Сон отступал медленно, как тающий снег, мягко и тихо. Алекс лежала и слышала доносящиеся откуда-то голоса. Было так тепло и уютно и так хорошо, что минуту она даже не могла вспомнить, где она находится и зачем.
Голоса в отдалении, мужские голоса. Слов не разобрать. Она повернула голову.
Липаски уже проснулся и смотрел на нее. Простыня сползла, открывая его могучую гладкую грудь и тело до самых бедер. В комнате царил полумрак, но выражение его лица легко угадывалось.
Он улыбался.
— Мои друзья занимаются внизу телефоном, — пояснил он и наклонился к ней. Их губы соприкоснулись. Смешно, но поцелуй был как первый, словно она никогда еще не чувствовала вкус его губ, прикосновений его языка. Алекс вздрогнула и прижалась к нему под покрывалом. Прикосновение было обжигающим. Она не ошиблась, даже в темноте углядев под покрывалом его возбуждение.
Он прервал поцелуй, издав непонятный судорожный вздох.
— Ты ходил им открывать в таком виде? — спросила она, проводя пальцами по стреловидной линии седоватых волос вдоль живота, направляясь к вожделенной цели. Он положил голову ей на плечо и закрыл глаза. В спутанных светлых волосах местами пробивалась седина, местами — более темные пряди. Он не выглядел усталым, даже после бурной ночи. Скорее он напоминал льва после охоты.
— Конечно, — пробормотал он. — Я не могу с тобой оставаться, Алекс. Они меня ждут.
— Я тоже жду тебя, — прошептала она.
Он улыбнулся, не открывая глаз.
— Я знаю. Полежи. Я скоро вернусь.
Пришлось согласиться. Он встал и потянулся за халатом, переброшенным через спинку кровати. Интересно, догадался ли он убрать из гостиной ее раскиданное белье перед тем, как впустить в дом друзей. Впрочем, он очень осмотрителен. И осторожен.
Как и предполагала, она обнаружила свою одежду аккуратно сложенной на кресле в углу комнаты. Трусики он положил сверху.
— Алекс? — Он остановился в дверях, обернувшись через плечо. Они обменялись долгим взглядом. — Ты не жалеешь?
— Нет, — откликнулась она. — И ты тоже.
Губы расплылись в знакомой сдержанной улыбке. Он вышел и закрыл за собой дверь. Алекс лежала на спине, наслаждаясь теплом и мягким прикосновением простыни.
Ролли, вдруг мелькнуло в голове. Меньше недели назад.
Она ничего не могла поделать с душевной болью; его образ обжигал, вызывал слезы. Но Ролли был одной бесконечной русской рулеткой, и, в конце концов, дело было не только в нем. Ее нагло демонстрировали Сюзен Истфилд, её подставляли ради этих мерзких фотографий, которые вызывали оргазм у них обоих.
Если она о чем и жалела, то только об этом.
Медленно тянулись минуты. Голоса внизу гудели, потом стихли. Хлопнула входная дверь. Липаски не возвращался. Что-то ее начало беспокоить, и она решила встать. Второго халата под рукой не оказалось, поэтому она натянула очередную белую тонкую майку. Дверь открылась беззвучно. Толстый ковер мягко пружинил под босыми ногами. На лестнице было темно, но утреннее солнце било в окна первого этажа, заливая комнату ослепительно розовым светом. Алекс задержалась на верхней ступеньке, огляделась и заметила Липаски, который сидел на столе, прижав к уху телефонную трубку.
— Нет, — гулко прозвучал голос. — Послушай. Они только что были у меня. Они нашли его. Кто-то подсоединился к моей линии. Мы не знаем, как долго это работало, но судя по всему — давно.
Она осторожно спустилась на следующую ступеньку. Он сидел склонив голову и опустив плечи, как под тяжкой ношей.
— Это я виноват, — продолжал он. Голос в трубке жужжал, как муха в паутине. — Черт побери, я знаю, что говорю. Я должен был раньше догадаться. А иначе каким, к черту, образом она могла узнать, где ты есть? Где ты жил?
Долгая пауза. Липаски распрямил плечи.
— Она еще здесь. Я задержал ее.
Алекс ощутила резкий укол в сердце и прижала руку к груди.
— Да, я могу это сделать. Слушай, ты был прав. Это определенно она.
Боль сверлила в груди.
— Да, — кивнул Липаски очень спокойно. Голос зазвучал тише. — Расскажи мне.
Расскажи мне, говорил он, наклоняясь к ней через стол. Расскажи мне. Боль нашла уязвимое место. Ужалила. Алекс опустила веки и перед глазами пошли круги. Нет, не круги. Снег — холодный, мягкий, гибельный.
Липаски больше не произнес ни слова. Можно было подумать, что он умер, если бы не едва заметное дыхание. Больших усилий стоило не желать ему смерти.
Мазохизм требовал выждать. Она так и поступила: уселась на ступеньки, спрятав лицо в ладони, уткнувшись локтями в колени. Слышно было, как Липаски ворочается, меняя положение.
— Будь осторожен, — прошептал он. В голосе звучала неподдельная боль. — Господи, только осторожнее! Я скоро приеду, Габриэль.
Алекс пришлось укусить себя за руку, чтобы не расплакаться. Стук пластика означал, что Липаски положил трубку на аппарат.
И не шевелился. Спустя некоторое время она встала, упираясь рукой в гладкую светло-фисташковую стену, вернулась в спальню и начала одеваться.
Он открыл дверь, когда она застегивала молнию на брюках. На какой-то миг ей показалось, что в глазах у него вспыхнул тревожный огонек. Он по-прежнему был в туго перехваченном поясом халате.
— Собралась куда? — поинтересовался Энтони. В голосе не было ни гнева, ни обвинения. Она нашла туфли и обулась. — Это Марджори Кассетти.
Фраза показалась настолько нелогичной, что она замерла на мгновение. Он подошел чуть ближе, преграждая путь к выходу.
— Не следует, услышав часть разговора, делать скоропалительные выводы, Хоббс. Это непрофессионально. Видишь ли, я сказал Дэвису, что ты до сих пор здесь, что я задержал тебя. Прости, но мне не очень хотелось посвящать его во все подробности. Потом мы говорили про женщину в фургоне. Вот и всё.
Алекс открыла рот, но забыла, о чем хотела спросить. Глаза Липаски больше не сияли и не казались откровенными. Они отражали ее и скрывали его истинные чувства.
— Я не верю тебе.
Он пожал плечами:
— Можешь верить во что угодно, Хоббс. Мы говорили про письма, которые он получал. Я тоже получил письмо. — Он слегка наклонил голову и приподнял брови. — Ты не единственная, кто думает, что я трахаюсь с Габриэлем.
Он подошел к тумбочке, выдвинул яшик и протянул ей письмо. Она бегло взглянула — дешевая бумага из блокнота. Простые печатные буквы. Болезненно четко.
Детектив Энтони Липаски, прочитала она. Остановись, или умрешь со своим любовником Габриэлем.
Подписи не было. Алекс вернула листок. Он тоже скользнул по нему взглядом — спокойно, без злости и ярости. Посмотрел как на вещественное доказательство, не более.
Боже, как он спокоен.
— Когда оно пришло?
— Вчера. Кстати, незадолго до нашей встречи. У меня было несколько неприятных минут, пока я считал, что это ты его принесла. — Он помолчал, оглядывая ее жадным и странно беззащитным взглядом. — Но потом понял, что это не ты.
— Было бы ханжеством с моей стороны посчитать тебя геем, а потом лечь с тобой в койку.
— Типа того.
— Насколько для тебя это опасно?
— Полагаю, не более, чем для тебя. Одна из причин, по которой я думал, что тебе лучше перебраться в отель. — Наконец он подошел совсем близко и положил руки ей на плечи. — На телефоне обнаружили жучок, Алекс. Я несколько лет рассказывал этой сучке всё, что ей хотелось знать. Все это время я предавал его.
— Не ты, — возразила Алекс, заводя руки ему за спину и опуская голову ему на грудь. — Но теперь всё кончилось. Она быстро догадается, что ее жучок сдох.
— Я заказал нам билеты на самолет. После обеда. На имя Фреда и Фриды Поллард.
Она рассмеялась в полу его халата.
— Фрида?
— Не ворчи. У меня в четвертом классе была учительница по имени Фрида. Она была красавицей. — Во время разговора его руки занимались своим делом. Нащупали пуговицы кофточки, застежку лифчика, молнию на брюках и трусики. Шелковистая ткань легко скользнула по бедрам и очутилась рядом с джинсами на полу.
Узел халата оказался до смешного простым. Единственного движения хватило, чтобы он развязался. Утренние лучи, пробивающиеся сквозь жалюзи, облизывали его тело.
По мере того как ее губы двигались вниз, вкус солнца становился все ощутимее.
Ни разу в жизни никто так не произносил ее имени.
Глава 24
Дэвис
Из дневников Габриэля Дэвиса, обнаруженных в архивах Хейли Лэндрума.
Неопубликовано.
14 сентября 1988
Никуда не деться от этого сна, нет места, где укрыться от крыльев красного ангела и звуков, которые хотелось бы навсегда забыть. Я снова сижу у постели Вивы. Включен телевизор. Меня уговаривают смыть мои грехи кровью агнца. Я думаю, понимает ли Вива что-нибудь в этом, или находит это просто ужасным, как и я.
Так много грехов. Я купил шоколадный батончик, но вкуса не чувствую. Только тающий шоколад испачкал мне пальцы. Медсестра смотрит на меня из дверей и улыбается. Я ей нравлюсь. Она дала мне номер своего телефона, но я где-то потерял его и даже не помню, как ее зовут.
Она угостила меня чашкой кофе из автомата. Я выпил и обжег нёбо.
Разумеется, я помню больше. Я помню мальчика, уставившегося в заляпанное красным окно. Он опускает жалюзи и ложится в постель.
Через несколько секунд его дверь открывается. На пороге стоит отец. За ним — мать, вся в слезах. Она задыхается, ее голоса не узнать. Она что-то держит на руках, какой-то мокрый красный комок тряпок. Глаза мальчика расширяются и застывают от ужаса.
И отец смотрит на мальчика. Многообещающе.
Приезжает полиция, увозит с собой еще теплое тело Вивы. Они задают мальчику вопросы, но он молчит. Они оставляют его. Приходит врач, делает ему укол, и мальчик засыпает.
Утром отец смывает кровь со стен дома, и труп Макси исчезает.
На третью ночь отец приходит к мальчику.
И мальчик, помнящий крылья красного ангела, задыхается от крика и слез.
Память — страшное дело. Телевизор работает по-прежнему, он раздражает меня, раздражает Виву. Ее глаза бегают, старательно избегая экрана. Я выключаю его. В последней вспышке экрана я вижу лицо отца.
Отец ходит за покупками. Он не навещает Виву. Перестал навещать шесть лет назад, когда умерла мать. Он избегает даже упоминаний о ней. На самом деле меня он тоже избегает. Интересно, что он покупает в этих магазинах?
Вива спокойна, всегда спокойна. Я целую ее в изрезанный шрамами лоб и ухожу. Ухожу в мир моих сновидений.
Я принимал душ. Вода холодная, хотя рукоятка повернута на \"гор.\". Моя кожа сморщилась, сжалась от холода, и я думаю, сколько времени я уже под этими струями.
В ванной стоит туго перевязанный мешок для мусора. Не помню, чтобы я наполнял его. Я поднимаю его, он легкий. Я пытаюсь его открыть, но пальцы дрожат, и я не могу заставить себя это сделать.
Я отнесу мешок в мусорный бак. Он затеряется среди сотен таких же, исчезнет. Я стараюсь не думать, что там, внутри, потому что знаю: я не хочу это знать.
Одежда, в которой я ходил к Виве, исчезла, даже туфли.
Энтони позвонил сообщить, что мой отец умер. Он сказал, что все произошло быстро, и я не стал уточнять.
Я помню звук, с которым легла на место телефонная трубка.
Густой влажный звук.
Такой знакомый.
Глава 25
Кто-то обращался к ней, называя Фридой. Алекс вздрогнула, просыпаясь, и уперлась головой в мягкий подголовник, придуманный специально для этой цели. Солнце нещадно било в глаза.
Воздух в самолете был сухим, с металлическим привкусом. Через подошвы туфель она ощущала тупую вибрацию металла. Звук свистящего воздуха производили либо кондиционеры, либо ее собственное воображение.
Она повернула голову. Энтони Липаски осторожно тряс ее за плечо, называя Фридой. Он не улыбался.
— Фрида, пора обедать.
Она посмотрела чуть дальше и заметила в проходе стюардессу. От раскрасневшегося лица с профессиональной улыбкой, как и от подноса, который она держала, казалось, шел пар. Алекс встряхнула головой, отгоняя муть, и откинула встроенный столик. Как раз вовремя, чтобы на него плюхнулся поднос.
Она хотела заказать водки, чтобы убить противный вкус во рту, но передумала и попросила диетическую коку. Стюардесса со стуком поставила на столик миниатюрную чашку и покатила тележку дальше по проходу. Алекс принялась распаковывать нож и вилку, запечатанные во что-то, напоминающее презерватив.
— Не зови меня Фридой, Фред, — попросила она и зевнула. Липаски поднял брови. — Что это?
— Картон с серыми вялыми овощами и рогалик, достаточно твердый, чтобы проверить его на металлоискателе. Приятного аппетита.
Липаски, как она заметила, от своей порции отказался и положил на раскладной столик портативный компьютер размером с большую тетрадь. Он нажал кнопку, машинка весело загудела. Достав из кармана очки, Липаски водрузил их на нос.
— Если еда тебе не испортила аппетит, у меня найдется кое-что посильнее.
— Например? — Алекс демонстративно отправила в рот большой кусок мяса, по виду действительно смахивающий на картон… Подливка больше всего напоминала кукурузный крахмал.
— Файл Барнса Броварда. С фотографиями. Готова?
— Конечно. — Она проглотила следующий кусок и запила кокой, чтобы перебить вкус. Липаски немного повернул экран, чтобы ей было видно.
— Итак, первая жертва, Кэролайн Питни. Возраст — шесть лет. Это ее школьная фотография. — Он нажал клавишу. — А это после школы.
Мясо, которое она только что проглотила, рванулось наружу. Алекс прокашлялась и уставилась на компьютерную картинку, сожалея, что Липаски прихватил с собой лэптоп с цветным, а не с черно-белым экраном.
— Типичное для Броварда убийство. Все суставы расчленены в местах соединения, простой пластиковый пакет для отходов. Узел, которым он его завязал, не очень затейливый, к сожалению, ничего особенного.
Щелчок клавиши, следующая картинка. Четкая фотография вскрытия, сфокусированная на длинных розовых надрезах в районе утолщения окончания костей.
— Пробные надрезы. Он экспериментировал, искал лучший способ расчленения тел. На последующих жертвах такого уже нет.
— Это та, которую Бровард вытащил наружу, после того как оттяпал ей руку, — пробормотала Алекс. — Помню, еще говорили о следах спермы…
Она инстинктивно понизила голос и даже пригнула голову. Липаски кивнул.
— Мы решили, что он мастурбировал над останками. Подобные следы нашли как минимум на трех жертвах.
Щелчок. Следующая картинка. На этот раз — мальчик. Брайан Дортмунд. Школьная фотография. После школы. Алекс бегло взглянула на Липаски. Черты лица заострились от воспоминаний. Он снова нажал клавишу.
— Боже, это совершенно кошмарное дело, — выдохнул он. — Регина Монтойя. Точнее, то, что от нее осталось.
Прозрачный пластиковый мешок, запотевший изнутри, покрытый плесенью. Мертвенно-бледная детская щека, прижавшаяся к полиэтилену. Мутно-белый глаз.
— О Господи, — выдохнула Алекс.
— Мы потратили много времени, гоняясь за призраками. Был такой Дэвид Питни, в 1983 году его обвиняли в беспечном отношении к детям, он оставил малыша одного на полсуток дома, пока где-то пьянствовал, но он оказался чист, а тем временем у нас появилась четвертая жертва, Пол Паркс. Тут началось нечто странное. Пол Паркс стал первой жертвой, у которого установили следы посмертного сексуального насилия, и самым старшим. Ему было двенадцать. И он был первым, кого нашли в черном пластиковом мешке.
Посмертная фотография оказалась щадяще размытой — просто темный мешок, полускрытый под горой листьев.
— Разрезы ровные, следов спермы в ранах не обнаружено. Он сделал это ему в рот.
— Не показывай фотографию, — слабым голосом попросила Алекс. Липаски пару раз нажал клавишу, изображение мелькнуло лишь на мгновение, но и этого ей показалось больше чем достаточно.
— Хорошо. В этот момент мы были очень и очень далеки от цели. Паркс и Питни были прихожанами одной церкви, поэтому мы проверяли служителей, пастора, других прихожан. Но нарыли лишь двух попрошаек, которые и близко не стояли к тому, что мы искали. Тем временем Габриэль установил связь этих событий с торговым центром.
— С торговым центром? Разве дети пропадали в торговом центре?
— Нет. Но все жили довольно близко от него, легко было допустить, что они ходили туда — погулять, или в кино, или еще зачем. Дэвис выдвинул предположение, что убийца мог следовать за ними от центра до дома, мог идти за ними некоторое время, прежде чем их похитить. Он никогда не расправлялся с ними там, где хватал, и это поначалу сбивало нас с толку.
— Барнс Бровард работал в торговом центре?
— Да. Он заканчивал работу около шести вечера, когда родители разбирают детей по домам, ужинать.
— Дэвис следил за Бровардом. Почему он был уверен, что это тот, кого вы ищете? — спросила Алекс.
Липаски пожал плечами.
— Понятия не имею. Он нам не объяснял. Потом пропали два десятилетних мальчика, Джейсон Гарднер и Чарли Кассетти. Они были друзьями, всюду ходили вместе. Если Броварду приглянулся один, он должен был взять обоих.
Обязательная посмертная фотография. Два черных пластиковых мешка, заполненных смертью.
— Если случай с Парксом был несколько особенным, то этот уже совсем не вписывался в схему. Никаких следов спермы, это во-первых. Очень небрежные разрезы, злые разрезы, не похожие на предыдущие. Им обоим в отличие от других мальчиков он отрезал гениталии. — Липаски занес палец над клавишей, подумал, нажал — раз, еще раз. Алекс была рада, что крупные планы промелькнули так быстро. — Трудно объяснить, но следующие убийства были спокойными, рассчитанными. В отличие от этих двух. Тут его что-то очень разозлило.
— А потом Шаланна Норт, — подсказала Алекс. Липаски вывел на экран школьную фотографию — красивенькая смуглая девочка с большими черными глазами. — Она осталась жива.
— Глубокий шрам на горле, только и всего. И кошмарные воспоминания.
Алекс выпрямилась, не отрывая взгляд от экрана. Какие больше прекрасные глаза! Интересно, они сейчас такие же или тусклые, испуганные до смерти?
— Почему ты решил мне это показать? — спросила она.
Липаски улыбнулся, щелкая клавишами компьютера. Фотографии исчезли.
— Потому что хочу, чтобы ты поняла, как мы пришли к мысли о том, что заблуждались.
Стюардесса забрала поднос, бросила убийственный взгляд на остатки пищи и облагодетельствовала Алекс еще одним стаканчиком диет-колы.
— Вы не заблуждались, — возразила Алекс. — Дэвис обнаружил Шаланну вместе с Барнсом, он был готов ее убить. Как можно сказать, что вы заблуждались?
— Извини, неточно выразился. Безусловно, Барнс был убийцей. Дело в том, что мы не были уверены, что он — единственный убийца. По-моему, кому-то сильно повезло. Кто-то стал ему подражать, расчленять тела и избавляться от них. Начиная с Пола Паркса. Мы допустили, что Барнс Бровард изменил стиль, и прокололись, решив, что этим объясняется то, что сделали с трупами Гарднера и Кассетти, — сказал Липаски и снял очки. — Габриэль тоже прокололся. В это трудно поверить.
— Что-то не улавливаю.
— Хорошо, попробую объяснить. Марджори Кассетти была чиста перед законом, но ее соседке не очень нравилось, как она обращается со своим сыном Чарли. Она была просто одержима ребенком, постоянно его тискала, не отходила ни на шаг. Дайана Гарднер, напротив, считалась хорошей матерью. И Дайана не имела никаких приятельских отношений с Марджори. Более того, она даже запретила своему сыну Джейсону бывать в доме Кассетти.
— Она объяснила почему?
— Нет. — Липаски устало потер глаза. — На самом деле у нее не было никаких оснований, кроме смутного чувства тревоги.
— Появляется Барнс Бровард.
— Якобы. На самом деле появляются Джейсон и Чарли, десятилетние мальчики, играющие в больницу в кустах на задворках дома Чарли. По крайней мере я так это представляю, основываясь на рассказах их одноклассников. Появляется Марджори Кассетти, которая, как нам известно, просто без ума от своего сына. Не знаю, что тут сработало, но могу предположить, что на Марджори нашло затмение, она убила обоих и постаралась это скрыть, имитировав манеру Барнса Броварда. А поскольку к тому времени мы уже страшно устали, просто до чертиков, мы на это купились.
Алекс только открыла и закрыла рот. На долю секунды лицо Липаски исказила гримаса злости. Прекрасные серые глаза потемнели, скрывая тайну.
— Ты правильно решил, — сказала она. — Поэтому она и назвала тебя его любовником в той записке. Она хочет свалить это на гомосексуалистов.
— Потому что ее сын вполне мог оказаться геем. Потому что мы оба ничего ей за это не сделали. Да, именно так я и думал. А теперь я думаю, что Дайана Гарднер погибла, потому что высказала сомнения насчет Марджори. А Гарри Вердан погиб, потому что был гомосексуалистом и другом Габриэля. — Губы Липаски тронула едва заметная усмешка. — Марджори работала в телефонной компании техником-ремонтником. Неудивительно, что она посадила жучка мне на линию.
— Когда ты начал все это складывать воедино?
— Это не я, — ответил Липаски, глядя на компьютер. — Это Габриэль. Он позвонил мне с полгода назад, совершенно неожиданно, и спросил, что я думаю по поводу такой гипотезы.
Алекс несколько минут просидела молча, глядя, как за иллюминатором плывут облака. Самолет накренился вперед, вибрация изменилась. Они шли на посадку.
Ей не давала покоя мысль, связанная с телефоном.
— Поэтому она так долго ждала и не убивала Гарднер. Видимо, недавно он получил от нее какую-то информацию.
— Да. И, раз начав, уже не могла остановиться. Теперь это стало ей интересно. Понравилось. — Липаски посмотрел ей в глаза и устало, печально улыбнулся.
— Ты мне не все рассказал, — заметила Алекс. — Дэвис говорил, что были еще убийства, рядом с ним появлялись другие трупы. Еще до Дайаны Гарднер. Что он имел в виду?
Липаски хотел что-то сказать, но сдержался и сосредоточенно принялся упаковывать компьютер. Она положила ладонь на его руку и почувствовала, как напряглись мышцы под тонкой тканью рубашки.
— Это никак не связано. И отнюдь не рядом с ним, — отводя глаза, наконец проговорил он. — Его отца убила группа хулиганов. Проломили голову свинцовой трубой.
— Насколько близко к нему это произошло? — прошептала она. Он сделал вид, что не слышит. — Энтони! Как близко?!
— Примерно в миле от его квартиры в Чикаго. Отец приехал к нему в гости из-за города, пошел пройтись по магазинам, тут его и прикончили. Вот и все дела.
Алекс вжалась в мягкое, удобное кресло. Недопитая кока подрагивала в стаканчике.
— Не думаю, что это так просто, — пробормотала она и почувствовала напряжение Липаски. Он тоже так не думал.
Глава 26
Дэвис
Из дневников Габриэля Дэвиса, обнаруженных в архивах Хейли Лэндрума.
Неопубликовано.
30 сентября 1988
Куски. Куски его повсюду. На полу. В раковине. В спальне. Я не могу находиться с ними рядом. Рядом — я вижу, как он смотрит на меня, не исчезнувший, нет, развалившийся на тысячи кусков, смотрит и ждет, когда я подойду, чтобы схватить меня. Я везде выключил свет, кроме этой лампы на письменном столе, и стараюсь не смотреть в сторону ванной, в сторону спальни, где разбросаны его куски. Я не могу дышать. Возможно, я умру. На моих руках — порезы, тонкие порезы. Должно быть, я промыл их, потому что они болят, но не кровоточат. Интересно, как это мне удалось.
О нет, разумеется! Это же он! Это он, защищаясь! Каждый из порезов — дополнительное облегчение его болезни. Теперь я — крайний в этом деле.
Кто-то звонит в дверь, обеспокоенный шумом. Надеюсь, они уйдут. Сомневаюсь, что в состоянии сейчас с кем-либо разговаривать. Голос у меня сейчас слишком низкий, слишком похож на Барнса.
Глазам становится легче. Думаю, они опять голубые. Они никогда больше не станут карими. После такого — ни за что. Слишком глубоко проникла инфекция.
Я слышу, как в ванной смеются его куски, мне страшно туда войти. Я только снова буду изрезан и заражусь еще больше.
Теперь я уже нигде не смогу быть свободен. Только здесь, где нет зеркал, которые покажут, насколько я изменился. У меня есть фотографии. Они напоминают мне, как я должен выглядеть.
Сомневаюсь, что сейчас меня кто-нибудь может узнать. Разве что Энтони. Или он узнает во мне Барнса, и ему придется убить меня.
Не исключено, что мне следует его пригласить.
Энтони пришел и был поражен тем, что я сотворил в ванной. Он оставался там больше часа, наводя порядок, собирая куски. Лицо Броварда пряталось от него, но я знал, что оно появится, как только я выгляну. В конце концов он вытащил его из-под кровати.
Энтони начал серьезно сомневаться во мне, я чувствую это по тому, как он стал упираться. Но он все еще слушает меня, и когда я нуждаюсь в нем, он приходит.
Когда его здесь не будет, я останусь один на один с кусками Барнса, забравшегося мне под кожу и ждущего момента, чтобы вырваться наружу. Да поможет мне Бог.
Глава 27
— Фред! Эй, Фред! — Алекс не слишком нежно пихнула Липаски локтем. Его голова мотнулась в сторону и резко выпрямилась. Веки распахнулись, как ставни.
— Приземляемся, — сказала она. Шасси коснулись посадочной полосы, самолет подпрыгнул. — Развлечения кончились.
Липаски, игнорируя законы инерции, дотянулся до Алекс и запечатлел на губах долгий, чувственный поцелуй. Теплая волна прокатилась по всему телу.
— Вот теперь развлечения кончились, — поправил Липаски и щелкнул застежкой ремня — гораздо раньше \"полной и окончательной остановки двигателей\". Он поднялся, чтобы извлечь из багажного отсека свой чемоданчик. Протесты стюардесс пропали втуне. Алекс ухитрилась выскочить в проход ровно в ту секунду, как самолет замер, и втиснулась в очередь спешащих к выходу людей перед пожилой дамой с тремя большими хозяйственными сумками.
— Фрида! — Алекс оглянулась, увидела, что Липаски застрял сзади. Их разделяли четыре-пять хмурых, усталых пассажиров. Ее несло вперед, как лемминга. Беспомощно помахав рукой, Алекс позволила потоку нести её к выходу.
Обнаружив пространство между креслами, она втиснулась туда, чтобы подождать Липаски. Наконец появился он, взъерошенный и сердитый. Алекс быстро подхватила его под руку.
— Я бы не ушла без тебя, Фред, — улыбнулась она.
Липаски осторожно высвободил руку.
— Развлечения кончились, Хоббс. Остановись.
Более точно поразить цель он не мог бы и теплонаводящейся ракетой. Ее передернуло от боли. И тут же командование перешло ко второму полушарию мозга. Вот видишь? — прозвучало в голове. Достаточно им овладеть тобой, как тут же готовы забыть тебя навсегда. И в кого ты такая дура?
Она почувствовала, как окаменело лицо. Поправив сумку на плече, она, не говоря ни слова, двинулась вперед. Его тяжелые ботинки бухали за спиной, как дурные вести.
Развлечения кончились, мысленно повторила она. Разумеется, когда он решил, что они кончились. Моего мнения тут не спрашивают.
Ролли Истфилд по второму кругу.
Обернувшись, она увидела, что Липаски остановился и изучает взглядом растекающуюся толпу. Казалось, никто не обращал на них внимания, но Липаски держался настороженно.
— Четвертак, — произнесла она. Он молча запустил руку в карман и выдал монетку в четверть доллара. — Тони, все в порядке. Ей неоткуда узнать, что мы уже здесь.
— Я ищу не Кассетти, — приглушенно ответил Липаски. — Я ищу Габриэля.
Она стояла, сжимая в ладони четвертак, и чувствовала, как проваливается сердце.
— Ты звонил ему из чикагского аэропорта, — прошептала она. Он, как водится не ответил, но она и так знала, что права. — Ты предупредил его, что мы прилетим.
— Чем быстрее я с ним встречусь, тем быстрее мы сможем разобраться со всем этим, Алекс. Используй четвертак, потом бери такси и езжай домой. Запри дверь.
Он стал холоден, как чикагская зима, и тверд, как глыба льда. Он не смотрел в ее сторону, но, даже когда их взгляды встречались, она видела глаза полицейского.
— Тебя могут убить, — сказала она. Но он больше не слышал ее, продолжая цепко оглядывать толпу. — Послушай меня, черт побери! Тебя могу убить, и я…
— Что? — наконец отреагировал Липаски. Голос звучал безжалостно равнодушно. — Хоббс, ты меня совсем не знаешь. Позвони друзьям и езжай домой.
Ей хотелось заорать, но это только привлекло бы ненужное внимание окружающих. Алекс собралась с силами и схватила его за плечи, поворачивая к себе. С тем же успехом можно было попытаться развернуть паровоз.
Что-то решив для себя, он все-таки наклонился к ней. Она поцеловала его в губы. Просто так, любопытства ради. Губы оказались не такими ледяными, как выражение лица.
— Будь осторожнее, — прошептала она, повернулась, шагнула к телефону и дрожащими пальцами опустила монетку в щель.
Прижав к уху трубку, в которой раздавались длинные гудки, она оглянулась. Телефон с мелодичным металлическим звуком проглотил монету.
Напротив, через проход, сидел Габриэль Дэвис. Вид его поразил Алекс, как удар током, пронзивший все тело. Выброс адреналина заставил гулко заколотиться сердце. Дэвис не шевельнулся. Он просто сидел, скрестив ноги, и смотрел на нее. Не улыбаясь. Не хмурясь. Никак.
Автоответчика Уитона Синклера оказалось ей слишком. Она повесила трубку.
Боже, он казался мертвым!
— Липаски! — Алекс бросила в его сторону быстрый взгляд. — Тони!
Липаски нежно положил руку ей на плечо. Он не отводил взгляда от Дэвиса, как хищный зверь, завидевший добычу.
— Уезжай домой, Алекс, — прошептал он, почти касаясь губами ее уха. — И береги себя.
Она кивнула, вся дрожа. Липаски направился к Дэвису. Тучная женщина заслонила его. Пришлось выгнуть шею и встать на цыпочки, чтобы поймать выражение лица Дэвиса, отвечающего на рукопожатие Липаски.
Ей никогда в жизни не доводилось видеть такого лица. Видимо, в случае Габриэля Дэвиса так должна выглядеть любовная страсть.
— Эй, леди, мы едем или как? — окликнул ее водитель, симпатичный никарагуанец по имени Эммануэль. Алекс протянула ему скомканную двадцатку. — О-о. Молчу.
Он успокоился и развернул журнал. Алекс напряженно ждала, скорчившись на заднем сиденье. Они отъехали от стоянки и остановились у обочины. Если Липаски с Дэвисом возьмут такси или машину напрокат, они должны здесь проехать. Если нет — что ж, придется расстаться с большими деньгами.
— Слушайте, мы тут шпионим понемногу, да? — снова подал голос Эммануэль. Она смотрела в заднее стекло, но не видела ни одного знакомого лица. — Только ничего опасного, ладно? Я в такие игры не играю.
— Да-да, только помолчите! — рявкнула Алекс. Таксист пожал плечами и углубился в изучение реструктуризации Ай-би-эм. Мимо проплыл лимузин, блестящий, пепельно-серый, с затемненными стеклами. Она вспомнила \"ягуар\" Гарри Вердана. Тонировка его стекол была более экстравагантной. — Как насчет музыки?
Он послушно щелкнул кнопкой. Динамики выплеснули некую смесь регги, хип-хопа и электронного синтезированного диско, да еще с песней в стиле рэп. Алекс мгновенно пожалела о своей просьбе.
Рядом с такси прошел человек в шляпе. Она крутанулась, изучая его, но мужчина оказался слишком невысок, слишком смугл, слишком накачан. Липаски выследить было бы гораздо легче. Мужчина смешался с толпой.
— Леди? — произнес Эммануэль.
Она зашипела в бессильной злости:
— Что?
— Леди, мы будем стоять тут весь день?
Алекс в ярости зажмурилась, а когда открыла глаза, первым делом увидела Энтони Липаски, вышедшего из здания аэровокзала и садящегося в такси. За ним в салон нырнул Дэвис. Она сползла еще ниже, не отрывая от них взгляда.
— Эй, леди! — У таксиста явно заканчивалось терпение. Она сидела чуть ли не на полу, когда такси прошуршало мимо. Липаски с Дэвисом оживленно обсуждали что-то между собой.
Они даже не взглянули в ее сторону. Алекс выпрямилась и налегла грудью на переднее сиденье. Таксист резко отодвинулся и пробурчал что-то нечленораздельное, но не слишком радостное.
— Не потеряйте вон то такси, — бросила Алекс, указывая вслед проехавшей машине.
Эммануэль с такой силой выжал акселератор, что она буквально завалилась на спинку своего сиденья. Белое такси обогнало фургон и пропало из поля зрения.
Эммануэль хмыкнул, еще прибавил газу, они тоже обошли фургон — как раз вовремя, чтобы увидеть, как белое такси повернуло налево.
— Только не привлекайте внимания, — нервно предупредила Алекс.
Он бросил через плечо сердитый взгляд:
— Вы хотите следить за ними или нет?
— А вы хотите получить деньги или нет?
Эммануэль пожал плечами и слегка отпустил педаль газа. Алекс немного расслабилась, следя за белым такси, которое спокойно катило в общем потоке машин. Эммануэль сделал радио погромче, постукивая пальцами по баранке в такт музыке.
Как только восстановилось дыхание, Алекс сообразила, что фургон, который они обогнали, был белый. Свежеокрашенный. Она обернулась, но в потоке машин фургона уже не было видно — ни белого, ни какого другого.
Дорога оказалась долгой. Она продолжала посматривать назад, впереди пощелкивал таксометр, заглатывая ее деньги, как взбесившийся \"гувер\".
[13] Эммануэль довольно напевал себе под нос, приходя во все более радужное настроение с каждым новым долларом.
Все, что ей оставалось в данный момент, — не обращать внимания на неприятности. Отметив набежавшую сумму, она посмотрела вперед. Белое такси, скрипя покрышками, пересекло три полосы движения и ушло вправо. Эммануэль спокойно катил в дальнем ряду.
— Эй! — воскликнула Алекс, указывая в сторону. Белое такси исчезало вдалеке. — Эй! Они свернули!
— Вижу, — откликнулся шофер и одарил ее лучезарной улыбкой, в которой не хватало одного зуба, после чего продемонстрировал радиопередатчик. — Мы из одной таксомоторной компании. Позвоню и узнаю, куда они направляются.
Алекс разинула рот и молча опустилась на сиденье.
Эммануэль плавно остановился у обочины. Счетчик продолжал тикать.
— Ну что? — поинтересовался он, еще более отвратительно радостный, чем прежде: ничего удивительного, учитывая набежавшую сумму. — Ждем?
Улица была пустынной. Ни такси, ни Дэвиса ни Липаски. И, к счастью, никакого фургона.
Нахмурив брови, Алекс огляделась, ожидая вдохновения. Вдохновение не приходило. Счетчик тикал, как бомба с часовым механизмом. Четверо мужчин стояли на углу, распивая пиво из горла огромной бутыли.
— Вы установили, куда они ехали?
— Да, леди. Вот сюда.
Она оглядела ближайшие здания. Неказистый склад со ржавыми воротами, покосившимися настолько, что в щель можно пронести средних размеров пианино. Винная лавка, удобно расположенная поблизости от той четверки на углу. Склад металлолома, покрытый густым слоем маслянистой грязи.
Телефонная подстанция.
Булочная сомнительного вида, с кривой надписью за стеклом \"Закрыто\". Лавка ростовщика, выглядевшая как центр процветания и благосостояния в этом захолустье.
Взгляд Алекс остановился на здании телефонной подстанции. Техническое сооружение, не для работы с клиентами. Похоже, тут нет даже входа с улицы, только логотип на стене, по бокам — ворота с электронным управлением.
— Телефонистка, — пробормотала про себя Алекс и вспомнила слишком ярко сияющие от любопытства глаза телефонистки, ее длинные, завязанные в конский хвост волосы.
— Безумный разговор о мужьях и детях.
Телефонисткой, приходившей к ней, была Марджори Кассетти. Она находилась в ее доме, прикасалась к ее вещам\" задавала ей вопросы.
Но падать в обморок было некогда. Подавшись вперед, Алекс похлопала по плечу таксиста.
— Если бы вам надо было попасть внутрь, как бы вы это сделали?
Эммануэль окинул здание долгим взглядом.
— А зачем мне туда попадать?
— Ну, скажем, вы кого-то ищете.
Эммануэль снова принялся изучать напоминающее крепость здание, потом недоверчиво посмотрел на Алекс в зеркальце заднего вида. У него расширились глаза.
— Кого вы ищете? — спросил он.
— Двух мужчин из такси, за которым мы ехали, — со вздохом призналась Алекс.
— Тех, что стоят за нами?
Алекс дернулась, опускаясь на пол машины, словно это могло помочь.
Липаски. Дэвис. Стоят и смотрят на нее в окно.
Алекс испытала гамму чувств — от глубокого отвращения до радостного облегчения. Она медленно опустила боковое стекло. Липаски наклонился и просунул голову в салон.
— Хоббс, ты слишком долго играла в герл-скаутов. Вылезай.
Она нерешительно смотрела в его серые глаза, в которых мелькнули искорки понимания.
— С нами тебе безопаснее, — проговорил он негромко.
Алекс прерывисто вздохнула.
— Значит, я беспокоилась напрасно.
— Не напрасно, — пробурчал Дэвис у него из-за плеча.
Алекс нажала ручку и открыла дверцу. Липаски начал усаживаться в машину, она подвинулась. Вслед за Липаски втиснулся Дэвис.
Эммануэль казался встревоженным. Алекс улыбнулась, надеясь его успокоить.
— Вы знаете, где расположен \"Элизиум\"?
Шофер кивнул, не сводя глаз с Дэвиса.
— Нет, — вмешался Габриэль. — Нас там слишком просто обнаружить. Везите в отель \"Континенталь\" на Гранд.
На лице Липаски отразилось сомнение, но он не стал спорить.
Алекс на минуту прикрыла глаза, с наслаждением чувствуя под боком надежное тепло Липаски, хотя и понимала, что это ненадолго. Липаски с Дэвисом напоминали волков, вышедших на охоту, а она — она всего лишь лопоухий неуклюжий щенок, которого надо убрать с дороги, чтобы не мешался. Мягко, если получится. Жестко, если нет.
И при этом прищелкивать зубами, пока он не уберется восвояси.
Глава 28
\"Континенталь\" оказался четырехзвездочным отелем, что до крайности изумило Алекс. Она представляла себе грязный занюханный мотель, где никому не придет в голову просить удостоверение личности. Но осанка Габриэля Дэвиса изменилась, как только они переступили порог и вошли в массивные — из стекла и бронзы — двери. Теперь он двигался более медленно, изящно и прямо на глазах превратился из потерянного человека, каким знала она его, в элегантного и уверенного в себе мужчину. Он широко улыбнулся дежурной с данными фотомодели в темно-синем костюме с серебряной табличкой на груди, сообщающей, что ее владелицу зовут Паула. Та приветливо, как давнему знакомому, улыбнулась в ответ.
— Сообщения для 1017? — В голосе Дэвиса появились новые обертона: скучающий человек, жаждущий развлечений, который не прочь пофлиртовать. Паула сверилась с компьютером и покачала головой. — Ну и чудесно. Я загляну попозже.
— Разумеется, мистер Грант.
В свое время \"Элизиум\" потряс воображение Алекс, но отель \"Континенталь\" затмил всё, что ей когда-либо приходилось видеть за пределами нью-йоркской Парк-авеню. Она шла следом за Дэвисом и Липаски, снова чувствуя себя щенком на поводке. Проходящий мимо посыльный окинул ее подозрительным взглядом. Очевидно, здесь даже воры-карманники лучше одеты.
Лифт разговаривал. Он мелодично сообщал номера этажей, рассказывал о ценах в ресторане пентхауса и удобствах, предоставляемых в спортивных залах. Поскольку Алекс с Липаски и Дэвисом находились в обществе еще четырех респектабельно одетых гостей, никто не проронил ни звука. Алекс занималась сравнением стоимости гардероба находящихся в лифте дам со своим собственным. Счет получался такой: у них, по самым скромным подсчетам, выходило тысячи по три долларов. У нее — максимум двадцать четыре.