Однако Настя вдруг осмелела. Метнула в камеру насмешливый взгляд и произнесла:

Более замечательными фигурами среди второстепенных мартинистов были, как сказано выше, И. П. Тургенев и А. М. Кутузов.

На сей раз глубокомысленную паузу закатил Викентий, поджав губы, шумно вдыхал воздух, показывая всем своим видом, как оскорблен. Гримм рассмеялся, так как эта сценка выглядела комично и бездарно, после хлопнул ободряюще Вика по плечу:

II

– Ага. Только Лизочка мне призналась: все эти вечеринки, куда с мамой надо идти, она ненавидит. И вообще маму боится. А что вы хотите? Елена за всю жизнь ни разу даже не искупала, не перепеленала своего ребенка. Могла только рядом постоять, когда Лиза маленькая была. Но, если я раздеваю ее и памперс грязный, сразу сморщится. Скажет: «Фу, какая вонь!» И уйдет.

– Ладно, не дуйся. И учти: легавые обязательно будут искать мастеров, которые меняли дверь. Наверняка уже обходят все малые и большие фирмы, а подобные конструкции продаются в магазинах, куда простой люд не заглядывает. Рано или поздно найдут, что тогда скажешь?

– Ходят слухи, что Елена очень груба с дочкой. Это действительно так? – последовал очередной вопрос.

Иван Петрович Тургенев происходил из дворян Симбирской губернии, но родился в Сибири (21 июня 1752 года), на линии, где временно по делам службы проживали его родители: Петр Андреевич и Анна Петровна Тургеневы. Рос и воспитывался Иван Петрович в Симбирской губернии, в родовом имении Тургеневых и самом Симбирске. Из первоначального, домашнего обучения, о котором до нас не дошло известий, он вынес отличное знание немецкого языка. Для того времени это факт обычный: провинциальные дворяне изучали именно немецкий язык. В 1767 году молодой Тургенев был привезен в Москву и записан (24 августа) в Санкт-Петербургский пехотный полк сержантом, а на самом деле поступил в Московский университет и оставался в нем до конца 1770 года. По окончании университета Тургенев был определен в военную службу сержантом в Санкт-Петербургский пехотный полк, из которого затем переведен в Московский легион. Многолетняя и трудная военная служба закончилась 21 апреля 1789 года, когда Тургенев вышел в отставку, получивши при этом последний военный чин – чин бригадира. Так не блестяще завершилась его военная карьера и вообще государственная служба; она возобновилась уже на гражданском поприще только через семь лет, при императоре Павле.

– Что не я менял дверь! – вспылил Викентий. – Услышь меня сначала: не я! Ты внимательно слушал? Я же рассказывал тебе, как приехал за сумкой Нии, не смог попасть в дом, как выбил окно… Ты не слушал меня?

– Ну… иногда утром мать входит в комнату, а Лиза «доброе утро» сказать забудет. Ну, и Елена ей тогда: «Чего молчишь? Здравствуй, задница!» Лизочка сразу плакать начинает, а мать еще пуще злится. Кричит на нее: «Ну, что ты все время скулишь?»



Няня на экране мстительно улыбнулась.

Гримм ничего не ответил, он снова задумался, глядя прямо перед собой в лобовое окно и явно ничего не видя. А в голове Викентия стало пусто, он устал думать, эстафету передал сообщнику. Ужасное слово – сообщник! Оно просто жжет мозг и сердце, пробегается мурашками по спине, в коленях застревает.

Иван Петрович Тургенев

– Елена часто играет с дочкой? – продолжал журналист.

Гримм долго молчал, поглаживая пальцем руль, в самый раз подкатить к нему с просьбой:



– Играет? Не смешите меня! – Анастасия с каждым новым вопросом чувствовала себя все увереннее. – И не играет, и говорит всегда, что нет у нее времени на всякие глупости. По будним дням она уезжает, когда Лизочка спит еще. А в выходные: девочка часов в восемь просыпается, завтракает, идет гулять – мама еще спит. Часов в двенадцать глаза продерет, выйдет, постоит на улице, но если Лиза зовет ее с горки вместе съехать или, там, в мячик поиграть, только отмахивается. А в половине первого я уже иду Лизу обедом кормить, а мадам собирается и уезжает по своим делам – ну, косметика, там, массаж, интервью…

– Слушай, Гримм, займи денег на новую дверь.

Гораздо важнее и плодотворнее была не служебная, а частная, общественная деятельность Тургенева, именно: масонская, литературно-просветительская. Тургенев, по собственному признанию, принят был в масонский орден в октябре 1776 года, то есть еще тогда, когда находился в Крымском корпусе на юге. Вслед за этим он, перебравшись в Петербург, сблизился с кружком Новикова и вошел в число тех девяти братьев, которые из двух лож: «Урания» и «Астрея» – составили новую ложу – «Гармонию». Среди этого ядра будущих мартинистов были А. М. Кутузов и В. В. Чулков, с которыми Тургенев подружился на всю жизнь, точно так же, как и с самим Новиковым.

– Опять? На даче хочешь заменить?

– Говорят, Елена любит искусство. Она пытается как-то приобщать к этому дочку? – переменил тему журналист.

– В квартире. Срочно. Ключи Нии у вора, он в любую минуту способен зайти, ночью эта мысль спать не дает.

– Я в искусстве ничего не смыслю, – отмахнулась няня. – У нас в гостиной одно время стояла картина – голая женщина. Ноги на ширине плеч, руки расставлены, во весь рост. Весь срам, как говорится, наружу. Я сначала думала, что это Елена, – лицо похожее, но мне объяснили, что это страшная редкость. Потом ее убрали. Еще долгое время были разложены на столе журналы со скульптурами обнаженных женщин и мужчин и с фотографиями всех поз из индийских храмов. Понимаете, о чем я: об этих, которые неприличные. Хорошо, Лиза маленькая еще. Не понимала… Но журналы разглядывала.

– Снотворного выпей, – посоветовал тот с тем особым равнодушием, которое делает его недосягаемым.

Год рождения Алексея Михайловича Кутузова нам неизвестен, но как товарищ и друг Радищева (р. 1749) и Тургенева (р. 1752) он мог быть их сверстником, и тогда год его рождения падает на 1749–1752 годы. Достоверно не установлено, учился ли он в Московском университете и был ли уже тогда знаком с Тургеневым. Одно хорошо нам известно, что до 1766 года Кутузов несколько лет находился пажом при особе императрицы Екатерины II[205]. По собственным словам Кутузова, он был пажом при Екатерине II вместе с Радищевым, с которым прожил неразрывно и даже в одной комнате 14 лет, то есть до самой женитьбы последнего. Пробыв при императрице пажами около четырех лет, они были в 1766 году отправлены в Лейпцигский университет для изучения юридических наук и оставались там до 1771 года[206].

– Чего она врет?! – возмущенно пробормотала Кася.

– Через три месяца оформлю наследство и отдам…

Маша приложила палец к губам – не время сейчас болтать, действо на экране, похоже, приближается к своей кульминации.

– Если тебя не посадят.

В конце 1771 года Кутузов и Радищев возвратились в Петербург и поступили на службу в Сенат – протоколистами, причем жили вместе в одной и той же квартире и в одной комнате. Они так основательно забыли русский язык, что им пришлось изучать его снова. В Сенате Кутузов оставался до 1775 года, то есть до женитьбы Радищева, или даже до 1776 года, после чего уехал в армию. Очевидно, в эту эпоху он сблизился с Новиковым и его друзьями, как то: В. В. Чулков, И. П. Тургенев и другие. Потом, служа в армии, он считался членом их масонской ложи («Гармония»); а когда они переселились в Москву, имея в виду заняться масонско-просветительской деятельностью, то Кутузов и там не порывал с ними связи и, кажется, не один раз навещал их, как это можно догадываться по письмам, хранящимся в тургеневском архиве Академии наук. Также скоро возобновились у него сношения и с Радищевым: через несколько лет они вступили в переписку, и дружба их стала еще теснее, невзирая на то что во время разлуки образ их мыслей сделался «весьма различен»; но они хотя и спорили, а любили друг друга, «ибо видели ясно, что разность находилась в их головах, а не в сердце»[207].

Журналист вкрадчиво произнес:

Викентий вяло замахал на него ладонями, мол, чур меня, сама мысль о нарах лишала его физических сил чуть ли не до обморока. Гримм даже не обратил внимания на его махания ручонками, продолжил давить на нервы:

– А что случилось в вашем доме вчера?..

В какой полк армии уехал Кутузов в 1775–1776 годах, мы не знаем, но приблизительно с 1780 года он находился в Луганском полку М. И. Голенищева-Кутузова, знаменитого впоследствии князя Смоленского; следовательно, принимал участие в подавлении восстания крымских татар (1782–1783). От этого периода имеются интересные письма, находящиеся в Академии наук (архив братьев Тургеневых). Но в январе 1783 года Кутузов выходит в отставку, поселяется в Москве, в Переводческой семинарии Новиковского кружка, и делается членом «Дружеского ученого общества» и участником всех предприятий Типографической компании, внеся в складочный капитал 3000 рублей.

– Да, да, сейчас думай о том, как бы тебе не сесть в колонию на много-много лет. Кстати, вместе со мной. Но предупреждаю, я слиняю, как только учую хвост, у меня нюх на опасность, так что поднапряги то, что у тебя под черепом покоится в атрофированном состоянии. Нужно подумать, куда делась твоя жена, иначе нам кранты. А теперь выметайся, я не даю взаймы, тем более тому, кто мне должен огромную сумму за убийство собственной жены.

– Ох! – няня театральным жестом воздела руки. – Да просто зла не хватает!.. Была суббота, и Лизочка знала, что мама дома. Попросилась у меня сходить к ней. Ну, я же не могу запретить, когда ребенок хочет повидаться с собственной матерью. И Лиза отправилась к Елене в спальню. Не стучалась, конечно, она же ребенок! А через пять минут вдруг прибегает, глазенки круглые, испуганные. И шепчет мне: «Няня, няня!.. Там, в спальне, там…» А сама заикается, дрожит, ничего объяснить не может. Я, конечно, вскочила – и бегом туда. Открываю дверь: в спальне Елена. В халатике. И фигурист ее. Рубашку застегивает… Ну, знаете – тот, с которым она в «Любви на льду» в паре катается. Я ахнула, бормочу: «Извините…» А Елена на меня матом. «Ты, такая-сякая, какого (раздался противный писк телеглушилки) ребенка отпустила?!» Ну, я, конечно, извиняюсь, и прочь. А Лизочка мне потом рассказала, что увидела их обоих голых, в кровати… И подумала, что незнакомый дядя ее маму убивает… Испугалась, кинулась ко мне за помощью…

III

Викентий вышел, проводил взглядом отъезжающий внедорожник, идя к своей машине, бубнил почти неслышно, но каждое слово отдавалось набатом в истощенной за последние месяцы душе:

Голос Анастасии кипел праведным гневом, лицо пылало. И стояла она уже не понуро – воинственно расправила плечи, скрестила руки на груди. Патетически молвила:

– Ишь, умный, опустил ниже плинтуса, засранец. А это твой косяк, твой. Ты обязан был сделать работу до конца, но не сделал. Ладно, я добрый, прощаю. Как бы ты сейчас ни психовал, а ты психуешь, все одно придется заняться поисками тела. Нет тела – нет дела, но если оно объявится… это не моя вина. Твоя, Гримм.

Вот некоторые сведения из биографии Тургенева и Кутузова до их совместной жизни в Москве (1783–1787). Мы переходим к ней. Это была блестящая эпоха деятельности Новиковского кружка, и на долю обоих друзей выпала значительная, даже крупная, хотя и малооцененная роль. Как мы знаем, оба они внесли в общее предприятие значительные суммы. Но помимо денег, они внесли еще свои знания, дарования и огромный труд, которые, несомненно, должны цениться выше. Они работали как переводчики, редакторы и сочинители книг. По нашему мнению, среди Новиковского кружка Тургенев в этом отношении занимает первое место. Зная отлично немецкий язык и имея решительное призвание к литературной деятельности, он особенно много потрудился для «Дружеского ученого общества» и Типографической компании в качестве переводчика и сочинителя. К сожалению, его литературная деятельность, за недостатком сведений, мало доступна исследованию; но все-таки кое-что известно о переводах и сочинениях, принадлежащих перу Тургенева. Нам известно до семи переводов, сделанных им, и два оригинальных сочинения, одно из которых написано им по поручению Лопухина. Вот список этих трудов:

– Вы представляете – взрослая женщина, мать, и настолько безответственно себя ведет? В собственном доме, практически на глазах у ребенка, развлекается с любовником!..

* * *

– А где в тот момент находился муж Елены? – деловито поинтересовался журналист.

1) Иоанн Арндт. О истинном христианстве. 5 частей (М., 1784, типография Лопухина).

Утро – замечательная пора, это всегда начало, всегда надежда, вселяющая уверенность, что все сбудется. Об этом, конечно, не думали ни Накано, ни Алик, приехавшие на деловое свидание за город, однако утро и этим двоим поднимало настроение. Ведь есть работа, не какая-то там однообразная, а увлекательная, интересная, за дело оба взялись с энтузиазмом, уверенные, что все получится. Помощник Алик в салоне авто отчитывался о проделанной работе:

– Макар Миронович уехал на переговоры. Вернулся в тот день только к обеду, – откликнулась няня.

2) Иоанн Пордедж (Pordedge). Первый трактат о вечном мире, в двух книгах (М., 1782).

– Викентий торчал в кафе «Под дубом», нервничал. Ровно через двадцать минут пришел, наверное, приятель. Я щелкнул этого парня несколько раз, держи. – Он протянул смартфон с фотографией. – Листай, там несколько фоток. Перекинь себе, если встретится, сравнишь с фотками и не ошибешься.

– Вы рассказали ему об утреннем происшествии?

3) Иоанн Масон. О познании самого себя (М., 1783, 2-е издание, 1786, 3-е издание, 1800).

– Действительно, стоит перекинуть, – улыбнулась Накано.

Анастасия замялась. Вновь опустила голову.

4) Апология, или Защищение вольных каменщиков. Перев. с нем. (М., 1784).

Алик, как говорят – неоперившийся юнец, ему двадцать два года, за плечами только армия и школа водителей, находится в стадии поиска себя. От юных искателей места под солнцем его отличает внутренний стержень, мама с папой постарались вырастить его ответственным и серьезным. Да и внешне он смахивает на романтического героя плаща и шпаги, но пока при всей серьезности у него подростковые замашки. Накано рассматривала первый снимок, Алик продолжил:

– Так да – или нет? – не отставал интервьюер.

5) Избранные сочинения блаж. Августина (М., 1786).

– Ну… Макар Миронович… я не хотела его расстраивать, конечно… но он ведь и раньше обо всем догадывался… Да и нужно же, чтобы хоть кто-то Елену на место поставил! А то ведь совсем зарвалась! – возмущенно закончила няня.

– «Под дубом» место идеальное, кафе на открытой площадке, в павильоне мало кто торчит. Не рискнул сесть рядом с ними, довольствовался скамейкой, ближайшая далеко, а говорили они очень тихо. Сидели недолго, выпили безалкогольные напитки и ушли. Я последовал за ними. Оба сели во внедорожник. Моя машина стояла недалеко, я обрадовался, но рано. Приятель Вика явно включил что-то вроде глушителя, плюс в машине наверняка отличная шумоизоляция, короче, не удалось мне подслушать их бла-бла-бла.

6) Таинство креста, огорчевающего и утешающего, умерщвляющего и животворящего, уничиженного и торжествующего Иисус-Христова и членов его.

Экран погас и через долю секунды высветил лицо ведущего. Тот развел руками и произнес:

Накано увеличивала каждый снимок, чтобы рассмотреть анфас и профиль, а также затылок, жесты заснятые во время его доклада.

7) 24 первые главы из «Немецкой теологии» (Deutsche Theologia), сохранившиеся в рукописи и нигде не напечатанные.

– Услышал имя приятеля? – спросила, когда он закончил.

Из оригинальных трудов Тургенева нам известны только два:

– Не удалось. Думаю, между ними серьезная связь, в машине оба просидели сорок одну минуту, что-то активно обсуждали.

– Как говорится, без комментариев. Смотрите в нашей следующей программе…

8) «Кто может быть Добрым Гражданином и Подданным Верным?».

– Неужели ни одного слова…

9) Переложение некоторых псалмов Давидовых (М., 1796).

Кася выпустила пульт из рук. Пробормотала:

– Не-а.

– Во, дела!..

Нам, конечно, важнее всего познакомиться с оригинальными трудами Тургенева. «Кто может быть Добрым Гражданином и Подданным Верным» – сочинение, написанное по поручению И. В. Лопухина, который вот как говорит об этом в своих записках: «Для того же предмета, для которого издал я свой нравоучительный катехизис, заставил я написать известную книжку “Кто может быть Добрым Гражданином и Подданным Верным”, которая также переведена на французский и пущена была в продажу. Сочинил ее по моему плану самый ближний друг мой Иван Петрович Тургенев, сей честнейший человек, коего память всегда любезна будет всем его знавшим и любящим добродетель»[208].

– В подобных случаях мой папочка говорит: «Что-то дурное задумали гады». Ладно, не парься, немножко не повезло. А внешне он ничего…

Маша растерянно спросила:

– Симпатичный? – заинтересовался Алик и заглянул в свой смартфон в ее руках. – А то я не очень в мужской красоте разбираюсь.

– Это… действительно правда?..

Эта маленькая книжечка Тургенева была потом два раза издана по-русски (под тем же заглавием), в 1796 и в 1798 годах. Первое издание имеет такую помету: «С французского на российский перевел Серп. Протоп. Василий Протопопов (Москва в Университетской типографии у Ридигера и Клаудия, 1796 г.)». Причем есть и посвящение переводчика Преосвященному Афанасию, епископу Коломенскому и Тульскому. Во втором издании (1798) ничего этого нет, а помечено только: «Российское сочинение», и эпиграф на обороте: «Братство возлюбите, Бога бойтеся, Царя чтите».

– Насчет красоты не знаю: нос прямой, взгляд цепкий, губы упрямые, челюсть немного тяжелая… Фейс волевой, в отличие от Вика.

– А я знаю? – задумчиво произнесла горничная. – Про журналы – точно брехня. Я в гостиной всегда убираю и никакой там «Камасутры» сроду не видела. Только альбомы с картинами. Голые тетки, конечно, встречаются – но то ж типа искусство…

– По-моему, говорят – взгляд волевой.

В первом издании из примечания к странице 8 можно ясно видеть, что сочинение напечатано еще при жизни императрицы Екатерины II, так как про нее сказано так: «Великая Екатерина, Исполнительница Петровых начинаний, уже в сей жизни начала свое бессмертие. Законы пишущая и сама им прежде верноподданных своих покоряющаяся, мудрые законы для благоденствия Отечества из Божеских почерпающая и собственною десницею своею потомству предающая, может ли изглажена быть из сердец чувствительных? Благо чад Ее есть боль, лежащая на душе Ее. Проклято да будет то перо, которое вдохновенный адом писатель, омочивши в желчь, употребит на очернение Великой Екатерины! В…» Любопытно отметить, что во втором издании (1798) это хвалебное примечание выкинуто – по какой причине, об этом скажем ниже.

– Да бог с ними, с журналами, – отмахнулась Мария. – А что фигурист?

– Неважно. Он привлекательный, но не внешними данными, изнутри что-то сильное и отрицательное, женщинам такие нравятся… Ты проследил за ним?

– Ну… Тоже как-то странно, – наморщила лоб Кася. – В дом он к нам, если приемы какие, приходил, конечно… А иногда и после тренировки вместе с Ленкой приезжали, чай пили. В гостиной. Но чтобы в спальне… И прямо трахаться… да еще дверь при этом не запирать? Нет, такого не видела. Да и зачем это хозяйке? Гостиниц, что ли, нет? К тому же Илюшин – холостяк, у него квартира своя имеется… Да и у Кривцовой в городе есть жилье.

Алик смутился, неловко ему признаться, но сделал это:

Когда написано Тургеневым это сочинение, мы не знаем, но что Василий Протопопов перевел его и напечатал в 1796 году, это очевидно, как несомненно и то, что переводчику принадлежит вышеприведенное примечание. Получив амнистию в 1797 году, Тургенев в следующем, 1798 году напечатал свое сочинение уже по собственному русскому подлиннику, причем, конечно, выкинул вышеупомянутое примечание, как ему не принадлежащее, тем более что, во-первых, в нем восхвалялась его гонительница и, во-вторых, в царствование Павла, пожалуй, и неудобно было восхвалять Екатерину II. Такова судьба этой книжки.

– Что поделаешь, если именно здесь им приспичило? – возразила Маша.

– Он оторвался.

– Да всяко бывает, – задумчиво произнесла Кася. – Я могла пропустить, конечно… Но только чтоб Настька увидела такое и промолчала? Да ни в жизнь! У нее язык вообще без костей. Сразу бы доложила – всем нам.

Накано нахмурилась и, отвлекшись от смартфона с портретом приятеля Вика, слегка повернув к Алику лицо, спросила не без изумления:

– Может, испугалась просто такое рассказывать, – пожала плечами Маша.

– Он заметил слежку?

В ней Иван Петрович стремится разрешить следующий вопрос: «Какие суть сильнейшие побуждения, чтоб учиниться добрым гражданином и верным подданным?» И находит, что таким побуждением не может служить ни богатство, ни похвала и отличия, ни жажда бессмертия в потомстве, ни соблазн известности. «Сии побуждения должны быть внутренние, а не внешние, Божественные, а не человеческие, кои сами собою не довольны обязать человека к порядочному прохождению должности его». Во главе всех побуждений должен быть «страх наказания Божия и стыд пред человеками». Вот как это выражено в виде резюме в конце книжки (стр. 32): «Кто же может быть добрым гражданином и верным подданным? Тот, кто, бояся Бога, почитает Государя, повинуется Властям; который не только не убивает, но и в гнев не приводит, который любит врагов своих, благотворит тем, кои его ненавидят, благословляет тех, кои его злословят и ввергают в бедствие, дает требующему, не отвращается от того, кто взаем просит» и так далее, и так далее в духе христианской проповеди. «Кто все сие может сделать? – Истинный Христианин». Таково содержание и главная мысль сочинения Тургенева. Конечно, он, как и Лопухин и Кутузов, говорит о необходимости повиновения властям, ссылаясь на послания апостола Павла к Титу. Точно так же, как Лопухин, он делает выходку против Французской революции: «О! когда бы во Франции больше господствовало истинное христианство, не представила бы она оного плачевного позорища, которое скорбь и ужас наносить должно всем человеколюбивым и богобоязненным сердцам! О Боже! неужели и ныне не видят, что корня зол, погубляющих Францию, должно искать в пренебрежении фундаментальных законов св. религии Иисусовой? По крайней мере, нет другого источника несчастия ее. Ибо все другое есть только следствие» (26–27). Как известно, Лопухин в своих записках высказывает те же мысли о Французской революции. Подобно Лопухину, Тургенев проповедует о необходимости повиновения всякому, даже дурному господину, по принципу: «Несть власть аще не от Бога».

– Она бы все равно сначала рассказала – и только потом бы корить себя начала, что выболтала. Характер такой… – уверенно произнесла Кася.

– Вряд ли. Ехал нормально по городу, не превышая скорости, даже не пытался кого-то обогнать. Знаешь, на таких тачках часто ведут себя нагло.

– Слушай, – задумчиво спросила Маша, – а когда, интересно, была сделана эта запись?..

– Уж мне-то не знать, – ухмыльнулась Накано.

«Подражание песням Давидовым» написано, очевидно, около 1795 года, во время ссылки, в Симбирской губернии, и посвящено «любезнейшему другу», может быть, И. В. Лопухину, к которому автор в посвящении обращается так: «Во дни уныния, печали, в грусти, в скуке, во время горести, с любезными в разлуке, ищу я иногда мученье прекратить и чувства горькие в отрадны превратить».

– Я откуда знаю? – вскинула брови горничная.

– А этот демонстрировал образец вождения на дороге. На одном из перекрестков, когда его внедорожник оказался первым, он тормознул на желтый, а на последних секундах внезапно взял скорость с нуля и перелетел перекресток. Остальные стояли, а он растаял вдали. Что-то в этом…

– Ну, хорошо. А когда этот фигурист последний раз в дом приходил?

– Нетипичное? – Накано вернула ему смартфон.

Девушка задумалась:

Из переводных работ Тургенева особенно важно обратить внимание на Иоанна Масона «О познании самого себя». Уже тот факт, что книжка эта разошлась в трех изданиях, показывает, как она была нужна публике. Однако нельзя не заметить, что на самого переводчика это сочинение оказало громадное и прочное влияние. На эту книжку указал Тургеневу, очевидно, Шварц, и свой перевод Тургенев посвящает друзьям своим, членам «Дружеского ученого общества». «Входя в намерения ваши распространить охоту к подобным книгам, решился и я, – говорит он в посвящении, – споспешествовать видам вашим, клонящимся к пользе и благу сограждан наших». По мнению Тургенева, книга, переведенная им, содержит в себе «нужнейшее учение о Познании Самого Себя, о преимуществах сего познания пред прочими и о способах к достижению оного; а вы находитесь уже при Источнике, из которого желающие утоляти жажду к познанию могут почерпать обильно учение сие. Книга сия научает человека познавать обязанности свои и его отношения, в каковых он находится к Богу, Творцу своему, к природе, яко творению, и к самому себе». Работая над переводом этой книги, Тургенев в письмах к своему другу, А. М. Кутузову, советовал «проницать» в изгибы человеческого сердца и искать там, «как наши слабости от глаз наших укрываются». Такие советы действовали на Кутузова очень сильно и, судя по его письмам из Луганского полка (в конце 1782 года)[209], наводили на него «ипохондрию». На самого Тургенева книжка Масона оказала также громадное влияние; без ошибки можно сказать, что он на всю жизнь усвоил основные выводы этого автора. По крайней мере, позже, в 1800 году, в письме к детям своим, рекомендуя им новое издание своего перевода Масона, Тургенев говорит так: «Я уверен, что она может вам принести истинную пользу. Я нравственностью своею много должен сей книге» [курсив наш]. Следующие мысли особенно врезались в душе Ивана Петровича: «Всякий, кто себя знает, гораздо ведает, коль сильно в нем господствует желание похвалы» (глава 12). Или: «Теплая и твердая молитва есть сильнейшее средство к достижению истинного о себе самом познания» (10-я глава второй части). Тургенев запомнил также и советы Масона: 1) беречься всех родов невоздержания в удовлетворении похотений и страстей своих; 2) употреблять записную книжку, в которой «все вкратце изображено быть должно, и прочитывать ее каждый год». Сохранился листок, начало дневника, писанный рукой Тургенева в 1788 году, то есть шесть лет спустя после его работ над переводом Масона, и, несмотря на это, мы в листке находим те же мысли, что и у Иоанна Масона. Тургенев даже начал было делать заметки вроде дневника, рекомендованного его любимым писателем, но, к сожалению, скоро оставил это намерение, или же эти заметки не дошли до нас.

– И я так подумал.

– Ну… С месяц назад где-то… Еще Настька работала… И выходной день был. Суббота, кажется…

– Может, заметил тебя?

– А убили Настю?..

Если книжка Масона «О познании самого себя» оказала на Тургенева огромное влияние, то перевод «Таинства креста» оказал, несомненно, большое влияние на главу московских мартинистов, Николая Ивановича Новикова. «Таинство креста, огорчевающего и утешающего, умерщвляющего и животворящего, уничиженного и торжествующего Иисус-Христова и членов его» – старая книжка, написанная в 1732 году Дузетаном, изображает таинство страданий, которые очищают человека и приводят к спасению. Здесь встречаются обычные нападки на разум: «Мудрые мира не признают в человеке иного света, иного вождя к познанию истины, кроме разума». Но есть и такие любопытные мысли: «Доколе христианство было под крестом гонений при имп. Нероне, Домициане, Траяне и так далее, дотоле оно пребывало славным и плодородным в чадах и воспитало бесчисленное множество мучеников, коих кровь служила семенем к порождению новых христиан. Но как только христианство успокоилось по плоти, стало наслаждаться довольством, благами и честями мирскими при Константине, то скоро переродилось в антихристианство, каково оно и ныне». Ниже этих слов идет самая резкая критика духовенства, которое стало думать «только о брюхе, о весельях, о пирах и пустых беседах… Честолюбие духовенства так возросло, что вошло даже в пословицу, равно как и корыстолюбие его». Эта именно книжка оказала заметное влияние на Новикова, отразившееся в его письмах к Лабзину, писанных в 1797–1802 годах[210], и, конечно, в переводе Тургенева, так как Новиков не знал немецкого языка, а новый перевод Лабзина напечатан только в 1814 году. Точно так же Новиков любил Пордеджа[211] и восторженно отзывался об этом комментаторе Я. Бёме; но и с ним он мог познакомиться только в переводе Тургенева. Отсюда прямой вывод, что глава московских масонов Н. И. Новиков мог знакомиться с главнейшими западноевропейскими мистиками по переводам Тургенева да Кутузова.

– Впереди меня была одна машина, нет, не думаю, что он обратил внимание на меня, тем более в городском потоке.

– Через день. В ночь на понедельник, – эхом откликнулась Кася.

– Значит, если не заметил, то сделал упреждающий маневр, так сказать, на всякий случай, короче, мой папа прав. Где наш убитый горем муж проводит время?

Огромное трудолюбие Ивана Петровича в качестве переводчика подтверждается его переводом Иоанна Арндта «Об истинном христианстве». Это очень большое сочинение в шесть томов (книг), из которых каждый содержит по 500–600 страниц, переведено, по-видимому, одним Тургеневым и отпечатано в типографии Лопухина в 1784 году. Последний перевод его – двадцать четыре первых главы из Deutsche Theologia – нигде не был напечатан и сохранился в рукописи среди бумаг тургеневского архива.

– Запись, видимо, сделана в воскресенье. Потому что журналист ей говорит: расскажите, что случилось в вашем доме вчера.

– В клубе, но редко, а в баре часто. В основном торчит дома, иногда бесцельно шатается.

Как переводчик, Тургенев избегал по возможности иностранных слов и терминов, стараясь переводить их по-русски: например, вместо «эгоизм» стоит у него ячество, самственностъ, собственнолюбие, собственночестие и так далее. Deutsche Theologia по своему духу напоминает сочинения Масона и Арндта; например, там есть следующие фразы и выражения: «Вхождение в свое сердце и в нем пребывание, изучение и познание самого себя и испытание себя, чего еще недостает – гораздо лучше, нежели взирание на других людей и на их примеры». Или: «К просвещению ведут три пути: очищение, просвещение, соединение». Или: «Понеже жизнь Христова есть всего горше для натуры и любви, потому натура и восприять оную не хочет, а живет злочестиво, ложно, беспечно, понеже сие для нее всего приятнее и веселее» и так далее. Таковы главнейшие мысли этого неизданного перевода.

– Ну, не знаю… – с сомнением произнесла горничная. – Журналисты к нам в то воскресенье никакие точно не приходили. И Настя из дома не отлучалась. Хотя я за ней не следила, конечно…

– Он на твоей совести, с другом, полагаю, встретится не раз. Короче, дуй к нему, а я в салон Миланы поеду, у меня встреча с домработницей. Выметайся, у тебя свой драндулет есть.

Тургенев не только сам переводил, но также проверял и исправлял переводы, сделанные другими, молодыми сотрудниками Переводческой семинарии, в числе которых были А. А. Петров, Д. И. Дмитревский, отчасти Карамзин и другие. Редакторские обязанности Тургенев разделял с другом своим А. М. Кутузовым, и из писем последнего к нему[212] видно, что переводы эти и их редактирование иногда приводили двух друзей к страстным спорам, за которыми следовали небольшие размолвки.

– Ну, раз есть запись, значит, был и журналист – или кто-то, кто заснял ее на видеокамеру, – пожала плечами Мария. – Иной вопрос – был ли секс с фигуристом? Или Настя все наврала? Как про Камасутру?

Алик вышел из машины, повесил сумку на плечо, глядя вслед авто Накано на пустой и ровной дороге, которое быстро превратилось в точку. Его «драндулет», выданный на работе, ждал на обочине. Алик сел за руль и поехал в ту же сторону, куда уехала Накано. По бокам строй ровных деревьев, а вокруг никого, это как в картине про пост Апокалипсис – люди исчезли, мир пуст. Но скоро будет поворот, а там кипит жизнь, успевай лишь маневрировать.

* * *

– Но с чего бы Настьке придумывать? – возразила горничная. – Тем более Ленка, я тебе скажу, все может. Она такая. Ненасытная. Знаешь, у нее какое белье развратное есть? Давай покажу!

Присматриваясь ближе к переводам Тургенева, мы можем заметить, что литературная деятельность его носила чисто масонский, мистическо-религиозный характер. Будучи одной из христианских сект, масонство стремилось к чистому, неискаженному христианству первых веков нашей эры, христианству, стоявшему выше национальных и сословных предрассудков. Масонство отрицало церковную иерархию и обрядовую сторону религии; оно призывало к широкой и неустанной благотворительности. Но относительно Тургенева мы с уверенностью можем сказать, что он всегда оставался истинно православным человеком, любил духовенство и дружил с ним, так что масонство не внушало ему реформаторских идей или отчуждения от церкви, и в масонстве, скорее всего, его привлекала тайна, искание истины и проповедь о совершенствовании самого себя. Тем не менее он был деятельный масон. Его масонское имя было: eques ab aurora boreale, и он был членом директории, управлявшей 8-й (русской) провинцией. В этой директории членами были также: Чулков, Шнейдер, Ключарев и Крупеников. Тургенев, вместе со своим братом Петром Петровичем Тургеневым, деятельно насаждал масонство и у себя на родине, в Симбирской губернии, что подтверждается многими известиями[213].

– Потом, – поморщилась Маша.

Салон красоты еще не открылся, бывшая домработница Агнии, шестидесяти трех лет, энергично протирала салфетками зеркала и поверхности столов под ними. Сама хозяйка находилась тут же. Зная Раису Петровну и войдя в ее положение, Милана предложила поработать в ее салонах, та согласилась с радостью, ведь рубль лишним не бывает. Накано просила не предупреждать пожилую женщину, что будет разговаривать с ней, эффект неожиданности чаще дает положительные результаты. О том, что она вошла в салон, известил звук колокольчика, Раиса Петровна обернулась и предупредила девушку:

– Чего ты? – удивилась Кася. – Прямо с лица спала. Расстроилась? Но тебе-то что до всего этого? Подумаешь, сцепились богатые. Разве не прикольно?

– А мастера еще не пришли.

В орден розенкрейцеров Тургенев был принят в четвертую степень и, по-видимому, имел большое влияние на братьев. Есть основание предполагать, что он часто говорил речи в масонских собраниях. По крайней мере, в неизданных бумагах Ивана Петровича сохранилось несколько черновых набросков проповедей, несомненно сочиненных им и произнесенных в масонских собраниях (одна от 1784, две от 1785 и одна от 1789 года, а на некоторых дат не обозначено). Речи Тургенева похожи на обыкновенные проповеди: с выдержками из Священного Писания, с молитвенными обращениями к Спасителю и так далее. Они хорошо изображают его миросозерцание, а также дают понятие о его характере, темпераменте и склонностях. В начале одной речи Тургенев говорит, что он «должен представить растение свое в святом ордене и показать», какие он приобрел познания, «до Натуры ли то, до сердца ли человеческого или до теософии касающиеся». Некоторые речи носят характер исповеди перед братьями, и мы можем видеть, что читал и о чем думал Тургенев. Братьям-масонам, членам ордена, были рекомендованы некоторые книги для прочтения; и вот Тургенев делится своими впечатлениями по поводу прочитанных книг. Среди его масонских бумаг нашелся также список книг, вероятно рекомендованных орденом; из них девять книг о животном магнетизме, много сочинений о масонстве и несколько книг разного содержания, например: 1) Авеста, 2) Книга Сивилла, 3) Magia Adamica, 4) Die Geheime Naturlehre и так далее. Иван Петрович, как и другие члены, упражнялся в познании самого себя, творения и Творца – по правилам той науки, о которой говорится в «Книге Премудрости Соломона», – науки, «открывающей начала всех вещей, без познания коих никогда натура вещей истинно известна быть не может»[214]. Одна проповедь Тургенева дает особенно ясное понятие как о нем самом, его наклонностях и интересах, так и об ордене розенкрейцеров. Проповедник говорит о таинстве, которое хранится в ордене и дошло до него от самых древних веков. Таинство или тайна эта известна только главным начальникам ордена, и она весьма ценна, потому что от нее зависит, «может быть, судьба человечества». «Из степени шотландской видно, что таинство сие есть таинство натуры». Таинству этому был научен Адам по изгнании из рая; его научил ангел, «и он узнал таинство сие в естественном деле искусства, в деле, подобном творению мира. Какого искусства? – очищать все тела от прилипшей к ним клятвы и соблюдать наши человеческие тела от всех болезней, даже до естественного их разрушения» [курсив наш]. Цель масона, по мнению Тургенева, и состоит в познании этого таинства. Розенкрейцер имеет право надеяться, что орден, «приявший и сохраняющий великое таинство таинств», даст каждому своему сочлену «в надлежащее время предохранительное средство от скудости и болезней» и «от несносной бедности».

– Совершенно нет. Только неприятно, – вздохнула Мария.

– Я к Милане Георгиевне, мы договаривались встретиться в это время, – сказала Накано. – Она здесь?



– Да, идемте, провожу вас.

Обвела взглядом изысканный интерьер спальни. Пробормотала:

Алхимическая гравюра 1785 г.

Накано улыбнулась. Так как салоны красоты устроены одинаково, длинных коридоров не бывает, все компактно, достаточно просто указать рукой направление. Видимо, здесь длинные коридоры, но, открыв дверь и пропустив гостью, Накано несколько опешила: да, коридор есть, до противоположной стены очень «далеко» – аж метров десять, по бокам по две двери. Пожилая женщина привела девушку в самый конец и постучалась, затем заглянула в кабинет:



– В такой обстановке, казалось бы, живи и радуйся. А тут – грязь. На всю страну…

– Милана, тут девушка пришла, говорит, вы договорились.

– Что ты хочешь: богатые тоже плачут, – хихикнула Кася.

Мы убеждены, что розенкрейцеры стремились открыть тайну – средство исцелять болезни, они искали жизненный эликсир, а также и средство, избавляющее от «скудости», бедности, то есть они чуть ли не искали философский камень, создающий золото. Так незаметно увлеклись розенкрейцеры алхимией. Что Тургенев интересовался алхимическими тайнами, доказывается тем списком книг, о котором упомянуто выше, и его черновыми рукописями. Одна из них, носящая заглавие «Нужное показание», посвящена каким-то странным размышлениям о числах. Эти последние были предметом обсуждения также и в переписке его с Кутузовым, из одного письма которого можно сделать вывод, что числа иногда заменяли у них какие-то термины. Например, советуя Тургеневу во всем держаться средины, Кутузов пишет: «Кто преступит 9, тот ниспадет глубочее, нежели где был он прежде» (август 1788). Впоследствии, в показании на допросе, Тургенев говорил о масонстве так: «Учение сие состоит в снискании великого таинства или magisterium, кое только тот получит, кто удостоится чрез исправление нравственного характера душевного сделаться столь совершенным, сколь человеку возможно быть. А посему и тайны ордена сей один только в существе ее знать может». Этой-то тайны Иван Петрович, по-видимому, и доискивался в упомянутых книгах и в масонских работах.

– Да-да, я жду ее, – ответила та.

И тут во дворе ослепительно вспыхнул прожектор.

Накано вошла в небольшой кабинет, после обоюдных приветствий, когда Раиса Петровна ушла, предложила:

– Хозяин! – ахнула Кася.

По тем же (пока не обнародованным) масонским бумагам Тургенева можно составить довольно ясное понятие как о его характере, так и о темпераменте. Под влиянием книги Масона «О познании самого себя» он пытался вести заметки, в которых, беседуя сам с собой, делает как бы исповедь и покаяние в содеянных грехах. Таких исповедей дошло до нас около трех. В одной из исповедей, никак не ранее 1784 года[215], мы читаем следующее: «Столь мало старался я изыскать слабую мою сторону, что по сию пору не знаю ее точно. Кажется, гордости есть во мне больше, нежели любострастия. Ибо шаги, в жизни моей деланные, имеют начало свое все гордость под разными масками: то приобретение хвалы, то снискание познания, коим бы мог отличиться от других. Ежели и делал какие добрые поступки, то всем была основанием гордость. Я не тверд, но могу сделать геройство из гордости». В другой исповеди Тургенев со всей откровенностью и чрезвычайно метко указывает на свои недостатки. «Главный грех мой есть, в рассуждении тела, – невоздержание, и любимая страсть моя есть сластолюбие или, лучше сказать, обжорство, ибо тонкого вкуса и в пище я не имею. От сей склонности к обжорству происходит и склонность моя к блудодеянию, и так сильна во мне, что я каждый день борюсь с нею. Не могу до такого ощущения дойти, чтоб воображение мое чисто было от сего скверного порока. Сию склонность причисляю я к скотской моей душе; от обжорства же, отягощающего желудок мой и посылающего пары в голову, усиливается порок сложения моего [и] леность. Что касается до духовных моих страстей, то, кажется мне, главная в них есть гордость, являющая себя в приятности слушать похвалу людскую, а паче тех людей, коих я высоко почитаю. В виде заслужения хвалы сей не знаю, чего б не предпринял и не исполнил я? В гордости духа моего усматривается малодушие. Сим именем называю я и потачку к жене и моим домашним, а паче к жене. Признаюсь в сем пороке и в знак откровенности моей не постыдился бы описать здесь в подробности потачки мои, ей сделанные, кои сочтены мною и кои я, к стыду моему, все знаю…

– Давайте я сначала поговорю с этой женщиной, – указала она пальцем на дверь, – а потом кое-что расскажу вам.

Прыжком вскочила с кровати. Выключила телевизор. Расправила покрывало. Произнесла:

– Хорошо, – согласилась Милана.

Итак: обжорство, леность – невоздержание, любление хвалы, потачка жене – малодушие, которое, понеже гордость велит скрывать оное, производит лицемерие или притворство».

– Быстро! Помчались! А то застукает здесь – костей не соберем!

– Вы не должны присутствовать, я сделаю аудиозапись для вас.

Третья исповедь носит совершенно интимный характер и, очевидно, нигде в масонском собрании не читалась; это – беседа с самим собой. Вот конец этой исповеди, относящейся к январю 1788 года: «Каков я встретил Новый год? Таков, каков был в старом. Еще стыжусь вспомнить 9-е число сего месяца в Тургеневе[216], – трехсуточная лихорадка, произведенная напряжением силы воображения, была следствием моего во блуде падения. Ах! Какой плачевный опыт имел я над собою!» Далее Тургенев говорит, что он «ленивее стал отправлять обыкновенную молитву». Одну из причин этого он усматривает в том, что он читал одну книгу, в которой рекомендуется внутренняя молитва, а не наружная. И вот он начал отставать от последней, но еще не усвоил и первой.

* * *

– Ладно, располагайся… Можно на «ты»?

В приведенной беседе с самим собой и в вышеупомянутых исповедях перед нами проходит человек второй половины XVIII века, со всеми достоинствами и недостатками, свойственными той эпохе. Желание познать свои недостатки, стремление совершенствоваться и очищать себя от замеченных грехов – все это, несомненно, есть влияние масонства; это входило в круг «работ» свободных каменщиков.

Жизнь несправедлива и безжалостна.

– Конечно, но вам, – разрешила Накано. – А меня учили с заказчиками только на «вы», я уж буду придерживаться папиных правил, ладно?

Только Евгения Юрьевна немного себя успокоила, что Кривцовы к ней никаких претензий не предъявляют и новая няня, Долинина, кажется, относится к своей работе добросовестно, – на свет явилась эта ужасная передача. «Расследование по максимуму». Центральный канал, прайм-тайм…

– Разумеется, – поднимаясь с места, кивнула Милана. – Не стесняйся, а я займусь в зале документами. Кстати, запиши диалог так, чтобы она не заметила, а то разволнуется и выдаст заученные фразы, которыми накормила следователя.

Но в то же время у наших масонов это стремление очистить себя через познание своих грехов весьма напоминает обыкновенное очищение себя молитвой и сокрушением о грехах, предписываемое нам религией. И что наши масоны оставались христианами и глубоко православными, в этом нет никакого сомнения. Вот, например, что говорит Иван Петрович Тургенев в конце вышеупомянутой беседы с собой: «На сих днях, прощаясь со мной мой начальник и сбираясь меня снабдить своими наставлениями, советовал читать молитвы: Царю небесный, Отче наш, псал. 91 – ежедневно и непременно, доказывая опытами пользу сей молитвы и произношением молитвенного псалма сего». Конечно, это советовал масон такому же масону.

И на следующее же утро к ней в агентство явилась мадам Кривцова. Как всегда безупречная, холеная и ледяная. Но хоть лицо бесстрастное, а голос тихий – в глазах плескался плохо скрываемый гнев.

Милана ушла, а Раиса Петровна через минуту вошла в кабинет и остановилась с немым вопросом в настороженных глазах. К этому времени Накано переместилась за круглый столик с двумя креслами, пригласила женщину присесть на свободное место. Раиса Петровна женщина полная, но активная, у нее живое лицо, а не маска благообразной тетушки. Накано почуяла, что диалог состоится, и начала… безбожно врать:

Секретарша, конечно, пыталась пропищать, что начальницы нет на месте (тоже видела передачу и прекрасно понимала, какие могут возникнуть последствия). Однако Елена Анатольевна и словом ее не удостоила – уверенно проследовала в кабинет.

– Меня зовут Рита (это правда, дальше эпическое вранье). Я приехала, чтобы познакомиться с отцом и сестрой, но узнала, что отца застрелили несколько лет назад, а моя родная сестра недавно пропала.

IV

«Я пропала», – пронеслось в голове у Евгении Юрьевны. И она пролепетала самое нелепое, что могла сказать в подобной ситуации:

– А кто ваша сестра?

– Может быть, кофе?

Обратимся теперь к другу и сотруднику Тургенева Алексею Михайловичу Кутузову[217]. Водворившись в Москве, как мы видели, с 1783 года, он четыре года (1783–1787) разделял все труды членов Типографической компании и был, можно сказать, одним из самых полезных сотрудников Новикова, а после смерти Шварца (1784) и наиболее образованным членом, знавшим не только французский и немецкий, но еще и английский язык. Вместе с Тургеневым он был главным переводчиком и редактором Переводческой семинарии. Эти годы он жил вместе с Карамзиным и другом его, преждевременно угасшим А. А. Петровым, и влияние его на этих молодых сотрудников, несомненно, было значительное. По крайней мере, по «Письмам русского путешественника» мы можем судить о сильной привязанности Карамзина к Кутузову.

– Агния. Никитина.

Кривцова ответила одним лишь презрительным взглядом. Приблизилась к столу хозяйки агентства. Швырнула на ее стол скрепленные степлером листочки – в них Евгения Юрьевна сразу же узнала свой договор. Стандартный документ – что агентство предоставляет, а заказчик Кривцова Е.А. принимает в свою семью няню такую-то. Анастасию Павлючкову, которая на деле оказалась совсем не тем человеком, за кого себя выдавала.

Круглое лицо Раисы Петровны вытянулось, глаза округлились, а до этого были щелочками, она приложила пухлую ладонь к груди, проговорив:

О литературной и масонской деятельности Кутузова за это время нам мало известно. Он занимался исключительно переводами и, еще находясь в полку, перевел «Плач, или Ночные мысли» Юнга. За время московской жизни им переведены: 1) Парацельса – «Химическая псалтирь, или Философические правила о камне мудрых»; 2) «Страшный суд и торжество веры», сочинение Юнга, и 3) «Мессиада» Клопштока в прозаическом переводе. Все эти переводы появились в печати в 1785 году. Это и все, что осталось нам от Кутузова. Литературная заслуга его состоит в переводе сочинения Юнга «Ночные думы» (The complaint or night thoughts), которые содействовали распространению сентиментализма в русской литературе. Как старший современник и друг Карамзина, Кутузов оказал на него и на литературу неоспоримое влияние; такое же влияние он, несомненно, оказывал и на других, особенно на братьев Трубецких, Лопухина и Тургенева. Это заметно из их переписки.

Евгения Юрьевна сжалась. Пусть бы Кривцова начала кричать. Обвинять. Выплескивать свой гнев. А не молчала бы презрительно и зловеще…

– Не может быть! Никогда не слышала ни от Константина Юрьевича… как я поняла он ваш отец? (Накано кивнула.) Ни от Агнии про вас…



Несчастная женщина пробормотала:

– Это естественно, моя мама не сообщала отцу о моем рождении.

«Химическая псалтирь» Парацельса в переводе на русский

– Елена Анатольевна… Я приношу вам свои самые искренние, глубочайшие извинения…

– Ой, но вы же младше нашей Агнии, мне казалось, после смерти жены Константин Юрьевич на женщин не смотрел.



Тишина.

Боже, Накано задела честь покойного Константина Юрьевича, оболгав его! Да, ради дела и ложь становится святой. Она продолжила убедительно врать:

– Я… я работаю на этом рынке уже семь лет… И заверяю вас: это первый подобный случай…

– Может быть. Но у моей мамы с ним был кратковременный роман, всего неделю. Константин Юрьевич приехал в наш город по делам, она работала в администрации, сопровождала его, ну и… (Пора немного добавить романтического флера.) Мама говорила, что никогда не была так счастлива, как ту неделю, она помнила ту встречу всю жизнь, поэтому не захотела избавиться от меня. И замуж не выходила, хотя женихи липли к ней.

А Кривцова наконец выплюнула:

Классная мелодрама, банальная, но работает безотказно, что и подтвердила Раиса Петровна, мечтательно пропев:

– Пункт 2.2.3. Агентство гарантирует соблюдение полной конфиденциальности. Пункт 2.2.4. Агентство произвело всестороннюю проверку сотрудника и гарантирует заказчику его абсолютную благонадежность. Пункт 2.2.5. Направляемый в семью заказчика сотрудник предупрежден о недопустимости любых не согласованных с заказчиком контактов с прессой.

Кутузов оставался в Москве до 1787 года. В начале этого года он по делам ордена розенкрейцеров был послан в Берлин, где и оставался до конца своей жизни. Он вложил в дело Типографической компании все свое состояние: в 1783 году он внес в складочный капитал 3000 рублей, а в 1786 году сделался поручителем за Новикова с залогом своего имения. Естественно, что у него почти ничего не было, и он получал содержание от своих товарищей по ордену, главным образом от Лопухина и братьев Трубецких, и кое-когда от своего брата, небогатого помещика. Кутузов и его московские друзья часто писали друг другу; часть этой переписки сохранилась, вследствие тайной перлюстрации со стороны московской полиции, и напечатана в «Русской старине» (1874 и 1896 годы). Кроме того, среди бумаг И. П. Тургенева[218] найдено до десяти писем Кутузова, писанных из Берлина. Любопытно отметить, что биографических данных эти письма представляют весьма мало, так как Кутузов, по свойствам своей натуры, почти никогда не упоминает о том, кто и что его окружает, что он делает и так далее. Почти единственным содержанием его писем служат философские, иногда нравоучительные размышления. Можно, однако, по письмам его корреспондентов из Москвы сделать заключение, что Алексей Михайлович оставил после себя самые горячие симпатии в сердцах друзей, что им интересуются и беспокоятся о нем. Видно также, что первое время его заграничной жизни, то есть приблизительно 1787–1791 годы, ему жилось недурно, и он совершал некоторые путешествия; например, был во Франкфурте и Париже. Эти-то путешествия и были причиной, что Карамзин в 1789–1790 годах, во время своей поездки за границу, никак не мог встретиться с Кутузовым, что и отмечает с сожалением в своих «Письмах русского путешественника». Живя в Берлине, Кутузов вместе с бароном Шрёдером попались в сети темной компании розенкрейцеров, руководимых Вёльнером. Они выманивали у него деньги и давали ему обещания посвятить его в такие высшие тайны, которые и не снились московским масонам. К концу 1790 года Кутузов задумал было возвратиться в Россию вместе с Шрёдером и еще каким-то «братом», поселиться в деревне у брата и жить в полном удалении от мира. Но, кажется, ссылка друга его Радищева напугала его, а известие о том, что его подозревают в сношениях с Радищевым, привело Кутузова к решению не возвращаться в Россию. В конце 1791 года он, не подозревая предстоящего крушения Типографической компании, решает остаться в Берлине еще на три года. «По благости Всевышнего» он вступил в сношения с какими-то двумя братьями «высоких знаний. Они получили ко мне совершенную доверенность… Они открыли мне то, о чем я писать не смею», но с условием, чтобы Кутузов остался с ними по крайней мере три года, «дабы привести общими трудами в совершенство наше намерение», то есть достижение высших масонских знаний. Вследствие этого Кутузов просит своих московских товарищей принять надлежащие меры к содержанию на свой счет его, Кутузова, и двух его товарищей, «дабы не иметь со стороны сей никаких беспокойств, ибо мирские заботы суть все и главнейшее препятствие». Если бы друзья не согласились оказать ему поддержку, Кутузов намерен был продать последнее свое именье[219]. Но он и не догадывался, что приблизительно с 1791 года беды обрушились на его московских друзей и они не могли уже поддерживать его материально. Положение его сделалось незавидным. Тогда только он понял угрожающую ему опасность ввиду разорения Типографической компании. В письме к князю Н. Н. Трубецкому он пишет о своем затруднительном положении и, сообщая о том, что барон Шрёдер, уехавший вместе с ним в Берлин, был поражен московскими вестями (разгром типографии Новикова), «якобы громовою стрелою», – Кутузов прибавляет: «Не менее и я почувствовал мороз, льющийся во всем моем теле, узнав все сие обстоятельно; и вот истинная причина моей меланхолии» (письмо 4/15 июля 1791 года). Не зная трех последних писем к И. П. Тургеневу, писанных после 1791 года, мы сделали предположение в вышеупомянутой статье[220], что едва ли Кутузов пережил 1792 год. Недавно найденные письма не подтвердили наше предположение: Кутузов пережил гонительницу масонов, императрицу Екатерину, и дожил до воцарения императора Павла, но в Россию почему-то не успел возвратиться и умер, по-видимому, вскоре после 1797 года. Из одного письма А. И. Тургенева к отцу из-за границы (в 1803 году) видно, что после смерти Кутузова в Берлине остались долги в 80 талеров. Это доказывает, что несчастный Алексей �– Какая любовь… – И махнула рукой. – Ай, мне тоже не повезло. И я любила в молодости до потери пульса, а он поматросил и женился на другой. Я не стала страдать, обидно было очень, но взяла и уехала из деревни в город, чтоб с глаз долой. Здесь сразу нашла работу, домработница во все времена дефицитная профессия, лишь бы первый раз кто-то порекомендовал знакомым. Позже Константин Юрьевич меня позвал, предложил зарплату вдвое больше. Нет, я бы не ушла, если бы хозяева людьми были, а то ведь из грязи в князи скакнули, замашки королевские приобрели, но остались хамами. А ваш папа хорошим человеком был.

И тихо, но яростно добавила:

�ихайлович умер в очень стесненных обстоятельствах.

И еще минут десять про «папу» тарахтела как из пулемета, без пауз. Накано слушала, кивала, смеялась, когда очередной эпизод был хоть чуточку веселым. Наконец Раиса Петровна решила водички попить, это не была пауза, потому что она перед тем, как пить, вопросы кинула:

– А ты, б…дь, сука вонючая, кого мне прислала?!

Мысли Кутузова всегда имели серьезное и даже философское направление; он, по своему характеру, был молчалив, а настроение его нередко бывало мрачным. Вот почему письма его не имеют ни острот, ни шуточного тона. Он – человек вдумчивый, он – мыслитель, обращенный к мистическому созерцанию самого себя, своего внутреннего мира. Он вечно роется в своих мыслях, ища там сорные травы и плевелы. Совершенствование себя, своего духа путем самопознания – вот цель его стремлений, вот постоянный предмет его забот: что бы он ни делал, ни говорил, всегда возвращается к этому предмету. Такая односторонность свойственна ему по преимуществу, и, например, Лопухин, Тургенев, Новиков не были такими односторонними людьми.

– Что же вы раньше не приехали? Сколько вам лет?

Евгения Юрьевна опустила глаза. Похоже, все. Безупречной репутации ее агентства – конец. А может, и ей самой тоже. И как этому противостоять? Где она – хозяйка небольшого агентства, и где Елена, мультимиллионерша, владелица огромной спортивной империи?! Схватит своими остренькими зубами, разжует и даже не поперхнется.

Так, узнав, что Карамзин собирается издавать журнал, Кутузов писал Плещееву: «Ежели в нашем Отечестве будут издаваться тысяча журналов, подобных берлинскому и Виляндову, то ни один россиянин не сделается от них лучшим. Напротив, боюсь, чтобы тысяча таковых журналов не положили миллионов новых препятствий к достижению добродетели и к познанию самих себя и Бога».

– Двадцать шесть, – ответила Накано.

– Двадцать шесть, – повторила женщина с сочувствием, качая головой, и осушила залпом стакан. – Если б Константин Юрьевич узнал, что у него есть еще одна родная дочь, он принял бы вас, девчонки тоже.

– Я только когда выросла, – поспешила втиснуться в словесный поток Накано, – стала приставать к маме с вопросом, кто мой отец. Каждому человеку хочется знать, кто он есть, каков его род и откуда ведется, эти вопросы приходят в голову вместе с осознанием себя как личности. Потом поступила учиться и на время забыла о своем интересе. Совсем недавно мама рассказала о папе, я приехала сюда и нашла только Милану, старшую сестру, но и ей рада.

– Скажи, пожалуйста, чего только в жизни не бывает, – качала головой потрясенная Раиса Петровна. – А знаете, Милана не дочка Константину Юрьевичу.

– Знаю. Это значит, вы сказали правду, мой папа был замечательным человеком. А какой была Агния? Мне все хочется о ней знать, что любила, с кем дружила, как училась. Вы же работали у нее дома, а в своем доме люди другие, чем на работе, настоящие.

Раиса Петровна с жаром принялась рассказывать подробности жизни в доме хозяина, длилась сага полчаса. Накано еле встряла в паузе:

– Вышла замуж сразу после смерти нашего папы?

– Нет, не сразу, месяц спустя после похорон Константина Юрьевича.

– Так скоро? – заострила внимание Накано.

– А чего тянуть было? Встречались они с Викентием несколько месяцев, Ния все время плакала по отцу, ей было так плохо, так плохо…

– Несколько месяцев? А если точнее – сколько?

– Точно не могу сказать, мы узнали месяца за три до смерти хозяина. Ния ходила в спортивный клуб, чтобы размяться, она ведь двигалась мало, там и встретила Викентия, он тренировал ее, потом и сам открыл клуб.

«Какая хорошая и разговорчивая женщина, – тем временем думала про себя Накано, – сама вывела на Викентия, но про него пока рано расспрашивать».

– Я знаю, что не нашли того, кто застрелил нашего отца, а вы как думаете, кто это сделал? – поинтересовалась она.

– Не знаю, – вздохнула Раиса Петровна, помрачнев.

– А как это случилось?

– Как-то странно, – загрустила женщина, – никто ничего не понял. Мы все приехали на дачу, то есть в загородный дом…

8. Стоит иногда и оглянуться

И беда даже не в том, что няня работала в семье по чужим документам. Это теперь отошло на второй план. Главное – что та посмела прополоскать чужое грязное белье на людях. И как лихо! На центральном канале выступила. По всем статьям Кривцову уничтожила.

Была пятница. Нет-нет, не тринадцатое число, но результат того дня стал ничем не лучше страшилок, связанных с этим мистическим числом и пятницей. Начиналась череда выходных весело, шумно. Константин Юрьевич ехал в машине с Раисой Петровной, без которой невозможен ни один день, а уж выходные тем более, она как член семьи стала к тому времени. Милана ехала в своей машине вместе с детьми, младшей на тот момент было два года, Агния везла своего ухажера Викентия – скромного, стеснительного, деликатного молодого человека. Вот так вереницей и прибыли в загородный дом, шуму было много.

Не всем обожатель Нии пришелся по душе, а Раиса Петровна оценила его положительно, считая, что в среде Константина Юрьевича хороших парней не сыщешь, все избалованные, изнеженные, словно девочки, эгоистичные. Дочь просила отца разрешить ей привезти Викентия на дачу, место почти сакральное для семьи. Туда абы кого не приглашали, даже нужных людей, чтобы в неформальной обстановке договориться, только самых-самых близких. Ния заикнулась о замужестве, но отец не пришел в восторг от выбора дочери, она прислушивалась к отцу, согласилась присмотреться к Вику повнимательней.

Слегка упитанный Константин Юрьевич был мужчина, как говорится, видный, дело даже не в росте, а он отличался высоким ростом, просто умел заполнять собой пространство. Ну и привлекательностью обладал, рано поседевшие волнистые волосы не старили его, светлокоричневые глаза сияли лукавством, улыбка почти никогда не сходила с его лица. И вообще, он человек великой силы, на нем и семья с двумя дочками, и компания, в которой шесть направлений, и всяческие организации, и попрошайки – со всем управлялся.

Оставался единственный шанс попробовать спихнуть все на Макара Мироновича. Ведь явно же с его подачи Настя словно птичка-соловушка распелась. И, конечно, извиняться, извиняться и еще раз извиняться. Тогда, может, и пронесет.

Раиса Петровна застала и жену, странно было видеть их вместе, он такой большой, а она щупленькая, худенькая, мышка серенькая и незаметная, но оказалась настолько хорошей, душевной, что другой Константин Юрьевич не пожелал после ее смерти. Дочь Агния, жаль, не в отца пошла, больше на жену похожа, именно этот факт не давал покоя ему, когда видел Викентия рядом с дочерью. Подозревал Константин Юрьевич, что будущий зять позарился на богатство, но разве так не бывает? Да сплошь и рядом.

Евгения Юрьевна прижала руки к груди:

Однажды Раиса Петровна услышала разговор отца со старшей дочерью Милой, нет, не подслушала – боже упаси! Просто от нее ничего не скрывали, а она от них не скрывалась, чтобы не заподозрили ее в нездоровом любопытстве, если надо – попросят уйти, тогда не попросили.

– Елена Анатольевна! Я… я почти уверена: Настя не хотела давать этого интервью! Она порядочная женщина, она не такая… Но вы же сами знаете, что за человек ваш муж! Это он, наверняка он ее вынудил – сами понимаете, для каких целей. Пригрозил. Не оставил ей выбора…

– Пап, а чем он тебе не нравится? – спросила Милана.

На языке, конечно, вертелся вопрос, а правда ли насчет фигуриста-то, но задавать его Евгения Юрьевна не стала бы и под дулом пистолета.

– Чем не нравится? – задумался Константин Юрьевич, сидевший на диване рядом с ней. – Он спортсмен.

– Папа, чем тебе спортсмены не угодили? – рассмеялась она.

Кривцова неожиданно жалобно произнесла:

– Примитивизмом.

– А ведь я доверяла ей. Считала: недалека, глупа, но нормальная, адекватная тетка…

– Все примитивные?

– Да как ей было остаться в стороне? – вздохнула Евгения Юрьевна. – Здесь, на Рублевке, ни один развод миром не заканчивается. Любые средства в ход идут…

– Большинство.

«И вообще, сама виновата. Что не перетянула няню на свою сторону, а позволила это сделать своему мужу».

– Папа, ты даже меня, умную и рассудительную, не смог уговорить не выходить замуж за трех негодяев.

Евгения Юрьевна поймала себя на мысли, что ей, безусловно, жаль униженную Кривцову. Но только жалость в их кругах – эмоция деструктивная. Раз жалеешь, значит, не уважаешь. Кривцова сама виновата, что проиграла. Хотя могла бы предвидеть. И не допустить такого-то позора, на всю страну!

Закатившись от смеха, Константин Юрьевич обнял ее за плечи:

«А человека, которого жалеешь, нечего и бояться», – успокоила себя Евгения Юрьевна. И мягко произнесла:

– Мне нравится твоя самокритика. Но не нравится, что у своих дочерей я не завоевал авторитета, м-да, никудышный воспитатель ваш отец.

– Еленочка Анатольевна, миленькая… Я, конечно, не буду перед вами оправдываться. И права такого не имею, да и поздно уже. Но ведь няня-то моя в вашем доме почти пять лет проработала. И ни единого к ней нарекания, кроме сущих мелочей. Хотя полно случаев, когда персонал хозяев обкрадывает. И в роли наводчиков выступает. И над детьми издевается…

– Папочка, ты самый лучший из отцов, поверь, потому что это говорю я. Дай нашей глупенькой Нии, которая не учится на ошибках сестры, то есть не слушается своего отца, наступить на грабли и набраться ума.

– Вы что, прикажете вас еще и благодарить? – саркастически произнесла Кривцова.

– Думаешь?

– Нет, нет, что вы, мне и мысли такой в голову не приходило! – закудахтала директриса агентства (чувствуя себя, впрочем, все увереннее и увереннее). – Я просто пытаюсь вам объяснить, что у Насти другого выхода не было. Ей ничего не оставалось, как сделать свой выбор… А Макар Миронович, наверно, денег ей предложил. Много. Нереально много для украинки, у которой ни кола ни двора. Кто ж тут устоит…

– Уверена. Мне он тоже не нравится, но нас только двое, остальные от Викентия без ума.

«Хотя ты могла бы этого и не допустить. Почувствовать, что против тебя собственный муж затевает, и принять контрмеры. А ты все прохлопала…»

– Он тоже без него. Ничего умного не сказал, но все от него без ума, не могу понять – почему. Может, объяснишь ты?

Елена Анатольевна словно бы потухла. Устало опустилась в гостевое кресло. В глазах ее блеснули слезы…

– Я все объяснила, нам придется смириться… до развода.

«Плачь, плачь!» – мысленно приказала Евгения Юрьевна.

Константин Юрьевич расхохотался, у него повысилось настроение, он чмокнул Милану в щеку и отправился в кабинет, напевая. Радуясь за хозяина, Раиса Петровна показала два больших пальца старшей дочери, которая умела поднять ему настроение, для всех важно было, в каком он состоянии, потому что семья любила его. Диалог состоялся за месяц до рокового дня.

С плачущим клиентом общаться куда безопаснее и легче, чем с тем, кто кипит от ярости.

В тот год май-июнь выдались необыкновенно теплыми, и когда все приехали, то первым делом, побросав вещи в доме, ринулись купаться в пруду. Плавали, ныряли, мяч гоняли в воде, потом перекусили и начали готовиться к вечернему ужину. А кто-то бессовестно играл в шахматы, эти бессовестные – Константин Юрьевич и Викентий, которому будущий тесть проигрывал.

Однако Кривцова лишь на секунду прикрыла лицо руками. И сухо, деловито произнесла:

– Мне нужно срочно связаться с Марией Долининой.

Ближе к вечеру приехали еще два гостя, оба не собирались оставаться на ночь: спиртовой магнат Харисов и адвокат Ноткин Эльдар Эрнестович. Первого Раиса Петровна побаивалась, уж больно он грозен, как взглянет из-под густых нахмуренных бровей – сердце прямо в пятки убегает, ощущение, что на тебя людоед плотоядно взирает. А второй вызывал справедливое (по ее мнению) презрение: суетлив, болтлив, услужлив без меры, хохотун – на всякий пустяк ха-ха. Собственно, прибыли они за советом, однако без лишних уговоров согласились посидеть за столом в тесной и веселой компании.

– Что? – слегка опешила хозяйка агентства.

Вечер пролетел незаметно, гости неожиданно изрядно выпили и решили остаться на ночь, им предоставили комнату наверху, а пока женщины подготавливали спальные места, Константин Юрьевич решил искупаться. Когда бы он ни приехал сюда, обязательно плавал в пруду, летом два раза – утром и вечером, зимой рубил прорубь и окунался один раз только утром для поднятия тонуса. Прошло минут двадцать, женщины пили чай, Харисов сидел у телевизора в доме и комментировал новости, фактически сам себе пояснял события. Ноткин и Викентий о чем-то разговаривали на скамейке, периодически запрокидывая головы и глядя в небо. И вдруг услышали – пах!

– Я хочу поговорить с новой няней. С Машей, – терпеливо повторила Елена. – Как мне это сделать?

– Что это? – подскочила Ния, она испугалась, словно почуяв беду.

– Но разве у вас нет ее номера телефона?..

– Похоже, выстрел, – сказал Харисов, вышедший на террасу.

– Разумеется, есть, – начала раздражаться Кривцова. – И, разумеется, он выключен, Макар уж об этом позаботился. У себя дома Мария тоже не появляется. А ее родители мне сообщили, что их дочь в течение ближайшего месяца будет работать без выходных. И связаться с ней невозможно.

Милана помчалась к спуску, забежав в беседку, взялась за перила и всматривалась вниз. Там горят три фонаря, но они казались такими яркими на фоне ночной темноты, что слепили, и, ничего не рассмотрев, Милана побежала вниз.