение – признак слабости. Но что ты ему сказала, что он так сильно рассердился?

Первин помолчала, прикидывая, сможет ли ее мать выдержать самую страшную правду. Да и вещь настолько мерзкая, что Камелия может решить: Первин больше не место в их доме. Она медленно произнесла:

– Он поставил на мне и другое клеймо. Наградил болезнью.

– Болезнью? – Камелия явно опешила. – Ты заразилась туберкулезом или…

– Это называется венерическое заболевание. – Опустив от стыда глаза, Первин проговорила: – Я не в состоянии назвать его вслух. Меня рано начали лечить, так что я выживу, но ущерб здоровью, скорее всего, окажется непоправимым. Впрочем, это неважно, потому что я ни за что не хочу детей от Сайруса, – прибавила она печально.

Камелия неотрывно смотрела на дочь.

– Я слышала про венерические заболевания и знаю одну женщину-врача, с кембриджским дипломом, которая все поправит. Я тебя к ней отведу. Как ты считаешь, мне стоит рассказать про это папе?

Первин вдруг почувствовала опасения.

– А как ты думаешь, он не отправит меня обратно?

– Безусловно, нет, если узнает всю правду. – В голосе Камелии звучала ненависть.

– Я не совсем поняла, что он думает, когда увидела его на вокзале. Мама, я не хочу больше жить с мужем! Я знаю, что из этого ничего не выйдет.

Камелия откинула волосы со лба Первин.

– Все дальнейшее зависит от твоего выбора, как оно было и с замужеством.

– Мамочка, как же я тебя люблю. – Первин утерла слезы, вызванные известием о дедушкиной смерти. – Я не заслужила такого отношения после всего, что заставила тебя пережить в прошлом году.

Камелия отняла руку. Посмотрела на дочь в смущении, а потом сказала:

– Мне тоже есть в чем покаяться. Я отдавала папе не все твои письма из Калькутты – боялась слишком его встревожить. Я думала, все утрясется, когда Сайрус поговорит со своими родителями. Мне он показался таким милым, толковым молодым человеком – и я видела, как ты его любишь.

Первин кивнула.

– Когда я стала уходить в уединение, мы оба переменились. Я сделалась грустной, тревожной, а он время нашей разлуки проводил в пьянстве и, как я теперь знаю, в усладах с другими женщинами. Я и сама могла бы рассказать об этом папе – но мне хотелось, чтобы из Калькутты до него доходили только хорошие новости. Таким образом я пыталась загладить то, что не оправдала его надежд.

– Мы обе защищали его от неприятных новостей, – задумчиво произнесла Камелия. – Но ты не забывай, что он – один из самых результативных адвокатов в Бомбее. Настал его черед защитить тебя.



На следующее утро Джамшеджи спросил у дочери, достаточно ли она оправилась, чтобы съездить с ним в контору.

– Съезжу с удовольствием, – ответила Первин и положила на стол нож, которым намазывала маслом парату[71]. – Но ведь еще Навруз, ты в этот день всегда устраивал себе выходной.

– Клиентов сегодня не будет, – подтвердил Джамшеджи, размешивая сахар в чае. – И это очень кстати: сможем подробно обсудить твою ситуацию.

Первин смотрела, как отец пьет чай, и не имела не малейшего понятия, что у него на уме.

– Папа, мама рассказала тебе, что со мной случилось? Что я хочу подать на развод?

На лице Джамшеджи не дрогнул ни один мускул.

– Она сообщила мне про твои намерения. Можешь не сомневаться в том, что мы оба против твоего возвращения в Калькутту, хотя два дня назад и получили от Бахрама Содавалла совершенно нелепую телеграмму с просьбой о восстановлении брака.

Первин едва не подавилась своей паратой. Прочистив горло, она сказала:

– Но вы ничего об этом не сказали, когда пришли встречать меня на вокзал!

– У меня и не было ни малейшего желания приветствовать тебя такими новостями. Ну, и еще я очень переживал из-за того, что ты не приехала на дедушкины похороны. Хотел сперва выслушать твое объяснение. – Сдержанно посмотрев на дочь, Джамшеджи добавил: – Слишком много у нас у всех накопилось того, о чем мы все пытались умалчивать.

– Да, – согласилась Первин, ощущая комок в горле. – И больше так никогда не будет.



Пока они с отцом ехали по Бомбею, Первин все не могла налюбоваться на милые привычные зрелища. Она совсем забыла ощущение теплого ветра в волосах, плеск воды в фонтане «Флора» – прямо поток бриллиантов. Как прекрасен ее родной город! Тяжело будет расстаться с ним снова.

Когда Мустафа открыл дверь Мистри-хауса, его грациозный адаб показался Первин объятием. Мустафа улыбнулся и произнес:

– Первин-мемсагиб, это правда вы?

– Я по вам скучала, Мустафа. Как дела?

После кончины дедушки Мистри Мустафа остался последним обитателем Мистри-хауса. Ему наверняка порой бывает одиноко.

Мустафа кивнул.

– Что касается здоровья, все в полном порядке, хвала Аллаху. Я слышал от вашего отца, что вам не позволили приехать на похороны любимого дедушки. Как вы, наверное, переживали. Но он по-прежнему с нами. Совсем не уменьшился. – Мустафа указал на портрет ее деда в полный рост, теперь украшавший вестибюль.

– Он получился очень похоже, – заметила Первин. – Кто его написал?

– Самуэль Физи-Рахамин, ученик самого Джона Сингера Сарджента, – поведал Мустафа. – Он закончил работу за месяц до кончины вашего деда.

– Как все удачно сложилось, – произнесла Первин, разглядывая строгое лицо деда. Теперь она готова была хоть каждый день видеть у него на лице это выражение, оно больше не казалось ей признаком критики в ее адрес. А еще она надеялась, что дед будет всегда ее наставлять, как пытался наставить в день появления Сайруса.

Пока она разглядывала портрет, Джамшеджи успел подняться до середины лестничного пролета.

– Чало[72], Первин! Мустафа, чай нам нужно подать примерно через полчаса.

В кабинете все осталось таким, каким она и запомнила. На столах сотрудников отца – клерка, поверенного и машинистки – лежали груды бумаг, на отцовском столе царил безупречный порядок. То был большой двухсторонний стол, хотя Джамшеджи пользовался только одной стороной. Сколько Первин себя помнила, отец твердил, что вторую сторону приберегает для первой женщины-юриста в городе.

– Садись. – Джамшеджи указал на свободную часть стола – стула там не было. Первин принесла его с другого конца помещения, села.

Будто и не замечая ее душевного смятения, Джамшеджи начал:

– В середине стола лежат тексты, которыми я пользуюсь постоянно. Подальше справа – свод парсийских законов. Он датирован 1865 годом, но семейное законодательство парсов по-прежнему основывается на его положениях.

– Да, папа. – Первин отыскала тоненькую красную книжку и протянула отцу, но он ее не взял.

– Я на этих страницах знаю всё, – произнес он, передернув плечами. – Я хочу, чтобы ты от начала до конца прочитала парсийский Закон о браке и разводе 1865 года. А потом объяснишь мне, какие пункты можно применить для обоснования твоего иска – если таковые там есть.

Все было почти как в юридической школе, разве что Первин совсем не нервничала. Она села поудобнее, открыла книжку, положила под руку перо и листок бумаги, чтобы делать выписки. Статья 31 «Основания для выдачи постановления о раздельном жительстве» – на этом можно строить аргументацию. А вот и статья о разводе по причине измены или измены с применением физического насилия. Однако определение измены ей не понравилось.

– У меня появился вопрос. – Первин подняла глаза от страницы, посмотрела на отца.

Он приподнял брови.

– Да, конечно.

Обсуждать интимные вопросы с отцом казалось неловко, но выбора у нее не было. Прочистив горло, Первин начала:

– В законе изменой считается половая связь женатого мужчины с замужней женщиной, не являющейся проституткой. Если мужчина занимается тем же самым с незамужней женщиной, не являющейся проституткой, это классифицируется как прелюбодеяние. А к какой категории относятся проститутки?

– Ты полагаешь, женщина, которую ты видела у Сайруса в кабинете, была проституткой?

– Я в этом не уверена, но возможно. Почему в законе, регулирующем поведение мужчин, вообще нет упоминания проституток? – Первин пододвинула книжку к отцу и указала на соответствующий параграф закона.

Джамшеджи перечитал его, посмотрел на дочь.

– По парсийскому законодательству, связь мужа с проституткой не является основанием для развода и даже для постановления о раздельном жительстве.

Первин была ошарашена.

– Но это совершенно невообразимо.

Джамшеджи кивнул.

– Но в таком положении мы и живем с момента принятия Закона о браке и разводе в 1865 году.

– А если муж ударил жену? Это может служить основанием для развода? – У Первин затеплилась надежда. – При этом было двое свидетелей плюс кучер тонги.

– Только в случае, если травмы оказались крайне тяжелыми, – сказал Джамшеджи, глядя на дочь без всякого выражения. – В этом случае суд может вынести постановление о раздельном жительстве. Но тебе не выбили глаз, не нанесли колотую рану, тебя не пришлось отправлять в больницу. Эта аргументация нам не поможет.

Первин сглотнула – ей трудно было поверить в отцовские слова.

– Но он сильно меня избил. Друзьям пришлось его оттаскивать, иначе дело кончилось бы убийством!

Джамшеджи с мрачным видом закрыл свод законов.

– Мне нравятся далеко не все положения Закона о разводе. Спасительным для нас является то, что многие его положения довольно расплывчаты. Мы что-нибудь придумаем.

– Я в ловушке, – произнесла Первин, чувствуя пустоту внутри. – Я будто бы все еще лежу на железной койке в этой зловонной комнатенке.

– Ну-ну! Не будем размышлять о том, что невозможно; давай лучше осмыслим, какие трудности предстоит преодолеть даже ради раздельного жительства. – Первин в ужасе смотрела на отца, а тот с беспристрастным видом продолжил: – Если Сайрус пожалуется, что ты оставила его, не имея на то законных оснований, ему предложат подать иск о восстановлении супружеских прав.

– Вряд ли он станет… – начала было Первин.

– Какая ему корысть в раздельном жительстве? Он даже в новый брак вступить не может. Ты – утраченный актив.

– Мерзость какая! Ты говоришь обо мне так, будто я ювелирное изделие! – не сдержалась Первин.

Отец предостерегающе поднял палец.

– Давай я обрисую тебе наихудшее развитие событий. Если суд примет решение в пользу Сайруса, тебя могут вернуть к нему силой. Если ты откажешься, тебя ждет большой штраф или тюрьма.

– Но жизнь в его семье – тоже своего рода тюрьма. – Первин так порывисто вскочила со стула, что он с грохотом упал на пол. – Зачем судье-парсу принимать решение в пользу мужчины, который меня избил, якшался с проституткой и заразил меня венерическим заболеванием?

Джамшеджи ненадолго плотно прикрыл глаза. А потом, глядя на дочь в упор, произнес:

– Судья председательствует на заседании, но решение в суде по семейным делам выносят присяжные – простые парсы. Не забывай, слушанье будет в Калькутте, где ты вышла замуж за человека из семьи, пользующейся известностью в небольшой общине с давними тесными связями.

Отец, по сути, сообщал ей, что они проиграют. Первин дрожащим голосом произнесла:

– Я туда не вернусь. Лучше покончу с собой.

– Не смей такого говорить!

Она покачала головой.

– Ты же заранее знал, что написано в Законе. Зачем ты заставил меня его читать, хотя мог сразу сообщить мне все дурные новости?

– Если бы я сказал тебе, что единственный выход – постановление о раздельном жительстве, ты бы мне не поверила, – пояснил Джамшеджи. – Разумеется, я подам соответствующий иск, но полагаю, что с их стороны будет встречный иск с требованием соблюдения супружеских прав. Придется как-то добиться у Сайруса разрешения, чтобы ты жила у нас. Поэтому мне нужны твои соображения, Первин. Ты знаешь эту семью, знаешь, какие вещи для них особенно важны.

– Для них было важно одно: чтобы я рожала им детей. А еще – что я богата и могу обеспечивать их деньгами.

Джамшеджи посмотрел на дочь поверх строя книг.

– Если показать Содавалла письмо от врача, где будет сказано, что инфекция, которой ты заразилась от Сайруса, лишила тебя способности к деторождению, может, они и не потребуют твоего возвращения.

– Верно, – подтвердила Первин, которую столь смутный прогноз совсем не устраивал. – Но в этом случае и Сайрус не сможет жениться снова.

– Они в тупике. Весь ваш брак останется патовой ситуацией, пока он не совершит измены, – со слабой улыбкой сказал Джамшеджи. – Нам остается лишь уповать на то, что рано или поздно он тебе изменит с какой-нибудь глупой женщиной – и тогда у нас появятся полноценные основания для развода.

– В Британии, если брак не удался, муж отправляется в какой-нибудь отель с другой женщиной, а потом берет у служанки свидетельство о том, что они спали в одной постели. Это служит основанием для развода. – Первин помолчала. – Может, и я могу совершить то же самое с каким-нибудь джентльменом?

– Ни в коем случае! – взревел Джамшеджи. – Не только потому, что это навеки погубит нашу семейную репутацию, но и потому, что по парсийским законам женское прегрешение не служит основанием для развода.

– Ну ладно. – Первин решила изложить отцу последнее свое соображение. – У меня есть другая мысль. Бехнуш говорила подругам, что ты собираешься частично оплатить строительство их новой разливочной фабрики. Это правда?

Глаза Джамшеджи сердито блеснули.

– Они предложили, чтобы я покрыл все расходы, будто я какой-то денежный мешок, а не простой городской поверенный.

– Как ты отреагировал на их просьбу?

– Просто не ответил на письмо.

– Можно получить развод на основании того, что они нас шантажировали? – спросила Первин.

Отец ее рассмеялся.

– Смотрю, ты не упускаешь ни одного важного ракурса. Но повторяю: в парсийском брачном праве об этом ничего не сказано.

– Паршивое право. Всё в нем нечестно, юристы должны бороться за его изменение.

Отец ее фыркнул.

– Тебе не нравится парсийский Закон о браке и разводе? Обидно, что ты бросила изучать юриспруденцию. Добиться его изменения способен только юрист-парс, которому действительно небезразличны права женщин.

Она кивнула.

– Папа, скажи, а что будет дальше? Если мы будем бороться за раздельное жительство, меня будет представлять другой адвокат?

– Я подготовлю все материалы и найму барристера в Калькутте, который выступит в суде. – Джамшеджи пристально посмотрел на дочь. – Ты готова к тому, чтó это за собой повлечет? Если мы добьемся своего, ты вольна будешь жить в нашем доме даже после нашей кончины. Но ты, скорее всего, никогда больше не сможешь выйти замуж.

– Вот уж чего я совсем не хочу, так это снова выходить замуж, – с безрадостным смешком обронила Первин.

– И чем ты намерена заниматься?

Первин решила изложить отцу замысел, который постепенно сложился у нее по ходу длинной поездки на поезде из Калькутты в Бомбей:

– Несколько лет назад я успешно сдала вступительные экзамены в Оксфорд. Тогда я сказала, что не хочу ехать в Англию – боюсь морской болезни и долгого пути.

– Тогда же ты сказала, что не хочешь водиться с англичанами, – напомнил, усмехнувшись, Джамшеджи. – И это при том, что я тоже там учился, так что ты стала бы второй Мистри – выпускницей Оксфорда.

– Я пересмотрела свои взгляды. – Первин набрала полную грудь воздуха и выпалила: – Известно ли тебе, что в 1890-е годы девушка из Пуны была зачислена в колледж Сомервиль и изучала там право? Мисс Корнелия Сорабджи работает поверенным в Бенгалии и в нескольких независимых княжествах.

– Да, я что-то такое слышал, но меня больше волнует моя дочь. Почему ты решила, что изучать право в Оксфорде будет проще, чем в Бомбее? – В голосе Джамшеджи звучал скепсис.

– Мне будет тяжело. Но я помню слова дедушки Мистри: бусы моей репутации рассыпаны до последней бусинки, – хмуро произнесла Первин. – Я на три года уеду в Англию учиться. А потом вернусь в Бомбей с дипломом.

Джамшеджи долго смотрел на дочь.

– Ты прошла через страшное испытание. Нам с мамой очень хочется, чтобы ты была рядом, чтобы все у тебя наладилось. Ты действительно решила уехать?

Первин совсем не хотелось покидать родной дом. Но если она станет первой женщиной-юристом в Бомбее, она тем самым вновь нанижет бусинки на нитку – и порванное ожерелье станет бриллиантовым.

1921

21. Мужской разговор

Бомбей, февраль 1921 года

Крови и слез Первин на этот день хватило с лихвой. Ей хотелось повидаться с Элис.

В вечернем мраке высокие палладианские окна бунгало Хобсон-Джонсов приветливо светились золотистым светом. Арман подъехал к воротам, оттуда выбежало полдюжины охранников, они окружили машину. Это ничем не напоминало дружелюбный прием, которого накануне удостоилась машина губернатора.

Капрал-шотландец потребовал, чтобы Первин изложила цель своего визита. Она невозмутимо представилась и объявила, что приехала по приглашению Элис. Шотландец сверился с записной книжкой, которую ему передал другой охранник. Поднял глаза и неохотно признал:

– Здесь есть ваше имя.

Первин не удостоила его ответом. Она размышляла над тем, что накануне дом охраняло всего четыре человека. Интересно, связано ли усиление охраны с событиями по соседству? Въехать через ворота во двор Арману не позволили. Они с Первин быстро обсудили, как быть дальше, и решили: Арман поедет за отцом, а за ней вернется к девяти часам.

Подозрения Первин только укрепились, когда она вошла во двор и обнаружила, что рядом с домом стоит машина с эмблемой бомбейской полиции. Кто-то из инспекторов приехал к родителям Элис с неформальным визитом или речь опять же о событиях за углом?

Дворецкий повел себя очень профессионально. Рослый элегантный пенджабец поприветствовал Первин и с должным почтением, которого она не дождалась от охраны, провел ее в дом. Шагая следом за дворецким по коридору, она учуяла запах табака, услышала гул мужских голосов за одной из закрытых дверей.

В просторной, скудно меблированной гостиной на ковре, среди россыпи картонных футляров сидела Элис. В руке она держала пластинку. Подняла глаза на Первин:

– Ох, наконец-то! Я рассматриваю пластинки, которые привезла. Ты что бы хотела послушать?

В голосе Элис сквозила преувеличенная беспечность, она как бы пыталась отрешиться от того, что узнала два часа назад. Первин задумалась, чем вызвана эта перемена, но все поняла, когда взглянула на веранду и увидела пучок светлых волос, торчавший над спинкой большого плетеного кресла. Леди Гвендолен Хобсон-Джонс слышала каждое их слово.

– Я должна поздороваться с твоей мамой, – сказала Первин, указывая на веранду.

Элис подмигнула.

– На твой страх и риск. Она сегодня в боевой форме.

Первин подошла к маме Элис – та баюкала в ладони недопитый бокал и смотрела в темноту сада.

– Добрый вечер, леди Хобсон-Джонс, – поздоровалась Первин, стараясь вложить в это формальное приветствие теплоту, которой на самом деле не ощущала. – Как прошел ваш первый день с Элис?

– Недурно, учитывая все обстоятельства. Присядьте ненадолго, ладно? – Тон у высокородной дамы был необычайно мягкий – возможно, секрет крылся в хрустальном сосуде у нее в руке. – Понятия не имею, чего это она сидит в помещении в такой погожий вечер.

– Ей хочется распаковать пластинки. Вам нравится ее коллекция? Когда водитель подвез меня к дому, я услышала музыку еще с улицы.

– Я всегда готова слушать Коула Портера. Но у Элис есть и другие пластинки – с совершенно ужасными, визгливыми, грубыми голосами. Эл Джонсон.

– Эл Джолсон, мама. Пора бы запомнить! – долетел из гостиной голос Элис.

– А где проводит вечер сэр Дэвид? – поинтересовалась Первин. – Случается ему спокойно отдохнуть в кругу семьи?

– Он не из любителей семейного круга, – ответила леди Хобсон-Джонс. – В данный момент он у себя в кабинете, беседует с незваными посетителями.

– С друзьями? – Первин вытягивала из нее информацию, стараясь как можно тщательнее это скрывать.

– Нет. С комиссаром полиции и его помощником. – Голос леди Хобсон-Джонс звучал пренебрежительно.