Вернадский
I
ТАЙНЫ МИРОЗДАНИЯ
Глава 1
ГЕНЕЗИС МИНЕРАЛОВ И ИДЕЙ
Корни всякого открытия лежат далеко в глубине, и как волны, бьющиеся с разбегу на берег, много раз плещется человеческая мысль около подготовляемого открытия, пока придет девятый вал
[1].
В самом конце прошлого века английский натуралист доктор Карутерс наблюдал над Красным морем грандиозное переселение саранчи с берегов Северной Африки в Аравию. В течение трех дней плотные тучи насекомых, закрывая солнце и производя тревожный шум, непрерывно проносились над головой наблюдателя. Обычное в этих местах, часто повторяющееся явление поразило Карутерса своими размерами, и он решил определить количество насекомых в одной из туч, пролетевшей над ним 25 ноября 1889 года.
Оказалось, что туча занимала пространство в 5967 квадратных километров и весила 44 миллиона тонн.
Сообщение Карутерса о сделанном им расчете появилось в 41-м томе английского журнала «Природа» за 1890 год. Специалисты-энтомологи, в том числе и крупнейший из них, Давид Шарп, обсуждавшие заметку в журнале, не нашли в сообщении Карутерса ничего необыкновенного.
Не нашел в кем сначала ничего особенного и постоянный русский читатель журнала – приват-доцент Московского университета по кафедре минералогии Владимир Иванович Вернадский. Он разбирал тогда коллекции в минералогическом кабинете университета, а кусочками свободного времени пользовался для просмотра накопившихся за лето журналов.
Человек, интересовавшийся решительно всем на свете, Владимир Иванович прочитал заметку Карутерса с простым любопытством и перевернул страницу, но затем быстро возвратился назад: ему показалось, что была какая-то связь между тем, что он прочел, и тем, что он делал. Странное ощущение мгновенно явилось и мгновенно исчезло: усилиями сознания вызвать вновь его не удалось.
Служители в длинных темных мундирах с синими стоячими воротниками внесли тяжелый ящик и опустили его у ног Вернадского. Шедший сзади них помощник Вернадского, Евгений Диодорович Кислаковский, указал на стул, где лежали топор, молоток и клещи:
– Открывайте, ребята, только осторожнее!
Пока служители снимали свои мундиры, засучивали рукава ситцевых рубах, он подошел к столу. Владимир Иванович пододвинул ему журнал.
– Ну, что вы скажете о расчете Карутерса? Сорок четыре миллиона тонн движется по воздуху с места на место, а ведь это без малого вес всего количества меди, свинца и цинка, добытых человечеством за девятнадцатый век!
Наклонив белокурую голову над столом, Кислаковский долго разбирал текст и, наконец, разобравшись, заметил:
– Цифры проверить бы надо! У них опечаток тоже достаточно.
Служители отодрали доски, которые скрипели и визжали на гвоздях. Открытый ящик занимал помощника больше, чем саранча. Он бросил журнал и стал вынимать из ящика завернутые в бумагу камни. Раскрывая их, он кричал:
– Горный хрусталь! Какие кристаллы, Владимир Иванович! А это откуда? Смотрите, природная железная роза! Первый раз вижу… А тут, как в гнезде яички, – кальцит, да? Взгляните, Владимир Иванович, верно? А вот топаз так уж топаз…
Сверкающие камни один за другим ложились на стол.
Владимир Иванович отодвинул их в сторону, взял из стопки заготовленных для коллекций карточек одну и стал выписывать данные Карутерса. Пометив страницу, том, год и название журнала, он бережно снял чернила тугим пресс-папье и положил карточку в боковой карман. Помощник, следя за ним, несмело сказал:
– А зачем это нам, Владимир Иванович, ведь мы не энтомологи, не физиологи, не биологи…
Владимир Иванович быстро встал.
– Да, мы с вами не биологи, но тут, – он приложил руку к карману, – есть какая-то мысль! А из истории науки и опыта я знаю, какие неожиданные последствия бывают от случайно брошенной мысли, если она коснется ума и воли искренней человеческой личности в нужный момент… Один такой случай нередко оправдывает всю жизнь!
Эта постоянная, неизменная во всех случаях жизни настроенность молодого ученого на высокое, обобщающее мышление составляла самую характерную черту Вернадского. Она была присуща ему, как уверенная походка, негорбящийся стан, легкость движений, и все-таки удивляла окружающих.
Он говорил раздельно, негромко, держа руку на груди, но служители перестали драть из досок визжащие гвозди, а помощник впервые увидел, как строен, изящен, пронизан насквозь красотою мысли его руководитель и в какой особенный, одному ему доступный мир смотрят за светлыми стеклами очков его глубокие глаза.
Наставительная строгость собственной речи смутила Вернадского. Он любил скромность, но острая мысль застала его врасплох. Тогда с улыбкой приветливости, обращенной к собеседнику, Владимир Иванович сказал:
– Ну, а теперь, коллега, давайте работать. Садитесь к каталогу, а вы, господа, – он обернулся к служителям, – пока свободны.
И молодой ученый, сдвинув очки на лоб, стал рассматривать вынутые из ящика камни, близко поднося их к глазам и диктуя название помощнику. Работа вскоре увлекла его.
Разборкой коллекций в минералогическом кабинете он занимался не только для того, чтобы привести в порядок запущенное хозяйство кабинета, где нашел десятки нераспечатывавшихся годами ящиков и посылок с образцами пород, которые присылались со всех концов России. Новый преподаватель смотрел на свою науку по-новому и по-новому распределял в минералогическом кабинете его богатое собрание.
Когда Вернадский сам учился, минералы изучали преимущественно по их внешним свойствам – по форме, размерам, цвету, твердости, и мыслились они как навсегда установившаяся система природы. О том, как образуются минералы, из каких химических процессов происходят, не говорилось.
Вернадский в основу своего курса решил положить генезис минералов, то есть учение о процессах образования, происхождения минералов. Для него каждый минерал был памятником физического или химического процесса, шедшего на Земле иногда в очень отдаленное время. Зная условия образования минерала, молодой ученый намеревался решать практические вопросы о том, где следует искать те или иные руды важных металлов, те или иные горные породы.
Его помощник то и дело выбегал курить. Владимир Иванович перерывы в работе называл «кусочками времени» и употреблял их на просмотр литературы или писание писем.
В «Бюллетенях Французского минералогического общества» он отметил статью о самородном железе и, когда лаборант вернулся, показал ему:
– Вот это уже прямо нас касается.
Кислаковский взглянул на текст.
– Да ведь я не знаю французского, Владимир Иванович!
– Как, даже не читаете?
– Не читаю, Владимир Иванович!
Лисса Леменкюлер
– Ну, коллега, какой же вы ученый… – разочарованно сказал Вернадский, выписывая на карточку автора, название журнала, год, номер, страницу. – Как можно жить, не зная других языков…
– Времени не хватает, – покорно сказал пропахнувший дымом и никотином помощник.
Снежик,
– Удивляюсь, куда вы его деваете!
или Чудо в переулке Синичек
Владимир Иванович положил карточку в тот же боковой карман, уже заметно оттянувший полу его пиджака, и указал помощнику место у каталога.
Lissa Lehmenkühler
DER SCHNEETI. EIN WINTERWUNDER FÜR OLE
With illustrations by Heidi Förster
– Ну, давайте продолжать…
© 2020 by Arena Verlag GmbH, Würzburg, Germany.
www.arena-verlag.de
Не раз в этот день прошли через руки Владимира Ивановича каменные образцы всевозможных минералов; не раз напоминала о себе и лежавшая в боковом кармане карточка, а странной связи между тем и другим он не мог уловить. Тонкие пальцы его узких, красивых рук пропитались черной каменной пылью, несколько раз он менялся местами со своим помощником, садясь за каталог и оставляя на больших разграфленных листах отпечатки своих пальцев.
Иллюстрации Хайди Фёрстер
Дома, выгружая из кармана заметки, вырезки, библиографические справки, Владимир Иванович находил кусочек времени, пока не позовут обедать, разложить по папкам, ящикам и полкам собранный за день материал. Под кабинет у Вернадских всегда отводилась самая большая комната. Вдоль стен, в простенках между окнами стояли открытые книжные полки, возле полок – столы, на окнах – цветы, в свободном уголке – широкий диван и где просторнее – венская плетеная качалка.
Разработка серийного дизайна Л. Каримулиной
Три письменных стола возле разных полок предназначались для занятий: один – минералогией, другой – историей науки, третий – диссертацией на ученую степень магистра геологии и геогнозии.
© Чеснокова К.С., перевод на русский язык, 2021
Переходя от стола к столу, от полки к полке, выдвигая ящики, раскрывая то одну, то другую папку, Владимир Иванович быстро распределил все, что было в кармане, и только для заметки Карутерса не находил места. Наблюдение Карутерса не могло относиться к диссертации «О группе силлиманита и роли глинозема в силикатах», будущий магистр геологии и геогнозии с карточкой в руках отошел к другому столу. Но история науки также не нуждалась и никогда, очевидно, не будет нуждаться в сообщении о переселениях саранчи с берегов Африки в Аравию.
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022
Владимир Иванович подошел к последнему – минералогическому – уголку своего кабинета и, бросив карточку на стол, подумал, что скоро понадобится еще один письменный стол.
* * *
Смеясь над забавным затруднением, в которое поставил его английский натуралист, он вынул из нижнего ящика новую папку, положил туда карточку, взял перо, чтобы сделать надпись на белом ярлыке синей крышки, и задумался: «Организмы? Разное? Смесь? Или число и мера в живой природе?»
Большой мастер обобщений и систематизации, умевший вносить гармоничность и закономерность в хаотическое множество фактов, он был осторожен в установлении новых классов и категорий даже в собственном ученом хозяйстве.
Несколько минут, а может быть и целый час, туго сжав в пальцах перо, Вернадский ловил в возбужденном мозгу идею, таившуюся среди множества фактов и выводов, переполнявших его ум. В свете этой идеи, как при блеске солнца меж туч, открывался какой-то новый мир, но в дверь давно уже стучали, приглашая к обеду.
Посвящается Антону и моему чудесному, самому доброму на свете дедушке, который пел мне в детстве песни, рассказывал невероятные истории и создавал своими золотыми руками удивительные вещи
Верный строгому порядку установленного дня, Владимир Иванович подвинул к себе папку, твердо написал на крышке и корешке «Живое вещество», поставил папку на полку самой крайней в ряду.
И вдруг так долго не укладывавшаяся в слова острая мысль охватила Вернадского радостью огромного открытия.
1
Тонкие детские пальчики просунулись в щель неплотно прикрытой двери. Владимир Иванович помог сыну открыть дверь, высоко поднял его над собой, посадил на плечо и, торжествуя, понес в столовую.
Дар небес
Глава II
– Семь! Восемь! Девять! Десять!
ХОД ПРОШЛЫХ ПОКОЛЕНИЙ
Одиннадцатый снежок с силой ударил в мешковатый дедушкин свитер с оленями, который явно был слишком велик Оле и висел на почти девятилетнем мальчике наподобие мантии волшебника. Больше всего на свете Оле сейчас хотелось бы слепить огромный снежок размером с голову снеговика. Ха! У Рокко и его приятелей глаза бы на лоб вылезли, если бы они увидели, как Оле поднимает в воздух гигантский снежок и со свистом посылает его прямо в них.
Да, Оле с огромной радостью проучил бы Рокко и других метателей снежков, в чей класс он к своему великому, великому сожалению вынужден был ходить с прошлой недели. Ах, как бы он хотел швырнуть в них гигантский снежок! Но Оле не отличался меткостью, да и большой скоростью бега похвастаться тоже не мог. У него были совсем другие способности, например, он отлично умел:
Человеческая личность, как все в окружающем нас мире, не есть случайность, а создана долгим ходом прошлых поколений.
В точном смысле слова Вернадский не был и геологом, как не был он биологом, химиком, почвоведом, историком, хотя мог бы быть и тем и другим. Он не был просто натуралистом – он был натуралистом-мыслителем.
мастерить и строить из картона и спичечных коробков крохотные сооружения (скворечники и многоэтажные скворечники, домики для птичек, а ещё иглу для зимовки ежей);
Владимир Иванович интересовался своим прошлым и проследил по документам жизнь своих предков. Оказалось, что один из них, литовский шляхтич по фамилии Верна, во время войны Хмельницкого с Польшей перешел на сторону казаков и сражался с ними против панства. Что побудило его на такой поступок – неизвестно, но, во всяком случае, он был казнен поляками.
пукать подмышкой: для этого он клал ладонь под мышку, а затем резко опускал руку вниз, чтобы воздуху пришлось прорываться в узкую щель между рукой и ладонью;
Дети этого Верны служили в казачестве, были товарищами и старшинами в Запорожье. Когда Запорожская Сечь была Екатериной распущена и рассеяна, прадед Вернадского, Иван Никифорович Вернацкий, бежал в Черниговскую губернию. Там после нескольких лет тихой жизни односельчане выбрали его священником.
часами спорить по телефону с дедушкой о снежном человеке, бигфуте и других мифических существах;
Священник из него вышел плохой. Священство скоро ему наскучило, оп отказался крестить, хоронить и в конце концов запер церковь.
вырезать своим суперострым ножичком фигурки из дерева (у Оле уже были готовы 111 фигурок, 112-й должна была стать фигурка оленя, над которой мальчик как раз работал);
В те времена церковные служители и священники имели не более прав, чем крепостные: закон не ограждал их даже и от телесных наказаний. Ссылаясь на свидетелей из двенадцати дворян, Вернацкий подал просьбу о внесении его с детьми в списки дворян, так как дед его и отец состояли войсковыми товарищами, значась свободными казаками.
варить кофе в кофеварке и печь канадские вафли с кленовым сиропом;
Вернацкому удалось войти в списки потомственных дворян, но впоследствии по чьим-то доносам его из этих списков исключили.
запоминать смешные выражения (ему ужасно нравилось говорить «ёлки зелёные», это было то же самое, что «ух ты!» или «ну кошмар»). Откуда они все брались? Конечно, от дедушки Оттокара.
Как-то прихожане потребовали его для отпевания умершего. Он отказался. Тогда силою потащили его на кладбище, и здесь, окруженный толпой прихожан, он неожиданно умер у всех на глазах. С ним случился удар.
Дворянство выслужил дед Владимира Ивановича, Василий Иванович Вернацкий, который с этих пор стал писаться Вернадским. Он был штаб-лекарем, то есть военным врачом, в полках у Суворова, участвовал с ним во многих походах и даже в знаменитом переходе через Альпы по Чертову мосту.
И кроме этого, Оле умел ещё много, много всяких разных вещей…
Василий Иванович высоко почитался в семье. В память его из рода в род переходил литографский портрет Джорджа Вашингтона, борца за независимость Соединенных Штатов Америки, на которого он был похож. Василий Иванович женился на сестре Афанасия Яковлевича Короленко – Екатерине Яковлевне. Внук их – Владимир Галактионович Короленко, известный русский писатель, приходится, таким образом, троюродным братом Владимиру Ивановичу.
Но лучше всего на свете Оле умел делать то, от чего бы он с удовольствием избавился: быть другим. Не таким, как все.
Жизненный путь Василия Ивановича не был прост. В юности он с благословения своей матери ушел пешком в Москву, тихонько от отца. Своенравный отец торжественно проклял сына. Василий Иванович никогда не мог избавиться от мысли, что лежащее на нем проклятие губит его детей. Все они умирали в детском или юношеском возрасте. Тогда, чтобы умилостивить дух давно умершего отца, он в честь него назвал последнего сына Иваном.
Дедушка Оттокар из Канады обычно говорил:
К людям шестидесятых годов и по времени и по характеру деятельности принадлежал оставшийся в живых Иван Васильевич Вернадский. Он родился в Киеве, здесь учился, кончил университет, несколько лет преподавал русскую словесность в гимназии, а затем по командировке университета в 1843 году отправился за границу для усовершенствования в политической экономии. Ему было тогда всего двадцать два года, но в те времена молодые люди спешили выйти в жизнь и в науку. Через четыре года молодой ученый защищал уже магистерскую диссертацию, а вскоре и докторскую, после чего занял кафедру политической экономии сначала в Киевском университете, а затем – в Московском.
– Оле, мальчик мой, если ты пошире откроешь глаза и повнимательнее присмотришься, то поймёшь, что все люди – другие. Каждая звёздочка и каждая пылинка, каждый человек и каждый комар, каждый листочек и каждая снежинка. Быть не как все, мальчик мой, – это дар небес. Быть другим – в этом твоя особенная сила!
Оле очень хотелось верить в то, что быть другим – это дар небес. Но в некоторые моменты, например, такие, как сейчас, он говорил про себя:
Переход в Московский университет совпал с его женитьбой на замечательной русской девушке Марии Николаевне Шигаевой. Она хотела быть не только женой, матерью, хозяйкой, но и другом своему мужу. Политическая экономия стала предметом ее серьезных занятий, и вскоре она стала приятной собеседницей и советчицей. По ее совету Иван Васильевич решил издавать популярный экономический журнал. Для осуществления этого предприятия он перешел на службу в Петербург, где стал сначала профессором Главного педагогического института, а затем – Александровского лицея.
– Простите, пожалуйста, а нельзя ли этот дар небес обменять на то, чтобы быть как все, а лучше даже круче всех?
В те годы в Петербурге, по мысли Владимира Павловича Безобразова, чиновника министерства государственных имуществ, устраивались раз в месяц под маркой «экономических обедов» собрания экономистов для разговоров по специальности. Правильнее было бы называть эти собрания «обедами экономистов», так как они вовсе не стоили дешево.
Хлоп! И очередной снежок прилетел в спину Оле. Словно свора озверевших футбольных фанатов, Рокко и его приятели кричали вслед мальчику:
На одном из этих обедов, 15 ноября 1856 года, собравшиеся там писатели и ученые обсуждали вопрос об издании под редакцией И. В. Вернадского еженедельного журнала. На обеде присутствовали Анненков, Дружинин и Толстой. Лев Николаевич, впрочем, больше разговаривал с А. А. Бакуниным о Бетховене.
– Оле-оле-оле-оле, всыплем старику Оле!
Короткая строчка в дневнике Толстого передает вынесенное им от «экономического обеда» впечатление:
И тут-то это и произошло. В этот самый момент. Именно сейчас. Точно между двенадцатым и тринадцатым снежком в голове Оле созрело решение: сегодня же он должен сбежать! Он отправится в Канаду, к дедушке Оттокару! Даже если для этого ему придётся до самого Рождества бродить по горам, полям, льду и снегу и даже пересечь Атлантический океан!
«Собрание литераторов и ученых противно и без женщин не выйдет».
«Экономический указатель» Вернадского начал выходить в 1857 году, накануне крестьянской реформы, остро волновавшей все классы русского общества, и с первых же номеров должен был вступить в полемику с Н. Г. Чернышевским по вопросу о судьбе и значении русской крестьянской земельной общины.
2
Вернадский и примыкавшая к его журналу группа экономистов понимали, что та форма отношений между крестьянами и помещиками, которую отстаивали дворянские либералы, является кабалой для крестьянства, и выступали против дворянских и помещичьих проектов выкупа земель при уничтожении крепостного права.
Приветики, Оле!
«Ведь обращение платимого теперь крестьянами произвольно на них наложенного оброка в капитал равняется увековечению помещиком права неограниченного налога», – писал Вернадский в своем журнале.
И далее, в том же номере по поводу тех же вопросов выкупа, спрашивал:
Уфф! Оле закрыл за собой дверь комнаты, прислонился к ней и выдохнул. Легонько, будто поглаживая их, он стряхнул снег с девяти своих вязаных оленей. Дедушка Оле назвал их именами оленей Санты: Дэшер, Дэнсер, Прэнсер, Виксен, Комет, Кьюпид, Доннер, Блитцен и Рудольф. Затем мальчик стряхнул снег с тринадцати вязаных кристаллов льда, из которых образуются снежинки. У каждого из кристаллов был разный узор, и все они были похожи на звёзды. Петля за петлёй, дедушка связал их задолго до рождения Оле.
«Где, из какой философии почерпнуто юридическое начало, которое бы связывало общественный организм в его движении на пути прогресса и образования условием ненарушимости частных интересов? С принятием такого начала никакое улучшение невозможно. Прямо или косвенно каждый шаг, поступательный шаг гиганта, называемого обществом, давит частные, отжившие свой век интересы, попавшиеся под его могучую ногу».
Мальчик закутался в свой свитер и принюхался. Мокрая шерсть пахла совсем иначе, нежели сухая. Сухое место на левом рукаве всё ещё пахло так же, как обычно пахнет на кухне дедушки в Канаде: вафлями, деревом и книгами. А у заплатки на правом рукаве Оле даже мог учуять запахи своей старой комнаты в Хельбахе: она пахла уютом и настоящим домом. Здесь, в его новой комнате, ощущения были совсем другие, она и домом-то ему не казалась. Не было у Оле и чувства, что это – его собственная комната. Она казалась просто какой-то чужой комнатой, заставленной нераспакованными коробками.
Мальчик схватил рюкзак и вытащил из-под кровати одну из коробок. Ту самую, которую он всю, снизу доверху разрисовал перед переездом черепами и исписал предупреждениями:
При такой установке «Экономического указателя» у «Современника» не было почвы для дискуссии, но Чернышевский хотел привлечь внимание общественности к судьбе общины. По поводу же нежелания Вернадского вступить в полемику Чернышевский писал А. С. Зеленому:
«Я все-таки буду возражать самым деликатным образом, с учтивостями и т. д., чтобы только продлить охоту „Эк. ук.“ к прению, начатому ими против воли».
ОСТОРОЖНО, СТЕКЛО / ВНИМАНИЕ / ХРУПКИЕ ПРЕДМЕТЫ / ОПАСНО / ТРОГАТЬ ТОЛЬКО В ЗАМШЕВЫХ ПЕРЧАТКАХ
БЕРЕГИСЬ! НЕ РОНЯЙ КОРОБКУ:
– ИНАЧЕ Я ВЫЗОВУ ПОЖАРНЫХ!
– ИНАЧЕ ЧАСЫ ПРОБЬЮТ 13 РАЗ!
– ИНАЧЕ В КОРОБКЕ ЧТО-ТО ЗАГРЕМИТ!
РАЗРУШИТЕЛИ СТЕКЛА – ЭТО КНАРУШИТЕЛИ!
КТО РАЗОБЬЁТ МОЁ СТЕКЛО, ТОМУ НЕ ПОЗДОРОВИТСЯ!
Популярностью своей журнал Вернадского был обязан не только полемике с «Современником», но и участию в нем Марии Николаевны Вернадской. Истинный успех имели ее статьи о равноправии женщин, о женском труде и общем положении русской женщины. Мария Николаевна была одна из первых женщин, громко и страстно заговорившая об этих вопросах. Она поместила также ряд статей, интересно и общедоступно трактовавших вопросы политической экономии.
Оле открыл коробку. Внутри, завёрнутые в пупырчатую плёнку, которую он так любил щёлкать пальцами, лежали они – его любимые сокровища. Разумеется, сразу после переезда, как только их достали из грузовика, мальчик всё проверил и убедился, что ничего не сломано. Но в итоге так и не распаковал. Да и зачем бы Оле распаковывать свои вещи, если он был твёрдо уверен: со дня на день ему всё равно придётся снова собирать их. Если бы решения зависели от Оле, а не от новой работы его мамы, которая теперь руководила местной пожарной службой, они бы вообще никогда не переехали. Даже через сто лет!
Мария Николаевна в 1860 году умерла от туберкулеза, оставив мужу сына, слабого и болезненного мальчика.
«Экономический указатель» после ее смерти просуществовал недолго.
Одно было ясно. В такой дыре, где обитают бросающиеся снежками мальчишки вроде «койотов» (так Рокко называл свою банду, в которую входили сам Рокко, Йоши и Тенгис) и где нет ни одного магазина сборных моделей или отдела товаров для творчества, не говоря уже о соседской таксе Самсоне, Оле не останется ни за что.
Некоторые статьи и особенно сообщения в отделе «Смесь», писанные эзоповым языком, которым тогда широко пользовалась подцензурная печать, едко высмеивали глупости властей. Помещенное под видом слуха сообщение, будто Клейнмихелю, взяточнику, вору и подхалиму Николая I, хотят воздвигнуть памятник, взволновало правительство и цензуру. Автор известных дневников, тогдашний цензор А. В. Никитенко писал:
Одну за другой мальчик уложил свои любимые вещи в походный рюкзак. Сначала толстый потрёпанный томик с изображением следа на обложке и надписью: «Снежный человек: по следам легенды».
«Правду сказать, Вернадский поступил, как школьник: не следовало дразнить цензуру».
Затем свой чудесный ножик для резьбы по дереву. Он получил его в подарок от дедушки, который, в свою очередь, получил его от своего деда. На ручке ножика были выгравированы две буквы: О и К. Прямо Как в слове «о’кей»! О – первая буква имени Оттокар, К – первая буква фамилии Кнюпфер. Оттокар Кнюпфер – так звали дедушку Оле. И мальчик особенно гордился тем, что и его инициалы были такими же: О и К.
«Но, в сущности, что же тут ужасного?» – добавлял он.
Оле аккуратно развернул старый клетчатый носовой платок, доставая своё третье сокровище: стеклянный шар с искусственным снегом и встроенными часами с музыкой.
На одном заседании Главного управления цензуры 25 февраля 1861 года член цензурного комитета барон Бюлер заявил, что «Вернадский, неистовствуя в своем „Экономическом указателе“ против правил цензуры, дошел, наконец, до того, что начал яростно говорить о необходимости конституции в России».
Оле потряс шар и, как и много раз до этого, заворожённо замер. Маленький мальчик внутри шара был ужасно похож на него самого. А невысокий дедушка, строивший с мальчиком в шаре снеговика, был очень похож на дедушку Оле. Да, на нём даже был такой же свитер с оленями! Оле тут же захотелось позвонить дедушке, но это было невозможно. Телефонная линия, проведённая в дом дедушки Оттокара, замёрзла: пока там всё оттает и линию починят, могут пройти недели. А деревушка, где жил дедушка, находилась посреди леса, сотовой связи там не было.
Некоторые члены комитета требовали немедленного запрещения журнала.
Оле долго смотрел на фигурки, осыпаемые снегом внутри шара, а затем завёл музыкальные часы. Когда зазвучала знакомая мелодия, его захлестнуло тёплое, приятное ощущение. И Оле не смог сдержаться. Он запел песенку, которую дедушка Оттокар пел ему с самого младенчества:
Никитенко уговорил удовольствоваться строгим выговором с предупреждением.
Вопросом о новом цензурном уставе в то время занимались и правительство, и цензура, и журналисты во главе с Вернадским.
Снежинки, снежинки,
белые хлопья,
Когда же тебя
принесёт ко мне снегом?
В противовес правительственным проектам цензурного устава Вернадский призывал виднейших редакторов разработать свой проект.
Садись на окошко,
Любимая звёздочка…
Н. Г. Чернышевский писал Н. А. Добролюбову о своих встречах с Вернадским в связи с этим делом:
«Являюсь к нему в субботу в 11 часов. Распростертые объятия и пр. О минувших распрях ни слова. Садимся и беседуем, как близкие друзья».
Хрясь! В этот момент в окошко Оле ударил крупный снежок. Да что же это такое! Этого просто не может быть! Неужели Рокко и его банда не могли оставить его в покое даже дома?
– Убирайтесь отсюда! – крикнул Оле, понимая, что снаружи его, конечно, никто не услышит. И поторопился выключить свет в комнате. В темноте он пробрался между неразобранными коробками к окну, осторожно выглянул наружу и удивился: там не было ни Рокко, ни остальных «Койотов». Там вообще никого не было!
Со стороны в самом деле можно было бы принять их за друзей. Известная по многим портретам тех лет мода – длинные волосы, бритые лица, широко открытые жилеты, туго накрахмаленные воротники, обертывавшие шею, черные галстуки с простым узлом и большими концами – делала их похожими друг на друга. К тому же обоих одинаково отличали учтивость и вежливость, простота в обращении и особенная повадка разночинцев – достоинство, спокойствие и решительность.
И тогда мальчик услышал тихий стук: тук-тук. Оле навострил уши. И вот опять: тук-тук-тук! А затем громче: тук-тук-тук-тук!
Но в убеждениях собеседников общего было мало. Вернадский мечтал о конституции, верил в возможность провести свой цензурный устав, влиять своим проектом на правительственный; Чернышевский презирал либеральный задор, звал к топорам и возился с проектами Вернадского, имея свои собственные цели.
А затем мальчик отчётливо услышал слова:
«Словом сказать, Некрасов и Антонович полагают, что… я несколько рехнулся, – писал он Добролюбову. – Само собой, они правы были бы, если бы не было тут другого, тайного побуждения – оно состоит – положим, хотя в том, чтобы дать материал для героической поэмы, герой которой – Я».
– Привет! Я тут!
Окруженный тайным и явным полицейским надзором и слежкой, Чернышевский не прекращал революционной деятельности, прикрывая ее шумным участием в работе над проектом цензурного устава. Его поездка в Москву в связи с этим проектом имела «тайным побуждением» печатание прокламации «Барским крестьянам». На понятном обоим эзоповом языке об этом и сообщал Чернышевский Добролюбову.
Оле не мог поверить своим глазам: за окном, прямо на подоконнике, посреди остатков рассыпавшегося снежка стояло маленькое белое пушистое существо, махавшее ему лапкой:
В объяснениях же на показания предателя Костомарова о встречах в Москве весной 1861 года Чернышевский писал:
– Приветики, Оле!
«Дело, по которому я ездил тогда в Москву, было следующее. Несколько петербургских литераторов, собравшихся в квартире г. Вернадского, выслушали и с некоторыми изменениями одобрили основные черты новых правил цензуры, написанные г. Вернадским, и положили подать об этом просьбу г. министру народного просвещения. Надобно было кому-нибудь отправиться в Москву для предложения участия в этом деле московским литераторам. Г. Вернадский вызывался ехать, но не раньше как недели через две или три. А в тот самый день, как было это собрание, „Современник“ получил сильную цензурную неприятность, которая усилила мое нетерпение хлопотать о цензурных улучшениях, и потому я сказал:
Совершенно сбитый с толку, Оле открыл окно. Существо вошло в комнату, запрыгнуло – хоп-пла! – на одну из коробок и отряхнуло снег с лохматой шёрстки.
– Что откладывать в долгий ящик! Если присутствующие согласны поручить это мне, я поеду завтра или послезавтра.
– Приветики, Оле, я Снежик! – представилось существо.
Они согласились, и я действительно поехал через полутора суток. По приезде в Москву тотчас же поехал к г. Каткову, важнейшему тогда из московских журналистов; он собрал у себя других; я был на этом собрании, – проект г. Вернадского был принят с некоторыми изменениями, г. Каткову было поручено написать записку и подробные правила; я почел свое поручение исполненным и уехал в Петербург».
Арест Чернышевского, последовавший вскоре после поездки в Москву, разрушил иллюзии Вернадского. Он махнул рукой на свой журнал, издал собрание сочинений Марии Николаевны и ее «Опыт популярного изложения основных начал политической экономии» и занялся воспитанием своего сына, худенького, болезненного мальчика, возбуждавшего во всех большие ожидания.
Вскоре Иван Васильевич женился вторично – на Анне Петровне Константинович, дочери украинского помещика из старых знакомых Вернадского. Она давала уроки пения в Петербурге и участвовала в известном хоре композитора М. А. Балакирева. Начинавшая уже толстеть веселая девушка с яркими голубыми глазами и звонким голосом наполнила дом смехом, пением, музыкой.
– Хм-м, а я Оле, – смущённо ответил мальчик.
Ночью 12 марта 1863 года у Вернадских в Петербурге на Миллионной улице родился сын Владимир, а затем две сестры ему – Ольга и Екатерина.
Петербургское детство не осталось в памяти Владимира Ивановича. Ему исполнилось четыре года, когда семью поразила катастрофа. Однажды в заседании политико-экономического комитета Вольного экономического общества Иван Васильевич вступил в жаркую схватку с противниками, страстно доказывая, что нельзя смешивать крупное производство и крупную земельную собственность.
– Я так и сказал! Оле! Приветики, Оле! – вновь поприветствовал мальчика Снежик, протягивая ему свою крохотную мохнатую лапку, оказавшуюся, к удивлению Оле, холодной и тёплой одновременно.
– Ибо, как указываю я уже в моем проспекте политической экономии, крупная земельная собственность является препятствием к благоденствию поселян… Вот, пожалуйста, страница…
Мальчик вытаращил глаза и спросил:
Он наклонился к столу, вглядываясь в лежащую перед ним брошюру, и вдруг, уронив голову на руки, потерял сознание.
Со всеми мерами предосторожности отвезли его домой. Врачи нашли у него кровоизлияние в мозг.
– Что?.. Ёлки зелёные! Откуда ты знаешь моё имя?
Оправившись, Иван Васильевич прекратил чтение лекций и общественную деятельность, взял тихое место управляющего Харьковской конторой Государственного банка и перевез семью в Харьков.
– Ну, приветики! Как это откуда? Слушай! Я же снежик! Я должен знать имена детей, к которым меня заносит снегом! Ой, а это что? – сказал пушистик.
Этот переезд стал первым воспоминанием из дней детства пятилетнего мальчика. Он помнит, что часть пути, до Белгорода, ехали по железной дороге, а дальше на лошадях. Название города ему запомнилось, вероятно, из-за белых холмов по дороге, невиданных и странных для маленького петербуржца. В Харькове и прошла счастливая, невозвратимая пора детства Владимира Ивановича, которое он делил со старшим, сводным братом и младшими сестрами.
И он тут же пролез в щель под крышкой одной из коробок и запищал оттуда:
– Мой брат был одаренный художник и поэт, очень много обещавшая личность! – говорил Владимир Иванович.
Брат выучил его читать и писать, брат увлек его в книжное царство сказок, подвигов, приключений, нравственной чистоты и науки.
– Как же это замечательно! Невероятно! Потрясающе! Это всё для меня?
Немало внимания уделял младшему сыну и отец. Он говорил с ним просто и серьезно, как с равным, не возводя стены между жизнью взрослых и детей.
Оле заглянул в коробку и обомлел. Внутри неё лежало иглу, которое он построил со своим лучшим партнёром по мастерской Хунгом для зимовки ежей, а вовсе не для Снежика. С другой стороны, ещё пару минут назад он вообще не знал, что на свете существуют снежики. Мальчик почесал в затылке.
Как-то раз к Ивану Васильевичу зашел Дмитрий Иванович Каченовский, профессор Харьковского университета и большой его приятель. Он только что вернулся из-за границы и рассказывал о Гарибальди, о франко-прусской войне. Володя сидел в сторонке, листая «Ниву» с военными картинками. Вдруг отец позвал его. Володя подошел. Отец, продолжая разговор с Каченовским, сказал:
– Еще мой отец был уверен, что я доживу до конституции в России. Но теперь я уверен, что доживет до этого только мой сын!
Летом на Ильинскую ярмарку отделение Харьковской конторы отправлялось в Полтаву, и Вернадские перебирались туда, как на отдых. Ярмарочная толпа, лавки с яркими выставками, пестрые платки, кофты и юбки женщин, крики торговцев, рев голодных коров, выведенных на продажу, – все обращалось в какой-то оглушительный праздник.
Полтавские родственники Вернадских чуть не вступали в споры, где, у кого им жить, когда, кому и где их принять.
– Ну, в общем, да как тебе сказать, на самом деле…
Это были самые веселые дни раннего детства Владимира Ивановича.
– Кажется, ты произнёс «да»? Отлично!!! – завопил Снежик, выскочил из коробки и радостно запрыгал на голове Оле.
Жизнь в Харькове вообще представлялась мальчику самой лучшей жизнью, какая может быть на свете. Дело было не в сытости и довольстве. Развращающее влияние их резко ограничивали отец и мать, не выносившие барских замашек. Им вторила и старая няня.
– Эй! Прекрати! Мне щекотно! – скривился мальчик.
Стоило только Володе грубо сказать ей что-нибудь, ответить слугам небрежно, как она серьезно и грустно выговаривала ему:
– Ладно, ладно! Сейчас остановлюсь! Ещё только три прыжочечка! Оп! Оп! Хоп-пла!
– Что ты это? Теперь нет крепостных, бар тоже нет, все люди…
Радость жизни мальчику приносили мысли и книги, разговоры с отцом и с двоюродным дядей Евграфом Максимовичем Короленко.
И вот Снежик уже соскользнул по волосам на плечо Оле, а оттуда двойным сальто перелетел к нему на ладонь. У Оле от удивления аж челюсть отвисла.
По воспоминаниям Владимира Ивановича, то был оригинальный, сам себя образовавший, много знающий человек. Самолюбивый до крайности, остроумный и обидчивый, он поражал мальчика своей глубокой добротою и в то же время наивным эгоизмом, который, однако, очень шел к его либерализму и независимости. Он говорил, например, что никак не может понять, как можно, не будучи сумасшедшим, самому идти на костер, подобно Джордано Бруно.
– Круто! У тебя потрясающе растрёпанная причёска! – похвалил Снежик свою работу.
– Ты считаешь? – спросил Оле, пригладив волосы. Он всё ещё не мог поверить, что разговаривает со Снежиком.
– Нет, я как Галилей, – говорил он. – Если ко мне попы пристанут, так я двадцать раз перецелую им все кресты, а сжигать себя не дам!
– Откуда ты вообще взялся? – спросил он. Снежик указал на улицу, в тёмное зимнее небо.
Мальчик мечтал о подвигах после чтения своих книг, но осудить дядю не решался и считал своим долгом в будущем оправдать работой и свою и дядину жизнь.
– Сверху. С самого высокого верху!
Навек остались у Владимира Ивановича в чистой памяти детства темные зимние звездные вечера, когда перед сном он ходил с дядей гулять по тихим улицам Харькова. Оба любили небо, звезды, особенно Млечный Путь; оба любили – один рассказывать, другой слушать. После таких рассказов падающие звезды оживлялись воображением мальчика. Луна населялась необыкновенными существами, и жажда постигнуть космос обращалась в тайную страсть.
Широко распахнутыми глазами Оле уставился в чистое вечернее небо. На небосводе сияли звёзды, на подоконнике блестел снег. У Оле по спине пробежали мурашки. Мир был таким белым и таким тихим, таким таинственным.
В 1873 году Володя поступил в первый класс харьковской гимназии и охотно взялся за учебники. Перед этим он провел лето в Основе, наследственной усадьбе знаменитого украинского писателя Григория Федоровича Квитка-Основьяненко. Володя читал впервые его украинские повести. Они напоминали гоголевские «Вечера на хуторе близ Диканьки», но были ближе – к тому, что Володя видел вокруг себя.
Он много читал, жил замкнуто, своей скрытной жизнью и неохотно водился со сверстниками.
3
В летние каникулы, при переходе из первого во второй класс, Володя совершил с отцом первое заграничное путешествие. Главной целью поездки была международная выставка в Вене, и Вернадские выехали всей семьей, даже с няней и воспитательницей. Но Анне Петровне везде не нравилось: и в Вене, и в Праге, и в Дрездене, и даже в Венеции.
Снежик в холодильнике
– Какое может быть сравнение с Петербургом, где эти белые ночи, такая красота… – говорила она.
Иван Васильевич сократил выработанный им маршрут, и Вернадские возвратились раньше времени. С тех пор Анна Петровна слышать не хотела о загранице, мечтала только о Петербурге с его непонятной тогда Володе красотой и белыми ночами.
Остаток лета провели в Полтаве, и Ильинская ярмарка показалась Володе и девочкам веселее, чем Венская выставка.
– Оле, вставай! – раздался голос папы Оле.
Осенью Володя с удовольствием отправился в гимназию. Но этот год его жизни омрачила неожиданная смерть старшего брата.
Оле зевнул, потёр заспанные глаза и скривился. Какое разочарование! На какое-то мгновение мальчику показалось, что он проснулся в своей старой комнате в Хельбахе. Собственно, она-то мальчику только что и снилась. А ещё что к нему принесло снегом маленькое мохнатое существо, которое он поселил под своей кроватью в ежином иглу. Оле почесал в затылке, изумляясь тому, насколько невероятные фантазии могут рождаться в человеческой голове.
Володю поразило лицо юноши в гробу: оно было спокойно и красиво, как бывает лицо человека, после долгих трудов и страданий достигшего цели.
В то лето поехали не в Полтаву, как всегда, где все дышало памятью об умершем, а в Вернадовку. Так называлось имение Вернадских в Моршанском уезде Тамбовской губернии после того, как ближайшую станцию новой Сызрано-Вяземской железной дороги поименовали Вернадовкой, в уважение деятельного участия Ивана Васильевича в проведении дороги.
– Снежик! Вот же чепуха!
Новая должность управляющего конторой Государственного банка никак не отвечала прирожденной живости характера Ивана Васильевича, и он в этой должности оставался недолго. Когда отвлекавшее на себя его энергию строительство дороги закончилось, Иван Васильевич решил бросить Харьков и возвратиться в Петербург к журнальной и издательской деятельности.
Оле перевернулся на другой бок и натянул на голову одеяло. И вдруг до его уха долетел – хррр, хррр, – чей-то громкий, странный храп. Мальчик заглянул под кровать. Всё было правдой! Там стояло его иглу. Оле осторожно заглянул внутрь. В иглу храпело крошечное белое существо, и его маленький круглый животик ходил ходуном при каждом всхрапе.
Глава III
– Ёлки зелёные! – воскликнул Оле. – Я думал, мне всё приснилось! Снежик!
ВЫХОД В ЖИЗНЬ И НАУКУ
Снежик задёргал всеми лапками по очереди, открыл глаза, встряхнул шёрсткой, потянулся и тут же – хоп-пла! – снова запрыгнул к Оле на колени.
– Приветики, приветики, Оле! Доброго тебе утречка! – поздоровался Снежик с мальчиком. Тот как раз хотел ответить, но тут в животе Снежика так громко заурчало, что ему пришлось заткнуть себе уши. Снежик же уже принюхивался, вытянув нос в сторону двери. Он хлопнул лапками и восторженно объявил:
Поле научной работы действует тем началом бесконечности, которое в нем повсюду разлито и которое невольно отвлекает душу от земного и житейского.
– Кофе! Обожаю! После шоколадного мороженого это лучшее, что вы, люди, изобрели!
– Подожди! – крикнул Оле, но Снежик уже рванул в сторону кухни.
Перед переездом в Петербург Иван Васильевич побывал за границей. После смерти старшего сына он долго находился в отчаянии, и горе сблизило его еще больше с младшим сыном. Иван Васильевич не решился с ним расстаться и взял его с собою.
– Доброе утро, бурундучок, – поприветствовал сына отец, не опуская закрывавшую его лицо утреннюю газету. – Что будешь, бутерброд или мюсли?
В Милане Иван Васильевич принес в гостиницу газету «Вперед». Она издавалась известным русским эмигрантом, философом Петром Лавровичем Лавровым, давнишним знакомым Вернадского по Петербургу. Володя схватил газету и прочел в ней сообщение о циркуляре, запрещающем в России печатание на украинском языке. Иван Васильевич перечитал сообщение, и руки его беспомощно опустились, а газета свалилась на колени.
– Э-э-э… – протянул Оле, не веривший своим глазам. Посреди стола он обнаружил Снежика, который, будто оголодавший снежный монстр, набросился на корзинку с хрустящим хлебом. Вот бы дедушка Оттокар это увидел!
– Что это значит? – спрашивал сын. – Как это так и зачем?
И тогда Иван Васильевич рассказал ему историю Украины, историю борьбы украинцев за независимость, рассказал о тайном украинском обществе – Кирилло-Мефодиевском братстве, одним из вождей которого был дядя Анны Петровны.
– Оле, ты не мог бы жевать потише, мне нужно сконцентрироваться, – попросил папа мальчика, не отрываясь от газеты под названием «Слушайте! Дикторское мастерство от А до Я».
Володя вернулся домой украинцем и оставался им по своим привязанностям и симпатиям всю жизнь.
– Хм, хорошо, – ответил совершенно растерявшийся Оле, наблюдая, как Снежик подтягивается на пачке мюсли, будто профессиональный покоритель вершин. Секунду спустя тот уже балансировал на миллиметровом краешке коробки, а затем, раскинув лапки, прыгнул в самую гущу фруктовых мюсли так, что овсяные хлопья брызнули во все стороны и разлетелись по столу.
– Ням-ням!!! Изюм! – раздалось довольное чавканье из коробки, которая внезапно опасно закачалась.
– Ёлки зелёные! – воскликнул Оле, вскочил со стула, подхватил накренившуюся коробку и сунул её вместе со Снежиком в холодильник. Отец удивлённо взглянул на сына, который, в свою очередь, изо всех сил делал вид, что нет ничего необычного в том, чтобы с раннего утра стоять у дверцы холодильника с видом швейцара.
В Петербурге, куда переехали к началу учебного года, Володя стал знакомиться с украинской литературой. Он добывал книги из библиотек, скупал у букинистов. Узнав о том, что есть много книг об Украине на польском языке, он сел за польский букварь и очень скоро выучился читать и говорить по-польски.
– Тебе нужно что-то ещё, Оле? Тогда возьми это и садись, пожалуйста, обратно за стол, – сказал папа, снова углубляясь в изучение газеты. И в этот момент из холодильника раздался восторженный вопль:
– Ух ты! Йогурт! Ням-ням!
Вернадские поселились на Моховой улице. Иван Васильевич открыл на Гороховой книжный магазин, типографию под названием «Славянская печатня» и стал добиваться разрешения на издание газеты.
Папа Оле насторожился и бросил на сына поверх очков взгляд. Он явно начал что-то подозревать.
Ему так многократно отказывали, что он уже думал навсегда покинуть Россию и обосноваться в Праге, но Анна Петровна и слышать об этом не хотела. В конце концов Вернадский получил разрешение на издание «Биржевого указателя».
В книжном магазине Володя пользовался правом читать любые книги – и разрезанные и неразрезанные. Дома же в его распоряжении были десятки журналов, которые выписывал отец.
Корректором в газете и типографии работал Владимир Галактионович Короленко. Два года назад его исключили из Петровско-Разумовской земледельческой академии за подачу от имени товарищей коллективного требования, и теперь ему приходилось жить как попало. Он был на десять лет старше Володи и чем-то был внутренне занят.
– Здорово, йогурт! Хочу йогурт! – воскликнул Оле и попытался при этом выглядеть так же безобидно, как карликовая такса Самсон, которая жила у их прежней соседки госпожи Вуссель.