– Можем лишь надеяться, что эта мясорубка окажет тебе большую услугу. Нам хватает своих доморощенных гангстеров. Но, со всеми этими новоприбывшими, это полный дурдом. И мы не думаем, что будет лучше. Преступникам здесь нравится. Королевский флот гоняется за их катерами по всему каналу и в сторону Атлантики от Корнуэлла. Ему приходится реквизировать любые плавсредства, имеющие подвесной мотор. Потом его отзывают в другое горячее место, и здесь начинается беспредел. Говнюки знают об этом. Подумай. Подумай, какое количество людей прибывает сюда и проходит через это место. Что мы можем сделать? Что мы можем сделать? Голландцы бегут в Бельгию, Францию и Норвегию, поскольку море уже плещется у их ног. Французы больше не хотят пускать к себе африканцев, и куда тем идти? Две подсказки. Остальные, греки и испанцы, теперь тоже должны куда-то деться. Здесь проводят выборы, и кто пройдет, мне не нужно тебе говорить. Весь мир движется на север, дружище. Правила меняются, как и общая атмосфера. Теперь каждая страна за себя. Что будет дальше? Каждый человек за себя? Думаешь, я шучу? Ты же видел новости. Нам пришлось заключить перемирие с половиной местных банд, но на самом деле тебе не от нас надо прятаться. Особенно после сегодняшней заварушки. У нас действительно нет на тебя времени, дружище. Но у других более длинные руки, а глаз и ушей столько, что нам и не снилось. Поэтому извини, что приходится тебе говорить, но это не способ искать здесь своего ребенка. Все слишком сложно. Ты не сможешь вернуться сюда. Отныне. После утренних событий. Должно пройти много времени. Понимаешь это? Тебе нужно остановиться.

Отец дал полицейскому выговориться. Он чувствовал, что у того, как и у него самого, скорость кровотока постепенно замедляется. В раскаленном салоне машины вся срочность и суровость словно вытапливались из их мыслей. На их место возвращался здравый смысл, и просыпалось недоверие. Они были взмокшими от пота, вымотанными от приливов адреналина, от драк и отступлений, тела будто налились свинцом. Из-за жары они вскоре станут вялыми и сонными, будто после обильного обеда с вином.

Закончив говорить, детектив надолго затих и уставился сквозь ветровое стекло. Спустя некоторое время он произнес:

– Мне не помешало бы выпить, – и достал из бардачка металлическую фляжку. – Черт, как жарко. Сорок пять гребаных градусов. Тебе тоже нечего сказать, да?

Отец был прекрасно осведомлен о тщетности, о которой говорил коп. А также о статистике и мизерных шансах, поскольку 2051 год был богатым на похищения детей. Тогда Отец научился возмущаться мировыми проблемами по своей причине. Он был способен сходить с ума лишь из-за потери своего ребенка. У него не было времени на Бангладеш, даже когда восемьдесят процентов его территории оказались под водой. Как и на Грецию и Испанию с их пожарами. На Африку, для которой это был всего лишь еще один трудный год. На Китай с его засухой. У него не осталось в голове места, чтобы представить количество людей, вынужденных мигрировать. Снова охваченная огнем Австралия. Жители Центральной Америки, погибшие у Американо-мексиканской стены после прихода мормонов к власти. Ничто из этого не имело для Отца значения, разве что служило жестоким маневром, отвлекающим людей от одной пропавшей в Девоне четырехлетней девочки. Его солипсизм был планетарных масштабов. Он бросил бы вызов любой матери или отцу маленького ребенка, кто думал бы иначе.

Наконец Отец ответил:

– В 2051-м в этой стране было зафиксировано триста восемьдесят тысяч случаев пропажи детей.

Офицер повернул голову и оглянулся через плечо. На непроницаемом лице читались лишь привычная уже усталость, смешанная с раздражительностью.

– Семеро из десяти вернулись домой через двадцать четыре часа. Многих сирот из лагерей было сложно отследить, но большинство вернулось домой. Из тех детей, которые по-прежнему числятся пропавшими, пять тысяч были похищены. Половина из них тоже возвращалась через семьдесят два часа. В основном они похищались членами семей. В этом было замешано множество рассерженных и разведенных отцов и матерей. Моя маленькая дочь не вернулась домой. Многие из похищенных были найдены позже, у дальних или близких родственников, живыми и здоровыми. Моя дочь не была найдена.

– Но из пяти тысяч пропавших детей каждый десятый похищался незнакомцем. Пятьсот детей за один год. В основном их выкрадывали из интернатов и лагерей беженцев. Трое из десяти погибали, и их убивали через несколько часов после похищения. Остальных забирали и оставляли в живых по другим причинам. Таких детей, похищенных незнакомцами, насчитывается триста пятьдесят. Почти половину, в конечном итоге, нашли живыми, но в местах, где их вообще не должно было быть. И они пережили такое, чего не один ребенок не должен даже представлять себе.

– Я могу говорить лишь о вероятности. И вероятность того, что большинство из ста шестидесяти двух детей все еще живы, велика. Если верить статистике, сексуальные преступники убили бы сорок девять из них и спрятали б их останки. Остается сто тринадцать детей, которые по-прежнему числятся пропавшими без вести, но могут удерживаться в плену. Сто тринадцать детей. Могу лишь надеяться, что моя дочь – одна из них. Надежда не такая уж и большая, не так ли? Но именно поэтому я делаю это.

Однажды, в ранние часы другого страшного утра, когда Отца охватила некая особая ясность и спокойствие, он сел на смятое постельное белье и написал письмо своей дочери, улыбавшейся ему с фотографии на прикроватной тумбочке. Он по сей день хранил это письмо в своем бумажнике. Помнил его наизусть.

«Несмотря на то что тебя похитили у нас, и несмотря на то что наши сердца разбиты, и мы любим тебя больше всего на свете, ты не являешься приоритетом для властей. Люди, которые пропадают, люди, которых грабят, и даже многие обычные люди вроде нас, которых убивают, не являются приоритетом. Больше не являются.

Но для меня ты всегда будешь приоритетом.

Я тебя никогда не забуду и не перестану искать.

Обещаю».

Отец откашлялся.

– Мы думали, будут какие-нибудь преобразования. Кампания через СМИ. Состоятельные благотворители. Общенациональный ДНК-анализ. Комплексные допросы сексуальных преступников, чтобы сузить круг подозреваемых. В тот год мы так на это надеялись.

– Не поймите меня превратно, ребенок, украденный из палисадника, где он играл, все еще имел значение для людей. Возможно, даже для большинства. Какое-то время. Для кого-то даже дольше. Но чаще всего такие вещи волнуют публику недолго. Такие вещи. Люди не способны долго переживать. Уже не способны. Кто в наше время будет думать… и переживать о каком-то пропавшем ребенке? – Отец закрыл глаза, сглотнул и постарался успокоиться. – Спасибо… за то, что помогаете мне. Но если вы хотите, чтобы я остановился, вы должны дать им убить меня, так как единственное, что меня остановит – это смерть. Я зашел уже слишком далеко. Зашел слишком далеко. И моя дочь по-прежнему слишком далеко от меня.

Детектив посмотрел на свой пистолет, будто раздумывая, не воспользоваться ли им. Не спустить ли курок здесь, среди безмолвных полей, когда Отец, как кающийся грешник, встанет на колени.

Отец поднялся с сиденья и открыл дверь, следя за жесткими глазами офицера в зеркале заднего вида. Спрятав поврежденную руку под мышку, черную от пота, Отец открыл ворота и вышел в пшеничное поле. Встал на краю на колени и зарыдал. Он плакал от жалости к своему изломанному телу, к покалеченной руке, в которой болела, казалось, каждая косточка, к своим словно налитым свинцом от усталости ногам. Он оплакивал себя, потому что убил подростка. Застрелил того, кто еще вчера был мальчишкой, не испытав при этом ни капли жалости. Еще меньше жалости он испытывал к другим, кого оставил умирать. Трое человек, – подумал он. Но случившееся было слишком ярким, возможно, даже неправдоподобно ярким, однако вскоре тоже померкло. Кроме Рори, говорил ли с ним кто-либо, прежде чем он их застрелил? Он не мог вспомнить их последних слов. Почти не помнил их самих, лишь их лица в виде коротких вспышек и их живые глаза. Он не был встревожен своим бессердечием, хотя, возможно, пребывал в шоке. Он надеялся на это, поскольку ненавидел себя за то, что узнал в себе черту, объясняющую, почему столь немногих волнует его дочь. Вот такими мы сейчас стали. Это пытался сказать ему мир. Засуха, голод и болезни приносили стаду страшную погибель; остальные животные носились все в пене и с дикими глазами. Красные зубастые рты разинуты в бесполезном крике. Это была паника. В ход шли дубины и камни для защиты того немногого, что осталось, возводились заборы. Скорбящие млекопитающие вымирали; первыми гибли их детеныши. И это не прекратится.

Солнце жгло Отцу шею, мысли плавились. Масштаб потерь вызывал у него тошноту. Он скорее примет смерть, чем постоянное осознание положения вещей.

Полицейский коснулся его плеча. Передал серебристую фляжку. Отец кивнул, взял ее и дал рому обжечь горло. Офицер встал рядом с Отцом на колени, будто они являлись набожными людьми и собрались восхвалять некую своенравную богиню полей за дарованное изобилие.

– С твоей рукой тебе придется чертовски долго ждать очереди в больнице, но я отвезу тебя туда, где тебя посмотрят.

– Зачем?

Глаза офицера стали какими-то далекими, и он отвернул голову, чтобы частично скрыть лицо.

– Затем что я знаю, на что это похоже.

Он достал что-то из кармана. Протянул Отцу телефон, на экране которого было фото смеющегося мальчика, не старше двух лет, в синей пижаме, сидящего на ковре в окружении игрушек.

– Твой?

Детектив кивнул, на лице у него отразилась боль, рот безуспешно пытался улыбнуться, словно от дорогого сердцу, но испорченного воспоминания.

– Похитили? – спросил Отец.

– Грипп.

– Соболезную.

Офицер сунул телефон обратно в карман куртки.

– Твоя жена знает об этом?

Отец покачал головой.

– С тех пор как мы потеряли дочь, она немного не в себе.

Офицер отвернулся и кивнул, будто именно это и ожидал услышать.

– Деньги?

– Осталось не так много. – Отец вздохнул. – Мы продали дом. Потратили сбережения, которые откладывали на будущее дочери. Родители жены помогли немного, чем смогли. Когда-то был небольшой фонд для пожертвований. Теперь его нет. Я не работаю уже два года.

Отец часто задавался вопросом, сможет ли он снова найти работу. Денежных поступлений больше не было. На пособие можно было лишь влачить жалкое, статичное существование рядом с женой и ее родителями. Если б он вернулся в логистику и его работа была бы связана с продовольственным снабжением и дистрибьюцией, его классифицировали бы как ключевого специалиста. Чрезвычайному коалиционному правительству нужно было просто классифицировать кого-то как ключевого, и у работника почти не оставалось личной жизни.

Отец опасался, что его время, проведенное в пути и домах незнакомцев, подходит к концу. Мысль об остановке должна была принести преступное чувство облегчения, но он совершенно не ощущал его. Останавливаться теперь, когда у него появилась зацепка, было невыносимо. Зайти так далеко и превратиться в… Он знал лишь, что по-прежнему оставался ее отцом. Но в остальном не видел просвета. Им двигало твердое намерение. И теперь он знал, что запросто может умереть.

Офицер шумно выдохнул, затем отпил из фляжки. Снова передал ее Отцу.

– Что у тебя есть?

– До сих пор не так много.

Коп пристально посмотрел на него, будто пытаясь этим сверлящим взглядом добыть информацию, и Отец выложил ему то, что сказал Рори. Выслушав рассказ, его спаситель снова уставился вдаль, но, похоже, отнесся к показаниям серьезно.

– Ниточка тонкая. Но это не значит, что тянуть за нее бессмысленно. Боулз сдал Рори после того, как ты застрелил Найджела Баннермана?

Отец кивнул.

– И если Рори сказал, что твою дочь похитил не сексуальный преступник, тебе лучше надеяться, что он не соврал, потому что его уже не привлечь для перекрестного допроса. А с остальными ты потерпел неудачу? Твоя помощница рассказала мне о первых трех педофилах, которых ты навестил, о Малкольме Эндрюсе, Бинди Берридже и Тони Крэбе. Были и другие?

– Тип, которого звали Роберт Ист.

– Он мертв?

– Нет. Но он не заявит на меня.

– Процесс отсева наиболее вероятных зацепок, которые дала тебе твоя помощница, очень медленный. Ты же понимаешь, что к тому моменту, как ты доберешься до последнего из них, весь этот район может погрузиться под воду?

– Имена. Русские. Они что-то значат?

– Ничего. Но поверь мне, я хорошо знаком с группировкой, о которой он говорил. Король Смерть. – Офицер скривился от отвращения. – Таких, как они, мы никогда раньше не видели.

– Это плохо.

– Не то слово. У них там… даже своя религия, понимаешь? Религия, смешанная с худшим человеческим поведением. Как джихадисты, но без видимой высшей цели, если только не считать ею набивание собственных карманов. – Офицер с трудом пытался подобрать правильную формулировку. – Бристоль. Помнишь Бристоль несколько лет назад? Чантилли-роуд. Все те люди, обезглавленные в ходе войны за территорию.

Отец кивнул.

– У нас здесь это тоже было. Обезглавливания, и конкуренты исчезали повсюду. Когда те парни появляются, местные банды либо уезжают, либо покидают мир живых. Все тела их врагов, найденные нами либо оставленные так, чтобы мы их нашли, не имели голов. Символ Короля Смерть – это часть какой-то колдовской тайны, откуда они черпают силу. Но в основном они предпочитают сохранять ореол загадочности.

– Этот символ. Мертвое существо в лохмотьях. Я видел его. На стенах.

– Он много где есть. Уже по всему побережью. Также рядовые бойцы наносят его на свои тела, чтобы он указывал на их членство в банде. Мы их не волнуем. Но в тюрьме и на улицах этот знак будто говорит: «Держись от меня подальше». Некоторые из них полностью покрывают себя татуировками. Еще у них есть своя философия, об этом говорит тяжесть их преступлений. Она просочилась к уличным преступникам откуда-то из-за бугра, возможно, пришла от южно-американских картелей и смешалась со средневековыми европейскими верованиями. Короче, солянка, но они поклоняются хаосу. Это их фишка. Они утверждают, что черпают силу из хаоса и самой смерти. И они любят смелые жесты, ритуальные убийства. Там и тут сыплют латынью, будто их миссия священна, была предсказана, и тому подобное дерьмо. Все ударились в это. Храм Судных дней, Церковь Конца Света – там то же самое. Все эти традиционные церкви тоже имели большой успех, старое доброе возвращение. Но некоторые из Королей очень подвержены суевериям, приметам. Любят культивировать вокруг себя почитание, особенно в тюрьме. Мы пригласили эксперта, чтобы тот помог нам понять их, и он сказал, что дело в романтике смерти. Она выделяет их, делает еще более зловещими. Они смешали сантерию, буддизм, католицизм, сатанизм, колдовство – все это и кое-что еще, даже физику. И они считают, что предназначены для хаоса, как и всё вокруг, и готовятся выжить в нем. Может, они в чем-то и правы, а? Считают, что всё вокруг, мир и мы в нем, в данный момент является fin du monde, концом света.

Большинство этих парней – обычные отморозки, но есть немногие, более опасные, которые серьезно интересуются этой философией, и они совсем не боятся смерти. Думают, что это некий переход. Знаешь, чего хотят эти чокнутые шаманы, их духовные наставники? Они хотят вознестись, чтобы стать «особыми мертвыми», якобы, чтобы получить некоторое озарение после «трансценденции в долгую ночь». Хотят по-прежнему находиться рядом, в вечном послесмертии. Но оно уже близко, видимо, повсюду, и растет с каждым днем. Лишь некоторые из них могут получить к нему доступ. Те провидцы. Но послесмертие поглотит нас всех довольно скоро, в то время, как они займут в нем некое привилегированное положение. В этом вся суть, я думаю. Убийства являются отчасти ритуальными. Знаки, которые, как они говорят, загораются в другом месте, так чтобы их покровители или нечто ужасное там, в послесмертии, могли благословлять их, или что-то вроде того. Для них не существует ни кары Господней, ни рая, ни Бога. Сама смерть является сущностью, а также местом, с которым они связываются. Нечто вроде силы, только холодное, совершенно безразличное и такое же хаотичное, как глубокий космос. Но там они будут в полном порядке. Все это – безумие. Можешь поверить, ради чего в наши дни будут убивать некоторые психи?

– И вы ничего не можете с ними сделать?

Полицейский пожал плечами.

– Почти ничего. Они сейчас как армия. Берут к себе худших отморозков всех национальностей и не испытывают недостатка в добровольцах. Поставляют оружие и взрывчатку джихадистам на северо-востоке, а также националистам на юге. Все они занимаются контрабандой, здесь их целая сеть. Люди вроде Рори. Дестабилизация, хаос, вот что они любят. Это такая тактика, понимаешь? Вот что я думаю. Подобно политикам и террористам, они устраивают диверсии, распыляют ресурсы, затем наживаются, используя слабости. И думаю, последнее десятилетие дела у них шли более чем хорошо. – Офицер посмотрел на солнце, будто проклиная его.

Отец кивнул. Многое из этого он читал в Интернете, но бо́льшая часть информации об их культуре казалась ему слишком неправдоподобной, поэтому он особенно не вникал в нее. – Они правда убили всех тех судей?

Офицер невесело рассмеялся.

– И не только. Они подозреваются в причастности к исчезновению множества высокопоставленных лиц. Также они проникают во все законные виды деятельности. Политика, местные советы, чрезвычайное правительство, юриспруденция, подразделения, занимающиеся беженцами, продовольствием, транспортом, наша организация. Многие уважаемые люди покрывают их, будучи у них в долгу, так мы полагаем. Но я тебе этого не говорил.

– Может, они…

– Похитили твою дочь? Они сделали бы это не колеблясь, если б это сулило хороший куш или служило их интересам.

– У нас не было денег.

Офицер поджал губы, запрокинул голову назад.

– У тебя есть враги?

– Ничего серьезного. А что насчет… детской проституции? – Отец почувствовал дурноту, представив себе ухмыляющееся лицо Рори, чердак Боулза, тощие силуэты, сидящие на кровати, замок на двери. Вся кровь будто покинула его тело, ему стало холодно, несмотря на дневное пекло.

– Они определенно не чураются подобных вещей, но она не соответствует профилю. Они похитили нескольких детей из лагерей беженцев и интернатов, чтобы пополнить специализированные бордели. Но ваш случай сюда не вписывается. Слишком рискованно. Если только это не был заказ, так что вряд ли. Если они замешаны, я бы сказал, что они сделали это для кого-то за очень хорошую плату. По контракту.

– В этом нет смысла.

Офицер пожал плечами, хотя было видно, что ему не все равно.

– Я… – Он осекся.

– Говори.

– Когда это случилось. Когда ваша дочь была похищена, я служил в отряде по борьбе с наркотиками. Моя интуиция подсказывала, что это был педофил. Одиночка. Высмотрел тебя и твою семью, а потом просто не смог удержаться. Зашел-вышел. Самый большой день в его жизни. С ним она все еще или нет, можно лишь догадываться. Мы ни черта не знаем. Но тот, кто похитил ее, наверняка совершит ошибку или попадется при повторной попытке. Либо утратит бдительность, и у тебя появится хоть шанс найти дочь. И его конспирация, должно быть, на чертовски высоком уровне, раз он прячет ее уже два года. Над этой версией твоя помощница тоже работала. Не настаиваю на своей правоте, но инстинкт подсказывает мне, что такое вполне возможно. Защита детей – это худшая работа, и у них нет другого выбора, кроме как отдавать ее на сторону.

– Я думал точно так же, пока не встретил Маррея Боулза.

Офицер кивнул.

– Понятное дело. Но то, что замешана это группировка, «Короли», маловероятно… – Он поднял руки вверх.

– Куда мне идти? С кем говорить?

– Нет. Тебе придется перезаложить дом, которым ты больше не владеешь, только чтобы один из них рассмотрел возможность дать тебе информацию. И так было, пока ты не прикончил Рори.

– Неужели у вас нет информаторов?

– Конечно есть, но разве они будут доносить на эту компанию? Никогда. Где они смогут спрятаться, когда расскажут нам что-то, что мы могли бы использовать? В тюрьме стукачам выдавливают глаза ручкой от зубной щетки. Если то, что сказал Рори, хотя бы наполовину правда, вы с ним получили бы по шее, в буквальном смысле. Там устраняют утечки с помощью мачете. Их фирменный знак.

– Кто-нибудь заговорит. Они постоянно болтают. Всегда говорят что-то кому-то… Не могут держать язык за зубами.

– Крысиный писк.

– Это все, что у меня есть.

– Негусто. И ты подпишешь себе смертный приговор в тот момент, когда сунешь нос в их дела, либо тебя жестоко изобьют. Поверь мне, ходить ты уже не сможешь. Они раздробят тебе молотком позвонки. Видел это слишком много раз. Пожалеешь, что не отрезали тебе голову. Рори, наверное, выдал так много лишь потому, что не думал, что ты выйдешь из «Коммодора» живым. Он нападал на тебя?

– Дважды.

– С ножом?

Отец кивнул.

– У него есть судимость. Был замешан в двойном убийстве. Мы даже не знали, что он там жил.

– Именно поэтому он должен был убить меня. Боулз переложил на него вину за случившееся с моей дочерью, а тот переложил вину за похищение на свои криминальные связи.

– Рискованное дело. Очень рискованное. И позволь мне быть детективом, хорошо? Сколько еще их погибло там сегодня?

– Молодой парень, подросток. Лет восемнадцать, девятнадцать. Он был на велосипеде и с пистолетом. Едва не убил меня. Не понимаю, как он промахнулся. Он… стоял прямо у меня за спиной. А еще мужчина… мужчина за оградой в одном из дворов на холме. Тот, который стрелял в меня. Думаю, я попал в него. А потом еще один с дробовиком на улице, рядом с тем местом, где ты нашел меня.

Офицер присвистнул.

– За две недели на твоем счету уже шестеро. Ты стал серийным убийцей, друг мой. А еще десятки человек видели твое лицо.

Отец глубоко вздохнул.

– В этом городе ты закончил. К югу от Глостершира тебе теперь лучше не появляться. Но даже так ты не сможешь гарантировать себе безопасность. Или твоей семье. Будет проведено расследование, и оно в конечном итоге приведет к Боулзу и Найджу, известным правонарушителям. Оба убиты из одного и того же оружия, что и Рори и его дружки. Из крови, разбрызганной тобой повсюду, будет получена ДНК. Но предположу, что ваша дочь также была в центре предыдущих обсуждений. Поэтому если те педофилы, которых ты навещал, заговорят, когда увидят твое фото, тебе тоже будут выдвинуты обвинения – за действия в отношении них.

Отец кивнул.

– Убитый горем родитель начинает нападать на сексуальных преступников. Вся страна снова возликует. Тем не менее ты увидишь, как работает это дерьмо. Насколько глубоко ты смог так быстро забраться. И теперь ты, наверное, задаешься вопросом, не нужно ли тебе вернуться и замести следы, прикончив первых педофилов, которых ты навестил. И они будут думать то же самое. Не вернется ли тот человек в маске? Мне известны твои методы. Меня проинформировала твоя помощница. Ты вступил в игру, которая никогда не закончится. Она не для тебя. Это не твоя игра. Но мне нет особого смысла конфисковать твое оружие, поскольку ты добудешь себе другое, верно? Возможно, ты еще и вошел во вкус. Пристрастился к казням.

– Я никогда… это не было казнями. Найджел Баннерман пытался убить меня. Это была самозащита.

– А Боулз?

– Он побежал. И я сделал это не раздумывая. Увидел тех детей на чердаке и вышел из себя. Потерял над собой контроль. А с Рори я хотел только поговорить.

– С чего ты взял, что это сработает? Не знаю, ты либо хороший лжец, либо чертов любитель, которому здорово повезло. Хотя твоя рука, наверное, говорит тебе сейчас совсем другое. Возможно, в информации Рори вообще ничего нет. Он соображал на ходу, давая тебе то, что добавило бы ему значимости. И что это было, какие-то слухи из паба, который больше не существует, от двух типов, чьих фамилий ты даже не знаешь? Ты должен слушать свою старую кинозвезду, Скарлетт Йоханссон, потому что ты держишь в руках тонкую ниточку. Очень тонкую, но из-за нее сегодня погибло уже четыре человека. Скольких еще ты планируешь уничтожить на основании слухов?

– У меня уже кое-что есть. По-настоящему важная информация.

– Если честно, твоя «важная информация» ни хрена не стоит.

Отец стиснул зубы.

– Почему мы здесь?

Офицер долго думал, прежде чем ответить.

– Потому что, будь я на твоем месте, я сидел бы там, где сейчас сидишь ты. Я не прекратил бы разгребать это адское дерьмо, будь у меня хоть малейший шанс вернуть моего мальчика. – Он отвернулся от Отца. – Уверен, ты хорошо подготовился, и уверен, что тебе от этого стало только хуже. В плане чувств. Ты мог бы сойти с ума, поскольку знаешь, что может случиться с ребенком. Но я знаю больше, чем ты, о том, что происходит с этими детьми. Так что можно сказать, что я на твоей стороне в то время, когда сложно увидеть границы, разделяющие добро и зло. – Офицер снова посмотрел на Отца. – Что будет в финале? Спроси себя. – Офицер взмахнул рукой, указывая на поле, небо, жуткое солнце. – А еще это, с каждым долбаным годом становится хуже и хуже. Если мы не взорвем друг друга, климат уделает большинство из нас. Еда и вода, вот что сейчас самое главное. И по-другому уже не будет, верно? Также есть вероятность еще одной эпидемии. Кое-что очень гадкое. Плохо поддающееся лечению. До прививок тоже далеко – по крайней мере, так говорят. Мне как должностному лицу сказали не поднимать тревогу, поэтому я даю тебе зацепку конфиденциально – но это уже здесь. И возможно, что-то очень серьезное.

– Господи Исусе.

– Вот кто нам сейчас нужен. Его лик был бы весьма кстати.

– Как далеко это распространилось?

– Появилось в Центральной Европе. Европейский континент. Возможно, уже на юго-востоке. Первые случаи. В основном только слухи, но что-то назревает. Думаю, мы все это знаем, и если этот вирус находится в терминальной стадии, то скоро будет еще один. Нечто большое, гораздо больше, чем то, что уже циркулировало последние двадцать лет, как тот вирус, который забрал моего сына. Поэтому мне часто приходится задаваться вопросом, будет ли что-то иметь значение в будущем. Эти обломки, за которые некоторые из нас все еще цепляются, такие как закон и права. Может, все проще, чем мы думаем. Может, это уже случилось, та финальная перемена у нас внутри. На этот раз все серьезно. По правде говоря, такое происходит в Африке, Южной Америке, Азии, Южной Европе. Мы видели в новостях. И это уже не кажется чем-то необычным, верно? Неважно, насколько все плохо? Люди в тех местах больше не думают, как мы, потому что им там гораздо, гораздо хуже, чем нам. Мне интересно, как долго мы сможем доверять друг другу.

– Мне тоже интересно.

Они долго сидели в тишине, пока не допили ром.

Наконец полицейский поднялся на ноги.

– Давай разберемся с твоей рукой. Мне не нужно говорить тебе, что наш разговор останется строго между нами?

– Конечно. А что насчет твоей машины? Они же видели ее.

– Угнана.

– А твое лицо?

– Я весь день был в Эксмуте. В данный момент я все еще там.

– Но что там скажут?

Офицер поджал губы.

– Прежде всего, еще один псих с пистолетом, обычное дело. Ты выбрал правильное место, если только не спровоцировал беспорядки, о которых мы не знаем, поскольку сидим здесь и болтаем. Их может спровоцировать тот мертвый подросток. Все зависит от родителей, если они у него есть. Затем будут заданы более острые вопросы, вскрытие, баллистика, описание. Тем временем неизбежно возникнет нечто похуже, наше дело отложат. Скрестим пальцы, да? Но Рори был из «Королей», поэтому они будут проводить собственное расследование. Теперь они будут тебя преследовать.

Отец и полицейский вернулись к машине. Офицер задержался, прежде чем забраться внутрь.

– Ты же знаешь, что сейчас твоя дочь выглядит иначе. Не так, какой ты ее запомнил. Если ты когда-либо станешь одним из самых счастливых людей на этой планете, просто помни, что ей будет шесть.

– Я узнаю ее.

15

Вымотанный, под воздействием успокоительного препарата, он вернулся из больницы в невыносимую жару гостиничного номера. Таблетки морфина для зашитой и распухшей руки, антибиотики, ром, усталость, недосып и лихорадка быстро создали сюрреалистическую среду, где только и могли плавать мысли.

Два дня и две ночи слились воедино, скользкий от пота, он то проваливался в сон, то пробуждался, разговаривал с висящими в воздухе фигурами. Возможно, его разум, наконец, добрался до того вихря, к которому медленно полз несколько лет. Бессмысленные видения, выводящие из себя повторяющиеся воспоминания и жестокие пытки, в которые неизбежно превращались сны – эти спутники безумия, знакомые Отцу с того самого дня, когда исчезла его дочь, слились в одно сплошное пятно.

Объекты второго и третьего визитов, Бинди Берридж и Тони Крэб, появлялись в противоположных углах номера и перешептывались друг с другом. И в этом бредовом видении нижняя половина Бинди состояла из одних костей. Посмотри, что они сделали со мной. У Тони Крэба не было глаз.

Ни один из мужчин не сопротивлялся, когда Отец появился в их крошечных жилищах – в бывших библиотеке и магазине одежды. Бинди, похожий на крота, с маленькими, белыми пухлыми ручками, рыдал и просил пощады, когда Отец снял с него очки и брызнул из баллончика в лицо. Тони просто затрясся, побелел от страха и расплакался. Они не сообщили ничего полезного и клялись, что не знают о его дочери. Свои телефоны отдали без сопротивления, вместе с паролями. Оба мужчины сильно пострадали в тюрьме. Одна рука у Бинди работала лишь частично, и он носил шарф, скрывающий шрамы на шее. Как только их освободили, местная полиция слила материалы их судебных дел, и все улицы обернулись против них. Когда Отец добрался до них, они успели переселиться на сотни миль от дома. В трущобах сексуальных преступников часто обливали бензином и сжигали заживо за гораздо меньшие прегрешения, чем связь с детьми.

Горечь, страх и ярость Отца населяли номер, появлялись вдалеке в различных формах, затем вдруг перемещались к самым глазам, и было неясно, открыты те или закрыты. В какой-то момент, в один из многих влажных часов, когда Отец корчился в горячечном бреду или садился и начинал разговаривать с висящими возле кровати лицами, он пробудился и обнаружил, что превратился в куклу, лежащую в крошечной холодной кроватке. Стены номера вздымались ввысь подобно скалам. Он закрыл глаза и хлебнул воды из бутылки. Жидкость была теплой и со вкусом пластмассы.

Когда он снова заснул, обрывки его разговора с Малкольмом Эндрюсом, первым преступником, которого он навестил, стали циклично проигрываться в сопровождении далекого шума детской площадки. А затем ему приснились кости. Груды костей в лохмотьях. Иссохшие остовы, головы, обтянутые пергаментной кожей, со ртами, разинутыми в безмолвном крике, пыльные и неподвижные, сваленные друг на друга, уложенные ярусами, уходящими ввысь, в умирающий свет.

Его жена тоже была – в ванной и плакала, как и всегда.

Шея Рори простреливалась снова и снова, разорванная щека трепетала, как резиновая. Пробитый череп Найджа Баннермана влажно поблескивал в темноте. Боулз походил на кита, пробитого на террасе гарпуном, и истекал чем-то черным.

Огромная толпа тощих, голых, темнокожих людей испуганно бежала через его комнату. Они всё прибывали и прибывали, поднимая в воздух большие клубы солоноватой пыли. Что-то размером с холм поднялось неподалеку и уставилось сверху вниз. Огонь, охвативший окружающие деревья, снова изменил направление, и Отец, выбравшись из кровати, побежал среди тощих людей.

Его дочь была где-то впереди, сбитая с ног толпой. Она плакала, но он не мог добраться до нее. Его отпихнули в сторону, оттолкнули, прежде чем он смог восстановить равновесие и повернуться на звук ее плача. Когда дочь затихла, он проснулся.

В конце концов Отец лег на кровати лицом вниз, чтобы не видеть людей, которые появлялись и исчезали, появлялись и исчезали. Прошлое, настоящее и бессмысленное – все сходилось в одном месте. Но сон лишь вернул его в их старый дом в Шипхее, где он бежал через палисадник, перепрыгивая с одного яруса на другой, после чего снова оказывался у дверей, ведущих на террасу. Он не видел дочь, но слышал, как она произносит: «Что это?»

Черная машина отъезжала, снова и снова, и Отец бежал по дороге сквозь густой, как патока, воздух. Солнечный свет ослеплял, улица была выложена белым камнем, и блики заставляли щуриться. Вдалеке машина свернула с улицы, но ноги у Отца заскользили, и он сполз по склону холма обратно к воротам их дома. Мир там был серым и влажным. Его жена рыдала на лужайке, спрятавшись от него за деревьями. Отец увидел, что улица превращается в кладбище, заполненное маленькими надгробиями, крошечными ангелочками и россыпями ярких разноцветных цветов. Дочь говорила с ним из-под земли, сказала, что она с друзьями и не может вернуться. Он сел в кровати со страдальческим криком, который, должно быть, услышали в соседних номерах отеля.

Наконец, высвободившись от настойчивых мук сна, Отец почувствовал в горле вкус соленой морской воды. Глаза у него опухли, постель промокла от пота.

Когда его перестало лихорадить, он встал, принял душ и провел день, сидя в кровати за просмотром новостей или просто таращась на шторы.

Ребра и бедренные кости выступали сквозь кожу. Последний раз он видел себя в зеркале очень давно, но такая потеря веса все равно стала для него неожиданностью. Вся его одежда в номере была грязной.

Он продолжил лечение антибиотиками, но перестал принимать морфин, чтобы избавиться от видений, и питался мелкими закусками из торгового автомата. Казалось, прошла вечность после тех двух дней, в течение которых он прождал в отделении неотложки, чтобы попасть к медсестре, и подхватил инфекцию. Полицейский привез его в дармутскую больницу, где очереди были меньше, но жара проникала повсюду, как и ее бледные жертвы. Но, по крайней мере, пока он выздоравливал, температура на улице упала до тридцати трех градусов.

В Испании, Франции и Португалии площадь пожаров тоже уменьшилась, но в европейские порты и некоторые британские больницы стали проникать новые пандемии из Азии и Северной Америки. Но им, подобно затянувшемуся голоду в Африке и Китае, было несвойственно вытеснять с экранов неустанное освещение лесных пожаров, ураганов или наводнений – если только вирус не выходил из-под контроля. Мысли Отца вернулись к тому, что полицейский сказал ему возле пшеничного поля.

Была как минимум дюжина пандемий, которые Отец смутно помнил, и все они – в последние три десятилетия. Чума, легионеллез, кишечная палочка, хантавирусы и разные штаммы гриппа погубили миллионы, но какие-то лаборатории постоянно изучали опознаваемые ДНК и РНК и, в конечном счете, находили антитела и антигены, необходимые для создания вакцин.

В Северном полушарии вспышки заболеваний были частыми, но кратковременными; многие вирусы, вступая в терминальную стадию, погибали по необъяснимым причинам либо попадали под шквал новейших антибиотиков. Сообщения о них давались в виде сносок при освещении более крупных событий: когда континенты охватывали пожары, вода заливала городские улицы, оползни сносили со склонов поселки или в городах бушевали ураганы. Но новостные станции утверждали, что новым патогеном из Азии является SARS CoV11, и одного этого было достаточно, чтобы заставить Центр по контролю заболеваний обливаться потом. Все это продолжалось и не предвещало ничего хорошего.

Пару недель назад новый азиатский вирус SARS был объявлен угрозой здоровью всего человечества. Отец не знал этого. Он помнил, что где-то весной, до наступления самого жаркого лета в истории Европы, был репортаж о самолете из Китая. Но теперь тот самолет называли ключевым элементом последней пандемии. Рейс китайских авиалиний под номером 211 перевозил из Чжэцзяна в Пекин триста человек, пятнадцать из которых еще на взлете уже температурили и кашляли. Через пару часов, к моменту посадки, заразились еще двести десять пассажиров. В течение нескольких недель в восьмидесяти больницах Пекина были инфицированы и умерли от того же вируса три тысячи работников сферы здравоохранения, пациентов и посетителей. К тому времени женевской штаб-квартире Всемирной организации здравоохранения стало известно, что Тяжелый Острый Респираторный Синдром распространился уже на Гонконг и девять других китайских провинций. Были сделаны знакомые уже тревожные заявления, но Отец забыл о них из-за других новостей о пожарах и том, что Индию и Пакистан снова трясет из-за кризиса с водой. Но теперь звучали самые последние сообщения о тысячах новых случаев ТОРС во Вьетнаме, Филиппинах, Таиланде, Непале, Бангладеш, востоке Индии и Южной Корее. Китай всегда был богат на трагические события. Продолжительное загрязнение окружающей среды, нехватка пресной воды, хроническое перенаселение и продовольственный кризис на половине его территорий, гражданские беспорядки, постепенный, но неуклонный экономический коллапс, непрекращающееся опустынивание половины его суши… При этом одна десятая часть населения страны все еще оставалась без крова после наводнения 2038 года. Но среди привычных постоянного движения и хаоса звучали утверждения, что такая заразность новым вирусом, в комбинации с его летальностью, раньше встречалась довольно редко. Это было похоже на крайнюю форму пневмонии с симптомами гриппа: ослепляющая головная боль, высокая температура и озноб, сильные мышечные боли, постоянный кашель с кровавой мокротой, приводящий к разрушению легких.

Канадцы теперь тоже сообщали о появлении данного вируса. После нескольких недель отрицания это сделали американцы, японцы и русские. Он наблюдался почти во всех лагерях беженцев в Китае и вокруг него, а также в Индии. Однако в Европе количество зараженных не превысило двух тысяч человек, и в основном это коснулось центральных районов.

Институт Гуанчжоу теперь называл его уже одиннадцатым коронавирусом SARS, но первым, который вызывал предсимптомную инфекцию. К тому времени, когда пострадавшие начинали чувствовать себя плохо, они уже несколько дней были чрезвычайно заразными – но ходили в школу и на работу, за покупками на людные рынки, ездили в переполненном общественном транспорте, летали на международных рейсах, выстраивались в очередь за чистой водой и жили в перенаселенных лагерях беженцев. От одного просмотра репортажей Отец чувствовал себя более слабым, чем от жары, инфекции в руке и медицинских препаратов.

Кризис продолжается.

Отец оставался в Девоне еще неделю, но ни Скарлетт, ни полицейский ему не звонили.

Рука у него приобрела уродливый сине-фиолетовый цвет, хотя заживала и больше не распухала. Плечо еще болело и не двигалось, но худшее уже было позади. Больше всего Отец радовался тому, что остался в живых.

Когда он попытался связаться со всеми недавними аккаунтами, которые использовала Скарлетт Йоханссон, то обнаружил, что они отключены. Отец подозревал, что никогда больше ее не услышит. Вопреки ее советам и даже ее приказу он пошел в «Коммодор» и убил четырех человек. Местная служба новостей ни словом не обмолвилась об утренней бойне.

Если б Рори был из «Королей», они предпочли бы провести собственное расследование…

Стукачам выдавливают глаза ручкой от зубной щетки…

Там устраняют утечки с помощью мачете…

Они раздробят тебе молотком позвонки. Пожалеешь, что не отрезали тебе голову…

Отель обходился ему слишком дорого, и Отец понимал, что в течение нескольких недель не способен на новый визит. Когда это произойдет, ему, вероятно, потребуется забрать у своей жертвы продукты или ценности. Это походило на нисходящую спираль – ты всегда можешь падать ниже, и этому нет предела.

Отец решил вернуться в Бирмингем повидать жену. Его не покидало чувство, что он собирается попрощаться.

16

– Ты ранен, – сказала жена.

– Сейчас мне уже лучше.

Отец пытался скрыть скованность в движениях, вызванную травмой плеча. После долгого нахождения за рулем во время поездки в Мидленд боль вернулась.

Он сел в садовое кресло рядом с Мирандой на маленькой цементированной террасе. Это было единственное место, где можно было посидеть: всю лужайку превратили в огород. Отец кивнул на грядки.

– В этом году твой папа потрудился на славу.

– Да, – слабо улыбнулась жена, отвлекшись от его забинтованной кисти, которую теперь поддерживала перевязь – он купил ее, чтобы обездвижить руку. – В этом году у нас в саду появились излишки, – продолжила она. – Я читала, что так по всей стране, несмотря на дефицит воды. Говорят, создан трехмесячный запас зерна. Когда такое было последний раз?

– Где-то в 2023-м, по-моему.

Излишки поглотят прибывающие беженцы. Это как пить дать. В любом случае, чем больше растишь, тем больше люди едят. Даже такого объема не хватит надолго, но он не стал говорить жене об этом.

– Есть хочешь?

– Нет. Нет, спасибо.

– Ты сильно похудел.

– Ты тоже.

Со времени их последней встречи, более двух месяцев назад, жена прилично сбавила в весе. При своем высоком росте она всегда была худощавой, но последние два года неуклонно таяла. Некогда стройное тело стало изможденным. Раньше она никогда не носила длинные волосы, но теперь они спадали ей на плечи нечесаными, тронутыми сединой прядями. Колени и лодыжки казались слишком большими, бедра слишком широкими и угловатыми. Ногти красить она перестала, а от макияжа, украшавшего ее лицо в тот день, когда они подавали последнее заявление в полицию, не осталось и следа.

– Я привез обратно ее вещи, – сказал Отец, чтобы оживить разговор после долгого и неловкого молчания. – Хотел бы взять еще кое-что, если можно.

Он забрал бы это в любом случае, из коробок в гараже, где они хранились, словно некая забытая экспозиция из Музея Детства. Жена кивнула.

– Ты поедешь назад?

– Чуть позже. Нужно сперва восстановить силы. И мне должны позвонить. От полицейского звонков так и не было.

Жена шумно вздохнула и посмотрела на цветы, растущие возле грядки с листовой свеклой и кабачками. Ее отец даже умудрился вырастить вдоль одной стороны сада виноград. В двух теплицах зеленели помидоры.

– Как поездка?

– Ты правда хочешь знать?

– Если… если что-то есть.

Любые его слова вызовут у нее лишь тревогу и страх. Он был шокирован тем, как быстро изменились его разум и душа после похищения. Но его жена с рождения была очень ранимой, с легкостью испепеляла любые мечты о безоблачном будущем. Пессимизм был у нее в крови.

– Боюсь, все туманно. С тобой кто-нибудь связывался?

Она покачала головой.

Отец протянул руку и коснулся ее запястья. Жена вздрогнула, затем посмотрела на его руку. Взяла ее и сжала. Глаза у нее блестели от слез.

– Она очень гордилась бы тобой…

Голос у нее дрожал.

– Ш-ш-ш. Все в порядке.

– …ее папочкой. Он не остановился… – Она не смогла закончить, ее голос вырос на несколько октав, затем дрогнул и сорвался.

– Как и ее мамочка.

Жена сглотнула.

– Многие люди были очень добрыми. На форумах. В группах. Мама с папой оплатили новый фоторобот. Я дам тебе один.

Отец помнил, что полицейский говорил ему насчет того, что его дочь могла измениться.

– Хорошо получился?

– Она сама на себя не похожа. Я… Я очень расстроилась, когда увидела. Кажется, все стало только хуже, безнадежнее. Я не знаю, кто эта девочка на рисунке. На других я видела ее. Видела саму себя.

Отец улыбнулся.

– Потому что она похожа на тебя.

– Они снова воспользовались моими фото, на которых я была в ее возрасте. Но я все равно не вижу на этом рисунке ни ее, ни себя.

– Пожалуйста… пожалуйста, – зашептал он. Жена снова становилась расстроенной и взволнованной – первые приступы безумия, которое уже раз перешло в приступ жуткой и невыносимой тряски.

Реакция его жены на его визиты всегда была одинаковой, и он научился не торопиться, не делиться бездоказательными идеями, непроверенными вариантами и дикими предположениями. В те дни его поведение стало спокойнее, и он чувствовал, что успокаивается, замедляется, думая лишь о своей цели. Он снова задался вопросом, должно ли это волновать его. А также когда он будет испытывать раскаяние из-за того, что убил шестерых человек за две недели. И будет ли испытывать его вообще?

– Я не должен был приезжать.

– Нет. Я хотела тебя увидеть. Я скучала.

Она давно уже не говорила так.

– Боже, я скучаю по нам. По всем нам. Именно поэтому я делаю это.

Жена кивнула, шмыгнула носом и вытерла глаза.

– Прости. В последнее время от меня было мало поддержки.

– Все в порядке.

– Не могу согласиться. Только не с их методами…

– Информация поступает не от националистов, – сказал он.

Жена шмыгнула носом, коснулась краешков глаз.

– Откуда ты знаешь? Хотя ладно. Думаю, меня это уже не волнует.

Отец кивнул.

– Даже если бы информация поступала от самого дьявола, мне было бы плевать.

Жена повернулась к нему, в ее влажных глазах внезапно заиграла улыбка.

– Хочу, чтобы ты знал, что мне сейчас лучше… чем было.

– Не спеши. Мы справляемся с этим по-разному, только и всего.

Именно поэтому они не могли подолгу быть вместе; ее отчаяние и его ярость создавали гремучую смесь. Они часто жили порознь, пусть даже и в одном доме, когда они больше всего нуждались друг в друге.

– Я начала перебирать ее вещи.

Отец кивнул. Два года назад ее родители рассортировали всю ее одежду и игрушки, и он понимал, что это далось им нелегко. Мать жены даже упала в обморок в первый раз, когда вошла в спальню дочери; в один из тех далеких дней, которые он не хотел бы вновь пережить. Один из многих дней, исполненных вины и безумия, битья кулаком по стенам и ора в телефоны, хождения по улицам и дерганья людей за локти. Время не исцелило их разбитых сердец, но, по крайней мере, позволило им действовать.

Отец посмотрел на грядки и вспомнил, как дочь помогала им садить семена и выкорчевывать картофель в их собственном саду; как устраивала осмотры улиток, мокриц и муравьев. Вспомнил бесконечные больницы для бедных насекомых, раздавленных ее маленькими пальчиками, когда она перевозила их в пластмассовых игрушках из секонд-хенда. У него перехватило дыхание.

Миранда откашлялась.

– Ее рисунки… ее рисунки помогли больше всего.

Их дочь была привередливым художником, облачалась в самодельный рабочий халат и занималась за столом, который ее дедушка сделал ей из садовой калитки. Отец улыбнулся.

– На них изображен мир, каким она его видела, – сказала жена внезапно окрепшим голосом. – То, что имело для нее значение. Ее рисунки говорят мне больше, чем ее игрушки и одежда, а еще те игры, в которые мы играли, те бесконечные игры. Непослушные игрушки, бедные игрушки, хорошие игрушки. Фильмы я по-прежнему не могу смотреть, только ее рисунки. Они… помогают мне. Мы на каждом из них. Мамочка, папочка, наш дом…

У Отца все поплыло перед глазами.

– Не надо, – прошептал он, у него так сильно перехватило горло, что он не был уверен, услышала ли его жена.

– Мы присутствуем на каждом рисунке. И все мы улыбаемся. – Ее голос обрел легкость и тон, которые Отец не слышал многие годы. Он уже забыл, что у нее такой голос. – Она была счастлива. Я вижу это в рисунках. Даже несмотря на то, что у всех у нас огромные башмаки и уродливые руки, все мы счастливы. Мы делали ее счастливой. По крайней мере, она была счастливой. Всегда. С нами. У нас это было. По крайней мере, было.

Отец проснулся от телефонного звонка. Рядом с ним, лицом к занавескам, сквозь которые светило ненавистное рассветное солнце, тихо лежала жена. Часть ее тела была открыта, и он не мог смотреть без содрогания на выступающие позвонки на спине женщины, потерю которой он был не в силах даже представить себе. Миранда не шевелилась.

Отец взял телефон и, стараясь не шуметь, поднялся с кровати.

– Подождите, – сказал он человеку, находящемуся на другом конце линии, и, добравшись до ванной, заперся внутри. Дом будто замер в попытке подслушать его разговор.

– Хорошо, – раздался в ухе голос полицейского из Торки, и в разум проникло теплое нежное чувство, вызванное человеком, который спас его пару недель назад, в тот день, когда Отец застрелил четверых незнакомых ему людей, а потом сидел рядом с ним на краю пшеничного поля. – Как рука?

Сев на край ванны, Отец сжал, а затем разжал кулак и по очереди распрямил пальцы, пока в них не исчезла скованность, а в мышцы не вернулась гибкость.

– Могу сжимать кулак.

– Отлично. Ты в Бирмингеме?

– Да. Уже три недели, и останусь еще. Думаю, пробуду здесь до конца лета.

– Быстрее б оно уже кончилось. Хотел бы я, чтобы мы никогда больше не увидели другого такого, но… ты понимаешь. Хотя будь готов, поскольку грядут дожди.

– Будет слякоть, как пить дать.

– Так что если собираешься вернуться, тебе придется поторопиться, пока по всему юго-западу не закрыли дороги.

Отец выпрямил спину.

– У тебя для меня что-то есть?

– Никогда не был любителем пустой болтовни, поэтому сразу перейду к делу. Сейчас ты пропал с радара своей помощницы, поэтому про Скарлетт Йоханссон можешь забыть. Без обид, хорошо? Но мне не нужно напоминать тебе, что эта внеурочная работа не связана с нашим карьерным ростом или репутацией. Наша жизнь сейчас под угрозой, ее и моя, потому что, с точки зрения Короля Смерти, мы связаны с тобой. Ты понимаешь это?

Как Отец и подозревал, Скарлетт отделалась от него, увидев в нем опасную обузу после его выступления в «Коммодоре». Похоже, детектив пожалел его. И едва он услышал голос этого человека, как понял, как сильно ему нужно сохранять веру в то, что на стороне тех, кто потерял своих детей, кто-то есть: офицеры, утратившие веру в ведомства, в которых они служат.

– Конечно. Если б не она… Я бы… Я бы продолжал блуждать где-то там. А ты спас мне жизнь. Спасибо.

– Буду очень благодарен тебе, если сделаешь то, что необходимо. – Слова детектива повисли в воздухе. – Здесь есть парень, с которым тебе нужно поговорить. Но если нанесешь ему визит, ставки и правила в этой игре будут скорректированы. Притом очень сильно. Шансы ничтожны. Все это почти наверняка обернется кабздецом, которого тебе не избежать. Ты еще слушаешь?

Отец сглотнул.

– Рори, Боулз, что у тебя по ним?

– Это единственные хорошие новости, которые сегодня у меня для тебя есть. Расследование по делу о смерти Рори Форрестера фактически не вели, иначе твою личность быстро установили бы по крови, которую ты оставил по всему Торки. Была проведена баллистическая экспертиза, собраны показания свидетелей возле «Коммодора» и у дома Маррея Боулза, а затем все эти данные были отправлены на полку, так сказать, до лучших времен. Ты не можешь больше пользоваться тем пистолетом. Выбрось его в чертово море. Я добуду тебе замену. Насколько я понимаю, ты совершил здесь грубую ошибку, потому что Боулз и Форрестер были лишь мелкими сошками, работавшими на побегушках у юго-западных «Королей». Жалкие шавки. Ничего серьезного. Но теперь все меняется. Если хочешь нанести кому-то визит, то можешь идти прямиком к Королю Смерти. Если выступаешь против полноправного участника такой организованной преступной группировки, как «Короли», тебе нельзя оставлять допрашиваемого в живых. Тебе придется оставаться инкогнито. И ты не должен допрашивать из этого легиона уродов никого, кого не готов будешь убить. Иначе против тебя будут предприняты быстрые ответные меры. И против твоей жены, когда они узнают, кто бросил вызов одному из них. Если хочешь прервать этот звонок, сделай это прямо сейчас, и больше никогда не услышишь ни меня, ни других ваших друзей.

Отец откашлялся.

– Я зашел в тупик. Рассказывай.

– Тогда ты чертов псих, но так и быть. Единственный парень, доступный тебе – и нам, коли на то пошло, – это реальный членосос. Он не генерал, не капитан, а лейтенант в корпорации Короля Смерти, который никогда не пачкает свои руки. Плейбой, бабник, сутенер и торговец плотью, хорошо известный в нашем ведомстве. Йона Аберджиль, поставщик секс-рабынь, бежавший в Британию из Марселя, и с тех пор его бизнес разросся, как бактерия в чашке Петри. Я отправляю его адрес и некоторые детали последнего идентификатора, который дала тебе Скарлетт. Мы полагаем, что Йона руководил Рори на испытательном сроке, чтобы увеличить свою долю на рынке молодой плоти в защищенных дамбами частях Сомерсета. Доходная территория для старика Йоны. Мы можем лишь догадываться, что Рори, в свою очередь, обратился к жулику вроде Боулза, чтобы тот пошустрил возле поселений беженцев. И ты отрезал это щупальце, прежде чем оно успело обвиться вокруг еще нескольких греческих детишек. Но толстые отростки Йоны продолжают проникать повсюду, поэтому он не будет париться по поводу гибели пары мелких сошек вроде Рори и Маррея Боулза.

Но если два года назад, в худшем дне в твоей жизни, «Короли» сыграли какую-либо роль, то существует очень большая вероятность, что Йона Аберджиль что-то знает. Никаких гарантий, но это – единственный известный мне человек, который не потягивает «Хеннесси» в укрепленном комплексе в окружении спецназа. Если поднимешься выше по их пищевой цепочке, никто даже не будет знать имени твоей дочери. Боюсь, «Короли» ответственны за многих пропавших людей. Но Йона – идеальный вариант, и единственный, кто у тебя есть. Охрана у него слабая. Когда он на выезде, поблизости ошивается парочка засранцев в туфлях от Гуччи, но на вилле у него они не ночуют. Он – коммерсант, а не боец, но считает себя крутым. И все же он из их породы, поэтому его несчастная кончина будет расследоваться дружками, и они придут за тобой всей толпой, если выяснят, кто ты.

В доме у Йоны установлены камеры, поэтому надень свой хеллоуиновский костюм, а не ту чертову шляпу. И побрей голову и лобок. Не оставляй следов. Работай в перчатках. Пистолет будет новым, и ты станешь единственным, кто покинет эту виллу живым, за одним лишь исключением. Он присматривает за отцом, страдающим деменцией, поэтому если тот даже и запомнит что-то – что маловероятно, – его слова не воспримут всерьез. И иди ночью, когда сиделки там не будет. Ты понимаешь, что я говорю? Думаю, мне не стоит подчеркивать, насколько важна эта часть самого большого шага в твоей карьере. Но если на той вилле будет кто-то помимо старика, ты должен их прикончить. Если тебя опознают, тебе конец, как и твоей жене.

Отец едва мог дышать, не то что говорить.

– Не слышу?

Он кашлянул.

– Я все понял.

– Предлагаю тебе отключить совесть, поскольку ты будешь иметь дело с типом, который свою спустил в унитаз несколько десятилетий назад. Думай о своей дочери и делай то, что должен, хорошо? Тебе нужно быть тем парнем с огромными яйцами, который устроил шоу в «Коммодоре». Потом вали оттуда и спрячься, пока я не оценю добытую тобой информацию и тяжесть последствий.

– Хорошо.

– И напоследок у меня есть еще одна просьба.

– Говори.

– Так как теперь мы работаем вместе, мне потребуется имя. И поскольку ты большой любитель фильмов, мне всегда нравился Джин Хэкмен. Знаешь, старая кинозвезда?

Когда Отец вернулся в спальню, жена не спала. По ее взгляду он понял, что она проснулась от звонка. В выражении ее лица была смесь страха и отчаянной надежды.

– Мне нужно возвращаться. – Отец принялся выдвигать из комода ящики и бросать только что постиранную женой одежду на кровать.

Миранда взяла его за запястье. Он сел, притянул ее к себе и прошептал: