Как мне объяснили, по частному сектору ползал танк ВСУ и периодически наваливал по взятым объектам: дымящемуся цеху маслобойни (там горели несколько тонн подсолнечных семечек) и котельной. Танк и назвали «проблемой».
Я через плечо заглядывал в монитор «птички». Квадрокоптер буквально утюжил частный сектор, высматривая цели. Второй аэроразведчик Тоха в это время сидел в жарко натопленной избе и обрабатывал снятое видео, пытаясь найти то, что проглядел оператор.
В небе творилось какое-то светопреставление: с ревом заходили на позиции «сушки», отстреливая тепловые ловушки — такие бледные гроздья огней в ярком полуденном небе. Артиллерия била без остановки, но разрывов я не видел — деревня Калиновка находилась в такой длинной балке, надежно укрытая от глаз наблюдателей в городе. Зато хорошо слышал ожесточенный стрелковый бой в девятиэтажках. Наконец оператор нашел искомое — бронеавтомобиль «Кугуар» с безоткатным орудием на крыше (по другой версии, это был ПТУР — противотанковая управляемая ракета). Появился авианаводчик с планшетом и двумя рациями в руках, начал выдавать в эфир координаты, а «мои» минометчики, которых я так и не нашел, вдруг проявились и начали набрасывать мины сериями по пять штук. Последняя мина легла метрах в десяти от броневика, и тот задымил, запылил и быстро ушел на юг. Нашим ребятам в этих проклятых девятиэтажках стало чуть легче. Но в качестве компенсации к нам на огород прилетела одиночная минометная мина.
— Кончаются у них боеприпасы, раньше бы десяток накинули, — утешил меня артнаводчик.
Я собрался пройтись по Калиновке, поговорить с людьми. «На дорожку» у моих товарищей проверили количество магазинов к автоматам — «шастают диверсионные группы» — и посоветовали не лазать по камышам на берегу Кальмиуса — там стоят мины.
«НАШИ» И «ВАШИ»
У одного из домов — надо заметить, справных кирпичных домов, — стоял лоснящийся от довольства мужик, принципиально называвший людей, которые освободили Калиновку, «вашими». Раз пять повторил. Причем мужик этот слабо ориентировался в реальности. По его словам, деньги на дом он заработал не во Львове, а в совершенно российской Колыме, намывая золотишко. В этом году тоже собирался туда поехать, но пришли «ваши» и поломали привычный порядок вещей. Такая вот незадача. Мой спутник, уроженец Полтавы, воюющий с 2014 года, заметил, что максимум через неделю «ваши» станут «нашими» и не будет у новой власти более верного сторонника, чем этот куркуль.
— Особенности менталитета, — пояснил мне Влад. — У других народов предавать и перекидываться на другую сторону западло, а в наших краях — доблесть, признак житейской мудрости.
В одном из домов, на летней кухне, ополченцы отпаивали чаем немолодого мужчину по имени Савва. Пять часов назад он пришел из Мариуполя за лекарством для жены. Причем сам не заметил, как пересек линию фронта.
— Ну, стреляли, конечно, по мне! Я полежал и дальше пошел! — рассказал этот железный мужик.
По словам Саввы, в городе разграблены все магазины и аптеки, еды нет, воды нет, а народа «тьма». Ни о каких эвакуациях и «зеленых коридорах» он не слышал.
— За две недели, что я там сидел, ноль информации от властей. Единственное, воду раздавали у горисполкома.
— Кто оборону держит?
— Думаю, что «азовцы». Жрать нечего, они шастают по улицам. На броневиках ездят, «градами» из дворов шуруют. Но страх у них есть, стопудово.
На прощание Савва заметил, что люди в Мариуполе уже доведены до отчаяния — деревья во дворах рубят, чтобы костры жечь, греться.
Мы уже привыкли к постоянной канонаде в Калиновке, но тут я услышал нечто, выбивающееся из привычного звукового ряда, и прокомментировал: «Прилет, пацаны!» Но пацаны меня не поддержали: мол, прилетевший снаряд рвется звонче, резче.
В одном из домов приоткрылась калитка:
— Гуляем, товарищи корреспонденты? А у нас обстрел! Люди норы роют. Быстро в подвал! — и показал в какой.
Там уже сидел на кейсе с медикаментами военврач Макс. Он горько заметил:
— В детстве любил очень фантастику, ждал XXI век, когда все полетим в космос. А в реальности получился какой-то постапокалипсис, темные века!
Совсем рядом рвануло, и между балок перекрытий погреба посыпалась нам на головы ржавая труха.
— Пока блицкриг не получается, — заметил Макс.
Да мы и сами это видели. Хотелось верить в быструю операцию, но это было бы нелогично после 8 лет ожиданий, земные мытарства обычно отмеривают полной мерой.
12 марта 2022 года
ДОНБАСС ПРОТИВ САНКЦИЙ: СЕПАРАТИСТСКИЙ «МАКДОНАЛДС»
В 2016 году в Донецке, не особо напрягаясь, взяли и перезапустили все три городских «Макдоналдса». Они успешно работают уже шестой год: народная тропа не зарастает. Но никаких выводов из случившегося в топ-менеджменте компании не было сделано, народные кормильцы решили поиграть в большую политику. На днях руководство «Макдоналдса» заявило о закрытии своей сети ресторанов в России. Это, на минутку, 760 ресторанов, на которые завязаны 160 российских производителей. Для справки: 98 % компонентов «Биг Мака» изготовлены в России. Сколько сограждан и фермеров потеряют работу и бизнес? Представить страшно. На первый взгляд. Но есть нюансы.
Я уверенный пользователь сепаратистского «Макдоналдса» уже шесть лет. Особенно меня радует, что у донбасской бутербродной есть своя фирменная доставка, которая работает как часы. Единственное отличие — в названии. Как рассказал мне много лет назад бывший министр экономики ДНР с позывным «Ташкент», перезапускали рестораны быстрого питания при поддержке республиканских властей. Сначала хотели назвать их «МакДон», но это показалось неблагозвучным из-за возможной рифмы с просторечным словом. Тогда переставили слоги, и работа в «ДонМаке» закипела. По словам Ташкента, компания, конечно, сделала красивый жест в поддержку киевского режима, но компоненты к бутербродам по-прежнему завозятся с предприятий в Ростовской области. Единственное, вся полиграфия и упаковка своя, донецкая. Остались рестораны, осталось оборудование, удалось разыскать и пригласить старые кадры.
Я был в «ДонМаке» в день открытия шесть лет назад и до глубины души был потрясен тем, что мне в чизбургер забыли положить сыр. Но я простил это «ДонМаку» — война! Больше таких оплошностей не было. Меню в ресторане абсолютно идентичное московскому, тбилисскому и бейрутскому «Макдоналдсу». Единственное, наггетсы свои, республиканские, чуть грубее оригинальных, но пережить это можно. Стандартный набор, который я беру в Москве, в Донецке мне обходится рублей на 300 дешевле.
Необъяснимо, конечно, но в это субботнее утро я простоял в «ДонМаке» в очереди минут десять. Публика обыкновенная, за исключением двух бойцов с оружием. Дети с шариками, люди, явно приехавшие из далеких поселков, парочка иностранцев, опасающихся местной восхитительной кухни. Я томился в очереди и щелкал фотоаппаратом. В конце концов моя съемка разъярила менеджерицу.
Она, как и положено низовому менеджменту, была строгая и властная — иначе коллектив не удержать в узде. Девушка натянула маску по брови и закричала спецкору КП через прилавок:
— Что вы здесь все снимаете! Мы что, звери в зоопарке?
Я мягко, но увещевательно заметил:
— Для людей снимаю. У нас, в России, «Макдоналдсы» закрывают, вот, будем к вам теперь ездить. Из Москвы.
Слово «Москва» явно было лишним. Я не растопил сердце девушки своими речами, поэтому подхватил пакет со своим заказом и откланялся, в душе жалея эту смену «ДонМака», попавшую под такое строгое начальство. С другой стороны, сыр в мой донбасский чизбургер положили, не забыли. А больше мне от этого фастфуда ничего и не надо.
12 марта 2022 года
«ЧТО ТАМ В МИРЕ?» — СПРАШИВАЮТ В ОКОПАХ ПОД МАРИУПОЛЕМ. ОТВЕЧАЮ: «ПЕВЕЦ ЛЕОНТЬЕВ СБЕЖАЛ В МАЙАМИ»
Отбыл на два дня в Донецк решить множество бюрократических дел и принять посылки от добрых русских людей (прямо вижу, как мой сосед по расположению Владлен Татарский смотрит круглыми глазами на приходящие каждую секунду пожертвования для закупки оборудования для фронта и говорит саркастически: «Да-да, расскажите нам, какие русские недружные, расскажите!»). Каждую секунду — это не метафора. Надеюсь, успею долечить «тактический» или «военный» понос. Кто воевал, знает. Симптомы как у стремительного гриппа — температура, озноб и прочее. Острая фаза — сутки, но превозмогаема на таблетках и адреналине с чувством долга (я последний репортаж так и отработал). Грешим на воду, она в Приазовье… э-э-э… специфическая. Хотя питьевая вода в располаге сдобрена хлоркой, как в олимпийском бассейне. Грешим и просто на вечно грязные руки…
Итак, что показали десять дней штурма Мариуполя?
1. Мобилизованные жители Донбасса сражаются храбро, но это единственное, что они могут дать Родине. Умения воевать у них нет, да и откуда ему сейчас взяться? Была надежда, что в их составе окажется множество ветеранов 2014–2015 годов, но они разбежались по своим подразделениям, товарищам, бывшим командирам. Что понятно. Правда, люди на фронте очень быстро учатся, за две-три недели.
2. «8 лет учились обороняться, а не наступать» — факт, учения проводились, но отработка наступательных действий — единичные случаи. Военное руководство вряд ли стоит в этом винить, оно исходило из реальной ситуации на фронте — затяжного позиционного конфликта.
3. Ракетная система залпового огня «Чебурашка» с термобарическими снарядами — натуральное вундерваффе и по точности, и по мощи. Это слова известного разведчика Белого, не мои.
Все сделано в ДНР.
Гениальные украинцы за это время смогли лишь наклянчить у Запада противотанковые ракеты с истекающим сроком хранения и сделать миномет «Молот», который убил больше своих расчетов, чем «сепаров». На мой вопрос «из чего сделаны термобарические боеприпасы для «Чебурашки»?», Белый деликатно ответил: из труб водоснабжения. Начинка засекречена. К сожалению, «Чебурашек» не любят из-за веса реактивных снарядов, а машин заряжания, конечно, нет.
4. Наконец, до всех дошла важность и полезность беспилотной авиации. Есть люди, которые умеют ее использовать в связке с артиллерией, видел своими глазами. Теперь в идеале каждую наступающую роту нужно обеспечить хотя бы простейшей «птичкой». Люди на Донбассе технически образованные, разберутся. Для справки: технарей с высшим и среднетехническим образованием здесь чуть ли не на порядок больше, чем в остальной Украине.
5. Мариуполь Украиной решено использовать как «несокрушимую твердыню, о которую разобьются монголо-кацапские орды». Оружия и техники в город натащили изрядно и не все нам еще показали. Неофициально разведка мне прокомментировала историю с десятками танков, которые загоняли на «Азовсталь», — были сообщения от местных жителей несколько недель назад. Технические заводские тоннели, затопленные в 2014 году, давно осушили и теперь использовали под склады.
Местные жители для нацбатов — «живой щит». Но есть важный момент с этим «живым щитом». Мариуполь — это не Горловка под управлением Безлера и не Славянск Стрелкова, это бардак, хаос, кабак и мародерка. Военная комендатура? Распределение продовольствия? Не слышали! Как это влияет на гарнизон Мариуполя, всем понятно. Особенно на тех, кто считает, что «защищает свою землю и своих украинских граждан». Такие еще есть, давайте уж без ханжества.
Боеприпасы обороняющиеся уже начали приберегать, это заметно по ответному огню. Количество артсистем в городе сокращается с каждым днем. Нового завоза не будет. Попытка затащить «грады» в Мариуполь два дня назад закончилась плачевно.
Наши выбрали наиболее щадящую тактику — отжим территорий города, буквально по 100 метров в сутки. Но без остановки, не ослабляя давления. Нашим некуда спешить, а вот гарнизону уже грустно. Особенно грустно оттого, что никакой помощи им не будет. В лучшем случае Зеленский с Байденом «обсудит ситуацию на фронтах».
Есть мнение, что наш флот в Азовском море тоже отрабатывает какие-то цели, но это не афишируется. Штурмовики выбивают укрепрайоны по окраинам, причем часами висят в воздухе.
6. Местные жители на освобожденных территориях уже пережили шок от боевых действий. В села начали завозить гуманитарку, но не по принципу «вот тебе, бабка, банка соевой тушенки и пачка макарон и больше не проси». Выдают по спискам от администраций пайки сразу на месяц на все домовладение. Беда со связью, но наши уже начали разворачивать станции местного оператора «Феникс», а в Новоазовске работает отличный сервисный центр республиканского оператора. Сим-карты продаются на почтах в селах. На следующей неделе запустят электросети, где успеют. Пока у людей в телефонах работает «Радио Оплот», единственный источник информации. Местные спокойно размещают на постой наших бойцов. При всей безалаберности быта бойцы поддерживают в хатах порядок, все-таки у своих живут. Лично слышал инструктаж офицера перед заселением ротации: «Если кто что возьмет без спроса — лично руки оборву». Бойцы делятся пайками с местными, заряжают им телефоны и аккумуляторные фонари, военврачи лечат. Кормят на фронте хорошо. Обед на десять человек — это сваренные в котле 10 банок гречневой каши с тушенкой и пять банок просто тушенки с луком и какой-то консервацией. Качество у тушенки отличное, выдают ящиками, даже остается. Хлеб, чай-кофе есть. За десять дней ни разу не попросили закурить, у всех свое, а это важный знак, кто понимает. Бойцам не хватает информации на фронте — Интернета нет. Десятки раз получал вопрос: «Ну что там в мире?» — и всегда подробнейшим образом на него отвечал, заканчивая политинформацию рубрикой «разное»: «Наш Леонтьев сбежал в Майами», «У Софии Ротару отловили на границе внука и сына», — что неизменно вызывало хохот и циничные комментарии. Я все-таки был в старших классах политинформатором, спасибо советской школе.
По настроениям — все злые и веселые, все понимают, что нужно закончить конфликт и Победа уже маячит на горизонте.
Это был период нашего абсолютного доминирования на фронте, в весе и точности залпа, — три весенних месяца. Уже в июне, понимая, что СВО катится к концу, Запад начал накачивать Украину оружием, запланировав войну до последнего украинца. Если бы этого не произошло, боевые действия на Украине в целом закончились бы к осени.
14 марта 2022 года
ДЕВУШКА РЫДАЛА, ОБНИМАЯ МЕРТВУЮ МАТЬ: РАКЕТНЫЙ УДАР ВСУ УБИЛ 20 ЧЕЛОВЕК В ЦЕНТРЕ ДОНЕЦКА
Около полудня мой дом качнуло от далекого взрыва. На слух — центр Донецка, сильно, очень сильно и громко. Может быть, военкорская чуйка сработала, я начал быстро собираться, еще не зная толком, что произошло.
Как выяснилось позже, это была тактическая ракета «Точка-У», целили в областную администрацию Донецка, как минимум. Пока заводил машину, успел позвонить товарищу-военкору. На бегу задыхаясь, он выкрикнул в телефон:
— Там, где наше кафе, туда легло!
Еще не было видно трупов, одно только зрелище разбитых витрин уютнейшего арт-кафе, уже как-то нехорошо кольнуло сердце. Навстречу мне из здания областной государственной администрации группами, ускорив шаг, расходились чиновники и клерки. Помню, меня поразило, что у всех в руках были какие-то бумаги или папки.
Бегу через дворы к улице Университетской, спотыкаясь о сорванный сайдинг, сбитые ветки деревьев, плафоны уличных фонарей. Дальше — только вспышками. Машина с распахнутыми дверями, на переднем пассажирском сиденье — женщина в хорошей шубе, голова неестественно откинулась назад, руки уже желтые, восковые. Вход в банк (то, что это финансовое учреждение, мне сказали потом — фасад весь выметен осколками, в труху). На тротуаре лежат сгорбившиеся холмики — три, пять, восемь. Эти люди стояли на улице в очереди в банк…
Девушка обнимает мертвую мать, рядом с ней на коленях стоит муж или парень, просто прижимается к ней, голова к голове. Вдоль фасада банка бесцельно бродит пожилой мужчина, бродит, обходя трупы, и выкрикивает: «За что! За что!» Подбегают врачи, уводят его в «скорую», что-то делают с ним… Я не заглядываю в «скорую».
Оранжевый автобус, из которого вытекает кровь на асфальт, номер 17. Маршрут — Университетская, улица Боссе… Боссе… я вспоминаю январь 2015-го, наши начали дожимать киборгов в аэропорту, и они накрыли из минометов в 9 утра трамвайно-троллейбусное кольцо, все ехали на работу. Я думал, никогда больше не увижу такого зрелища, как я ошибался! На Боссе тогда погибло 15 человек, кажется, здесь — уже больше двух десятков тел. Кого-то найдут еще в квартирах: шрапнель из «Точки» выметала фасады домов в нескольких кварталах.
Пожилая женщина, Любовь Ивановна, стиснула в руке одноразовый стаканчик, я даже на расстоянии чую запах горя, запах валерианы. Говорит мне:
— Муж за Интернет пошел платить. Вот… Мы думали, Россия придет и все это закончится, Россия пришла, за что нам эти муки опять?
Я не могу ничего ей ответить. Как и много лет подряд не мог в Донбассе ответить на вопрос: «Когда Россия прекратит эту войну?»
Павел Томашевский поразил меня какими-то прозрачными, обесцвеченными глазами, он был в момент прилета в банке:
— Я самый молодой здесь оказался, посмотрите: одни старики погибли, теща у меня погибла, машина сгорела… Я не знаю, зачем ОНИ это сделали, наверное, потому что знали: тут будет много людей.
Встречаю старого товарища Даниила Безсонова, замминистра информации, знакомого еще по осаде Славянска. Я чувствую, как его немного потряхивает от увиденного, это гнев. Говорит, что Украина использует американскую тактику «выжженной земли». Для создания большого количества мирных жертв, чтобы отвлечь мужчин на передовой, для паники в самом тылу.
По улице тянет гарью и неожиданно… жареной картошкой, это догорает грузовичок, привозивший товары в магазинчик. Никаких военных объектов в округе нет, но то, что этот отрезок Университетской — один самых людных уголков города, — факт. Кто-то замечает, что, к счастью, не обстреляли в обеденный перерыв, тогда людей на улице было бы еще больше.
Сбитая «Точка», двигательный отсек и отсек управления, валяется прямо у постамента памятника Кобзарю, Тарасу Шевченко. «Точка» еще дымит. Собираю эту картину в одно целое и в голове пульсирует мысль: «Мы не бандеровцы, «Кобзарь» ни в чем не виноват».
Чуть позже раскрылись особые обстоятельства этого воинского преступления ВСУ. У нелюдей, запускавших «Точку-У» по центру Донецка, была задача устроить массовое жертвоприношение. За сутки в укропских чатах и мессенджерах стала распространятся информация о митинге жен и матерей мобилизованных у входа в областную администрацию. Дальше вброс пошел уже по донецким ресурсам и активно обсуждался, то, что за этим стоят спецслужбы Украины, никто как-то не подумал. Митинг был назначен в полдень, «Точка» прилетела в 12 часов с минутами. Разбегающиеся женщины с листками бумаги в руках как раз и пришли на этот митинг. Наша ПВО ракету подбила, но полностью уничтожить ее не смогла — часть кассет сработала, погибло 20 горожан, 28 получили ранения. Центр Донецка перестал считаться безопасным местом. И это лишь подтвердили последующие обстрелы.
15 марта 2022 года
АЛЕКСАНДР ХОДАКОВСКИЙ О ШТУРМЕ МАРИУПОЛЯ И НАШИХ СИЛАХ
«НАМ НУЖЕН ПЕРЕВЕС»
— Александр Сергеевич, тяжело идет штурм Мариуполя. Почему?
— По их статистике, украинских военнослужащих и националистов в городе 14,5 тысячи. Мы еще не знаем, сколько в Мариуполь оттянулось с тех территорий, откуда мы их выдавили.
— Врут, наверное…
— Даже если поделить на два, 7 тысяч в городе против примерно такого же количества штурмующих… Нам нужен серьезный перевес, и мы им пока не обладаем. Мы эффективно выполняем задачи сдерживания и блокирования города, но взять и резко продвинуться — не можем. На определенных направлениях у нас успехи есть.
— Какие?
— Мы создаем им угрозу отрезания достаточно крупных кусков Мариуполя и выведения их из-под централизованного управления и снабжения. С последующей зачисткой, конечно.
Они сопротивляются отчаянно, конечно. Понимают, что выхода у них другого нет и что на помощь никто не придет. На Украине сейчас хватает своих проблем. Перечисляю факторы, от которых зависит ход штурма:
1. Они владеют городом, обороняются в плотной застройке.
2. Соотношение сил одинаково, хотя у нас должен быть хотя бы двукратный перевес.
3. Любой серьезный прорыв — это потери. Мы стараемся учитывать опыт Второй Чеченской кампании. Поэтому оборону города снимаем слой за слоем. И получается, инициативу противник потерял.
«ВЫЙТИ ИЗ ГОРОДА И АТАКОВАТЬ ОНИ НЕ МОГУТ»
— Как настроение у гарнизона города? Что разведка говорит, что сами чувствуете?
— Я бы назвал это отчаянием, но совсем не означает, что они в панике. При этом они же постоянно взывают к правительству Украины, потому что понимают, что еще чуть-чуть и ситуация станет невыносимой. Мы же видим, как их бравада первых дней осады сменилась криками о помощи.
Находясь в обороне, легче давать результат — показывать, что они кого-то из наших подстрелили. Но факт непреложный — выйти из города они не могут, контратаковать не могут.
— Есть ощущение, что у них заканчиваются боеприпасы?
— Пока нет. Работают в обычном режиме. У них стало сложнее с беспилотниками, их меньше летает. Но пока они есть, фиксируем и ночные пролеты, и днем они с них ведут разведку, корректировку. И есть такой момент — у них нарушилась координация между подразделениями.
— Как это выглядит?
— Одно подразделение ввязывается в драку совсем на короткой дистанции, но соседи их не поддерживают огнем. Предположу: просто не понимают общей картины боя. Есть ощущение, что единая система обороны разбилась на сегменты.
КОЛОННА ЧЕЧЕНЦЕВ ИДЕТ НА ШТУРМ
— Вчера под Мариуполь пришло пополнение из Чечни, но я уже слышал разговоры, что не все с ним так просто. Особенно в условиях жестоких и высокотехнологичных боевых действий. Что не так?
— Как у нас получилось с армией? Ополчение первых лет войны трансформировалось в боевые соединения. И костяк в них всегда был — те самые ветераны 2014 года. Стрессоустойчивые, адаптированные к войне. Люди у нас везде примерно одинаковые, разные у них только огневые средства и техника. Милицейские подразделения (батальон «Восток» Ходаковского — это МВД ДНР) по экипировке могут выигрывать перед военными. Но тяжелого вооружения неизмеримо меньше — нет танков, нет реактивных систем залпового огня. Так вот, чеченцы приехали с более слабым вооружением и занять тяжелое вооружение им негде.
— Как это — занять?
— Ну, у нас с армией давно установились такие дружеские отношения, помогаем друг другу. Есть взаимодействие… Атут приезжают ребята, бородатые, красивые, хорошо упакованные. Становятся колоннами и собираются «заходить в Мариуполь»…
— ?!!
— Ну да, мы тут сколько уже на подступах к городу воюем, больше двух недель? Ты же сам видел, что первые четыре дня мы только разведкой занимались. Мы вскрывали огневые точки противника, мы их дергали, мы поняли, что у нас в километре слева и справа…
И тут мне докладывают, что на нашем блокпосту… выстраиваются колонны! Я срочно запросил связь с их командиром. Срочно выехал к ним. Смотрю — только легкобронированная техника. Никаких огневых средств поддержки. Налегке. Вчера их КамАЗ бронированный залетел в город, на бешеной скорости промчался туда, потом сюда. Застрял, его расстреляли. Всех, кого он вывозил, «трехсотых» (раненых) эвакуировали, конечно, но КамАЗ там остался.
— Что они планировали?
— Сразу взять под контроль кусок города. Я им говорю: «Вы для начала пару домов возьмите и закрепитесь там»…
— К чему их готовили?
— К зачисткам. А их выставили вперед. Я, разумеется, не могу отменить их задачу. Поэтому предложил: «Давайте я за вами закреплю наших беспилотников, составите представление, где будете воевать». Ну, посмотрели они картинку. И вот что мне не понравилось в этой истории. Эти ребята — не для штурмовых задач. Если их бросить на этот город, потери у них будут выше средних. И это даст противнику основания заявлять, что он «с легкостью справился с чеченцами». И все это может быть истолковано не в нашу пользу.
«БРАТЬЯ, У НАС ВСЕ ХОРОШО»
— Несколько дней назад штурмовая группа «Востока» заняла девятиэтажки на окраине Мариуполя и теперь бьется в полном окружении. Как они там?
— Забрасываем им продукты и боеприпасы, все там простре ливается. Вчера БТР им загнали, кольцо пробили. Вся группа, что зашла, жива-здорова, пишут записки на обоях, такие трогательные.
Мне кажется, нужно без штурмовщины делать свою работу и давать уходить гражданским. Мы преуспеваем, но в той тактике, которую для себя избрали. Тактика «малой крови». Медленного продвижения, без врывающихся в город колонн, сразу в центр. Но это не быстро, и ошеломляющих успехов пока нет.
Нужно готовиться к тому, что противник не побежит и зачищать его придется долго. Не надо настраиваться на легкую победу.
История приезда первых соединений из Чеченской республики получилась достаточно скандальной. Я общался с этими парнями между Талаковкой и Калиновкой. Трудно сказать, кто им так нарезал первую боевую задачу. Но чеченское пополнение было уверено, что им предстоит зачищать городскую застройку. Объективно у них был немалый опыт зачисток и блокирования, полученный во время войны с «лесными» на Северном Кавказе. Чеченские бойцы, с которыми я говорил, были, например, участковыми, из вневедомственной охраны и т. д. Разумеется, большинство принимало участие в спецоперациях и КТО. Однако здесь война оказалась совсем другой. Этих парней под Мариуполем в первые минуты прибытия на передовую встретил плотный и точный артиллерийский огонь противника. Через неделю-другую они освоятся на фронте.
16 марта 2022 года
ИСТОРИЯ ОДНОЙ ПРОВОКАЦИИ: «БОМБЕЖКА» МАРИУПОЛЬСКОГО ТЕАТРА
Около 19.00 в городских «заукраинских» чатах появилось сообщение: «Драмтеатра больше нет, там было 1000 цивильных, рашисты разбомбили театр». Это было сделано очень вовремя.
Сегодня для обороняющихся в Мариуполе нацистов ситуация наконец-то стала критической. Наши войска вогнали в город три клина: со стороны поселка Виноградный, от «Азовстали» и с западной стороны, где бои уже идут возле школы милиции, это несколько остановок от самого центра города.
Зам командира полка «Азов» выдал в эфир истерическое заявление, снятое на дрожащую видеокамеру. Он призвал «спасти мирных жителей», «разблокировать город», «выйти во всех городах на акции протеста».
Любопытно, что за сутки до этого заявления в городе заработали гуманитарные коридоры — люди стали просачиваться на Мангуш и Бердянск достаточно внушительными автомобильными колоннами. Кого-то обстреливали по пути, но большинство мариупольцев выехало. Выбралось бы и больше, но в городе нет горючего. А еще разведчики «Востока» рассказали спецкору КП о любопытном факте: на позициях «Азова» стали попадаться полные комплекты ношеной военной формы. Форму бросали и переодевались в гражданское. Скорее всего, кто-то из нацистов уже попробовал выбраться из города вместе с беженцами или собирается выбраться. Но для этого нужно остановить боевые действия. Как?
Судя по письму, которое пришло мне из осажденного города, для провокации были выбраны два объекта. Мечеть, в которой спрятались граждане Турции, и Драматический театр:
«ПОСЛЕ НЕУДАЧНОЙ ПРОВОКАЦИИ С РОДДОМОМ УКРАИНСКИЕ ВОЯКИ СОВМЕСТНО С АДМИНИСТРАЦИЕЙ ДРАМТЕАТРА СОБРАЛИ МАРИУПОЛЬСКИХ ЖЕНЩИН, ДЕТЕЙ И СТАРИКОВ В ЗДАНИЕ ДРАМТЕТРА, ЧТОБЫ ПРИ УДОБНОМ СЛУЧАЕ ПОДОРВАТЬ ЛЮДЕЙ И ВЫТЬ НА ВЕСЬ МИР, ЧТО ЭТО АВИАЦИЯ РФ И СРОЧНО НУЖНО ЗАКРЫТЬ УКРАИНСКОЕ НЕБО И Т.Д. И Т.П. НЕ МОЛЧИТЕ! НУЖНО, ЧТОБЫ КАК МОЖНО БОЛЬШЕ ЛЮДЕЙ УЗНАЛО ОБ ЭТОМ!»
Я не промолчал, сообщение о готовящейся провокации увидело 480 тысяч человек. Опубликовал скриншот этого письма, с датой — оно пришло за несколько суток до подрыва Драмтеатра. Но огласка не остановила террористов из «Азова». Похоже, им терять уже нечего, а на подготовку нового теракта времени уже нет. Скорее всего, уже завтра утром Мариуполь будет разделен на четыре сегмента. Две недели земных мытарств для жителей Мариуполя закончатся.
Буквально через пару недель я побываю на месте провокаций в мариупольском роддоме, спущусь в подвалы Драматического театра. С первого и даже второго раза пробраться туда не получилось — буквально в сотнях метров, в городской застройке, шли бои. Противник постепенно оттягивался на «Азовсталь», но продолжал активничать, перемещаясь в городской застройке.
18 марта 2022 года
«ПРОТИВНИК ПРОСПАЛ ОПЕРАЦИЮ»: ОБОРОНА МАРИУПОЛЯ ПРОРВАНА ДО ЦЕНТРА ГОРОДА
На нашем участке фронта все пока без изменений, так бывает на войне. Но мы не скучаем, и не молчим, и прекрасно понимаем, что от нашей активности зависит успешное продвижение братьев. Мы связываем по рукам какие-то силы противника, такова логика войны.
Лучше всего штурм идет у российской армии. Вчера вечером им оставалась до центра Мариуполя пара автобусных остановок. На этом наступление выдохлось и остановилось. На «Азовстали» бьются бок о бок чеченцы и наши морпехи. Бьются, просто бьются. Со стороны села Виноградное тоже есть продвижение армейцев ДНР и местного спецназа. Если сравнивать с операцией по блокаде и зачистке Дебальцева, все укладывается в некие мифические нормативы, которые любят устанавливать диванные аналитики.
В занятых «Востоком» девятиэтажках на окраине Мариуполя по-прежнему сидят в окружении наши бойцы из штурмовой группы, минувшей ночью их усилили. Подмога пришла. Это был точный, как удар кобры, бросок на бронетранспортере. Секунда, десантная группа высыпалась из брони и забежала в подъезд. Противник проспал операцию. Противнику вообще очень тяжело, его кошмарят с утра до вечера, и он прекрасно понимает, что сам в этом виноват, а судьбы и жизни невиновных его никогда не волновали.
В подвале «наших», уже занятых девятиэтажных домов сидят вторую неделю местные жители, «востоковцы» их подкармливают и лечат. Слева-справа и вглубь, по фронту, — там еще противник. И у него в подвалах тоже сидят гражданские люди. Вот только противник не стесняется отправлять их за едой — знает, что наши по своим стрелять не будут. Наши терпят, скрипя зубами, пропускают — ничего с этим не поделать. Отправляясь на позиции минометчиков, я еще не знал, что столкнусь с самой грязной и неприятной изнанкой междоусобного конфликта. Такое даже специально придумать сложно.
В РИТМЕ ТРОПИКОВ
Над позицией минометчиков вместо флага болтается на ветке акации рыжий кот. Вокруг грохочет практически без остановки — такое впечатление, что в округе под каждым кустом артиллерийский ствол. Кот недовольно орет при каждом выстреле, но не уходит, внимательно наблюдает за минометчиками. И тут на моих глазах к батарее начинает стягиваться брошенное зверье. У них уже выработался инстинкт: появились солдаты, значит, будут кормить. А я думаю о том, что так редко люди берут в скитания и мытарства домашних любимцев. В любом районе боевых действий они бродят толпами, но стараются не уходить далеко от своих пустых домов. И зверей жальче всего, потому что они ничего не понимают в происходящем и уж точно ни в чем не виноваты.
Зато у военных все четко. Крепкий, практически богатырских статей, командир батареи по имени Юрий зычно командует:
— Надеть всем броню! Быстро! В ритме тропиков!
День солнечный, но ледяной ветер тянет по земле снежную крупку.
Наводчик Дима каску игнорирует: мол, неудобно лазать к прицелу. Он объясняет мне, зачем нужна броня минометчикам:
— Старенькие они у нас в ДНР, может боеприпас сработать нештатно. Ну и ответка может прилететь, когда начнем по целям работать.
К работе все готово, ждем команды от двух раций, шипящих фоном.
Юра подходит ко мне и протягивает кружку крепчайшего и горячего кофе. Вглядывается мне в лицо и говорит:
— Здорово, Дима! — и сдвигает с лица балаклаву.
Мы виделись с Юрой один раз, в апреле 2014 года. Украина тогда только объявила «антитеррористическую операцию» на Донбассе, и к восставшему Мариуполю выдвинулась 72-я механизированная бригада ВСУ.
Я, как сейчас, помню этот нежный и теплый весенний вечер, колонну машин с георгиевскими ленточками. Аккуратные палатки военного полевого лагеря. «Восставший народ» приехал поговорить со своими «защитниками» о мире и войне. Юрий спрашивает меня:
— А ты помнишь их командира, Гришко Андрея Ивановича? Который с нами говорил? Помнишь, как он нам обещал «не стрелять в народ», «я присягу СССР давал», «у меня брат в Ейске служит»?
Я хорошо помню этот разговор, вот как вчера был. Помню, каким убедительным был этот украинский командир, какой у него был честный взгляд и теплое рукопожатие. Юрий смачно ругается:
— …Потом они 9 мая нас в Мариуполь убивать приехали, мы у них, правда, одну БМП отжали, так эта сволочь Гришко еще звонил нашим и просил, чтобы мы БМП эту сожгли, типа боевые потери, а то ему в карьере может повредить.
— Ну как, сделал Гришко карьеру?
— Сделал, он потом целым сектором «антитеррористической операции» командовал, ну и вообще тут летом 14-го года отличился, чудом ушел, а мы его искали! Потому что такую подлость прощать нельзя…
СТРЕЛЬБА ПО ЦИФРАМ
Батарея стоит на восхитительных черноземах, земля — как пух. Каждый выстрел вбивает минометную плиту сантиметров на 30 вглубь, ее потом невозможно достать руками — выдергивают грузовиком, зацепив трос за ручки для переноски. Рация оживает и выстреливает череду цифр. Все приходит в движение. Минометы бьют, невидимый корректировщик вносит поправки. Расчет одного из минометов оглушительно орет: «Аборт!» Это значит, мина не вышла, осталась в стволе, и только через определенное время его можно попробовать разрядить.
Мы ждем новые координаты и возвращаемся к разговору. Меня вдруг прошибает мысль:
— Подожди, ты же мариупольский?
Юрий кивает, в глазах — боль, он знает, о чем буду спрашивать, и упреждает мой вопрос:
— Я не по городу стреляю, а по цифрам… Брат мне на днях написал: «Иди на *** русский корабль! Ты в мою школу попал!»
— А ты?
— А я ему написал, что он в школе учился, да только ничему там не выучился.
— Жалко город?
— Деды и отцы его строили, а мы разваливаем. Но там не люди засели, это скот, и нам его по-другому оттуда не выкурить. У меня эмоций больше никаких нет, закончились за восемь лет. Я только хочу все это быстрее закончить, и чтобы люди уцелели, и то, что сломаем, да хрен с ним, починим. Лишь бы эту мерзость на ноль умножить и поставить на них жирный крест.
Батарея молчит, и в морозном воздухе слышно позвякивание половника о кастрюлю, и на эти звуки из всех кустов начинают лезть коты. Это пришла медсестра Елена. Последний раз на работу она ходила недели три назад, пятнадцать километров пешком. А потом началась спецоперация. Все жители поселка разбежались, осталось десять человек. Елена кормит зверье, его в десять раз больше, чем людей. Ополченцы привезли ей мешок крупы, медсестра варит кашу и верит, что уже через несколько дней хозяева брошенных животных начнут возвращаться и разбирать их по домам. Если люди и дома, конечно, уцелели…
ОДНИМ КОНЦОМ В МИР
Возвращаемся с фронта домой в расположение через поселок Кали-новка. Возле армейского грузовика с кузовом-бронекапсулой десяток местных бабушек. «Восток» и добрые люди — гуманитарщики из Донецка — привезли им еду и кое-какую одежду. С удивлением узнаю, что в Калиновке только по одной улице еще живет двести человек. Люди уже выбрали подобие поселковой администрации, она и составила списки оставшихся и выживших. Беседую сразу с двумя пенсионерками, и выясняется, что эти бабушки — крановщицы с «Азовстали»! Говорят мне, что могут, если нужно, и сейчас за кран сесть. Спрашиваю: часто ли Калиновку обстреливают? Алла Михайловна всплескивает руками:
— Так только что, перед вашим приездом! Один снаряд прилетел, сильно, очень сильно, аж землей все закидало!
По улицам бродят мужчина и женщина в униформе с надписью «Медична допомога». Врачи из Мариуполя, а живут под городом, война их тоже отрезала от больницы. Лекарств у них нет, ищут какую-то свою пропавшую родственницу. Здесь много пропало людей. Ну, как пропало? Лежат мертвые под развалинами, а разбирать их пока некому, руки до Калиновки не дошли. Село в одну улицу одним концом упирается в войну, а другим — в мир. Мир этот выглядит неказисто. Улица заканчивается взорванным мостом через Кальмиус. ВСУ взорвали, «на прощание». По бетонной приступочке, по самому краю взорванной бетонной конструкции, на наш берег перебираются две женщины и мужчина. Впереди бежит неказистая собачонка. Женщина, бледная как мел, принимает меня за ополченца и спрашивает:
— Вы не знаете, машина, которая трупы собирает, уже приходила? Я смотрю на нее непонимающе. Женщина объясняет:
— Я ходила в комендатуру в Сартану (соседний большой поселок. — Авт.), мне надо мать убитую забрать, обещали прислать машину, а когда — не сказали. Вот, жду. Придет?
20 марта 2022 года
ЧТО СТАЛО С ИСТЕРЗАННЫМ НАЦИОНАЛИСТАМИ МАРИУПОЛЕМ
ОБЕРЕГИ «СЕМЬЯ» И «ДЕТИ»
Чтобы попасть на освобожденные окраины Мариуполя, мне пришлось сделать почти стокилометровый крюк по только что освобожденным территориям. Сейчас эти места, исполненные печали, безлюдные, полузаброшенные. Жизнь теплится лишь возле небольших тыловых гарнизонов и блокпостов. Иногда эти блокпосты нарядные, украшенные флагами. Но солдаты, несущие на них службу, жадно выспрашивают у нас новости, объясняя свое любопытство просто:
— Братва, поймите, ни света у нас, ни воды, ни связи, ни Интернета.
Впрочем, связь встречается кое-где, пятнами. В этих пятнах связи, как грачи на весенней пашне, кучкуются местные, побросав велосипеды, прильнув к телефонам.
Места, где отступала украинская армия, узнать немудрено — «захистники» взорвали все мосты, оставив о себе «добрую» память на долгие годы. На помощь, как всегда, пришла российская армия. У Павлополя появился понтонный мост, второй по счету. Первый, судя по искореженным конструкциям, накрыли артиллерией пару недель назад.
Через мост, навстречу нам, ползут машины с белыми тряпками на ручках дверей, с плакатиками на лобовых стеклах «Дети». Или появился новый вариант этих оберегов — «СЕМЬЯ». Половина машин просто искорежена, крыши сплющены, выбитые стекла кое-как заклеены полиэтиленовой пленкой и ее обрывки-лохмотья трепещут на ветру.
Спускаемся в распадок между живописными холмами, на дне маленькой долины стоит грузовик с буквами Z на бортах. Все лобовое стекло в дырках от пуль, но крови на сиденьях нет. Мой товарищ, воюющий с 19 лет, объясняет, что это был пулемет и пулеметчик, из-за перепада высот неправильно установил прицел и взял слишком высоко. Товарищ прав — впереди, на гребне холма, брошенные украинские позиции. «Воины света» не стали воевать в поле, в бетонных бункерах, под защитой «зубьев дракона», прячась занадолбы из свай, которые частой гребенкой расходятся к горизонту. «Воины света» предпочли отступить в город и укрыться за спинами мирных.
НАВСТРЕЧУ ИСХОДУ
Самое страшное в местах с неустоявшейся линией фронта — блуждать почти наугад, рискуя за каждым поворотом или горушкой выскочить на вражеский ПТУР или пулемет. Прикинуться местными не выйдет — вся наша машина в буквах Z, и дело до проверки документов даже не дойдет. Поэтому мы, как проклятые, останавливаемся и спрашиваем, спрашиваем дорогу. Трасса Донецк — Мариуполь, практически автострада с широченным газоном-разделителем, должна, как нам кажется, и привести нас к выезду из города. Останавливаемся у танков, притаившихся в кюветах, их стволы направлены в сторону города. Сам Мариуполь в столбах дыма. Молодой танкист с новеньким гвардейским значком на груди объясняет нам дорогу. По его словам, до стелы на въезде нам доезжать не стоит — там расстреливают и конного, и пешего, причем с обеих сторон.
— Вы дальше кафе не едьте, там наш последний блокпост. Там спросите, как в город попасть.
Доезжаем до кафе. Скорее это гостиничный комплекс. Шикарный, с православным храмом на территории. Но весь мотель размотан артиллерией, никакого блокпоста тут нет в помине, и только собака, сошедшая с ума от обстрелов, вдруг начинает кидаться на нас с невиданной злобой. Мне лично становится очень зябко, мы разворачиваем нашу дряхлую машину практически на месте и быстро уезжаем. Правильно, кстати, делаем. Вовремя.
Делаем еще одну попытку заехать в город по параллельному шоссе.
Мы едем навстречу ИСХОДУ. Да, это исход людей из мегаполиса после страшного, апокалиптического бедствия. Обочины завалены одеждой из брошенных распотрошенных чемоданов. Валяются порванные покрышки. Иногда, редко, встречаются «осохшие» машины без горючего. На перекрестке боец из российской военной полиции подсказывает нам, что основная точка сбора беженцев — в поселке Володарское, возле администрации.
МЫ ЗДЕСЬ ВЛАСТЬ
Первое, что вижу, — черная, непроходимая толпа и уходящая за горизонт цепочка белых КамАЗов МЧС. Люди стоят плотно, нерушимо. Начинаешь вглядываться и различать отдельные детали — детей с игрушками, домашних собак. Бабушка в грязных пушистых пижамных штанах, старики в инвалидных колясках. Двери администрации закрыты — власти сбежали. Есть устойчивый слух, что вот-вот будут вывозить в Ростов черед Донецк. Те, у кого там родня, могут выйти по пути. Здесь никого не нужно просить об интервью, люди сами подходят и начинают рассказывать:
— Связи нет, с родней растерялись, не знаем, кто остался в городе, кто выехал. Дочка с Левобережья, из хрущевок, — не знаю, уцелели ли они? Внучка в Харькове, тоже ничего не известно.
Я нахожу единственный выход для этих людей:
— Говорите, как вас зовут, вечером все будет на сайте «Комсомольской правды»!
Женщина перестает плакать:
— Я Ткаченко Галина Тимофеевна, воспитатель интерната для слабослышащих.
Перевожу камеру на ее соседку:
— Лычкова Галина Анатольевна. Мужа ищу, Лычкова Александра Сергеевича, жду его в Курске…
К нам тут же подходят два немолодых азербайджанца. У одного голень посечена осколками и перевязана шарфом. Мы успокаиваем их, говорим, что с Россией безвизовый режим, их пропустят через границу, есть консульство Азербайджана, не бросит соотечественников. Один из азербайджанцев с надеждой спрашивает:
— А обратно, обратно нас пустят? Я хочу сразу же вернуться, как все закончится!
Тут мы не можем ничего сказать определенного.
К нам подходит Евгений с годовалым Егоркой на руках. В городе остались раненые родители жены, в 17-й больнице лежат, ранены в ноги.
— У дочки пуля попала под колено, осталась пока в ноге, не смогли достать. Егорка, вот, в подвале заболел. Воды не было, куча трупов на улицах. Ваши помогали, отдавали сухпайки свои, потом привозили воду.
Еще одна женщина рассказывает, что отдала ключи от своей квартиры ополченцам:
— Они там жили, там, правда, стекол не было, в подвале теплее было. Ребята-ополченцы нас охраняли, чтобы в подвал никто гранату не забросил. Нас там 250 человек было, все четыре подъезда. А что фашики? А они к нашему дому приедут, постреляют и быстро уедут, и так целую неделю!
Я не отследил момент, когда нас окончательно приняли за представителей властей. Три мужика в форме, с белыми повязками и автоматами. Кто, если не мы?
Меня дергает за рукав девушка. Чумазая. В расцарапанных руках зажата банка с вареньем, крышка в пятнах ржавчины, такое бывает, когда «консервация» — так ее здесь называют — стояла в погребе три — пять лет. Девушка перехватывает мой взгляд:
— Кошка Муся, я ее к себе прижимала, чтобы не страшно было, а она вырывалась, царапалась и все-таки убежала. А это моя последняя еда. Вы не знаете, как на Запорожье уехать, у меня там мама.
Я отдаю ей два протеиновых батончика. Мужику по имени Игорь — половину пачки сигарет. Нас просят, и мы осторожно сажаем бабушку с переломанными ногами в машину. Нам уже начинают выговаривать за плохую организацию очереди.
— Вы не снимайте! Вы порядок скорее наводите здесь! — строго говорит мне женщина в очках в позолоченной оправе. От женщины тянет дымом костров из ДСП, но я догадываюсь — она завуч или чиновница. И я понимаю, что нам нужно ехать дальше, в сам Мариуполь. Людей начали грузить по КамАЗам. Детей с родителями — в автобусы. Через несколько часов они будут в Ростове, в безопасности, а мы едем дальше, туда, где грохочет артиллерия.
«ГРАДЫ» В МАРИУПОЛЕ
На въезде в Мариуполь воплощены в реальности самые жуткие бредни голливудских режиссеров. Воплощены настолько точно, что первая мысль — не их ли это сценарий? Потому что первое, что я вижу, — два потока людей. Одни бегут из города, другие — обратно. Военные разрешили людям вскрыть склады логистического центра. Разрешили, это мягко сказано, «не препятствовали». Смотрю, что тащат люди, и будь проклят, кто их осудит! Люди тащат воду. На себе и в универсамовских телегах. Старик впрягся в деревянный европоддон, нагруженный минералкой, и пытается волочь его по пыльному асфальту. Кто-то перетаскивает баллоны с водой на пятьдесят метров вперед, а потом возвращается за новой партией воды… Никто не несет коробки с кроссовками или плоские телевизоры.
Уже на самом въезде в город, прямо на осевой, стоит белый ВАЗ, морда машины разворочена взрывом мины. Немолодой, судя по седине, мужчина уткнулся лицом в баранку. Лобовое стекло изнутри забрызгано кровью. Рядом с машиной лежит раскинувшись женщина, ее застрелили из автомата. Спросить некого, но я догадываюсь, что эта жуткая сцена из тех времен, когда беженцев не выпускали из города, превратив их в «живой щит».
Напротив остановки «Бульвар Шевченко» у обочины лежит детский труп в чехле от постельного белья. И вокруг, насколько хватает глаз, обугленные, черные многоэтажки и провода, порубленные осколками в лапшу. С визгом останавливается джип, из него выпрыгивает военкор Семен Пегов, мой старый товарищ. Мы не успеваем сказать друг другу и пару слов, как слышим выход пакета «града». Я падаю удачно, головой под двигатель и колесо, Сема утыкается в подошвы моих ботинок. Моя камера снимает, как впереди, в пыль, сыпет мелкими осколочками. Впрочем, нас прикрывает выгоревшая высотка. Реактивные снаряды упали совсем рядом, во дворах, накрыв 17-ю больницу… Зачем? Не знаю. В ту же минуту эту, возможно, последнюю батарею нацистов засекает наша артиллерия и жестко наваливает в ответ.
«ЗАЧЕМ ГОРОД СГУБИЛИ?»
Я сворачиваю во дворы. У каждого подъезда булькают на самодельных печках кастрюльки. Варят картошку на обед на весь подъезд. Веточки, срубленные осколками, сложены в аккуратные поленницы. Златозубый дед, охочий до философствования, отвлекся от заготовки дров, отложил топорик для рубки мяса и обратился к нам:
— А вот скажите, ребятки, а кто во всем этом виноват? Россия или Украина?
Говорю ему, что виноваты те, кто вместо того, чтобы убраться восвояси, устроил бои в городе, спрятавшись за людей. Но дед не унимается:
— Хорошо, а они-то откуда взялись нам на головы? Для чего? Зачем город сгубили?
Но тут у меня есть ответ:
— Мы все виноваты, кто больше, кто меньше, по грехам нашим это испытание.
Мы бредем к нашей машине через истерзанный город. Мой товарищ, ополченец, говорит мне:
— Бабушка рассказала, что ей пожар в квартире потушили солдаты из Нальчика. Нальчик — это где?
— Это Кабардино-Балкария, там горы, там Эльбрус… Привыкай, Влад, у тебя теперь большая страна, по ней всю жизнь можно путешествовать!
Влад смеется, наверное, в первый раз за этот длинный и жуткий день.
Основная располага нашего батальона находилась в поселке Красноармейское, это последний населенный пункт перед Мариуполем, где было электричество и пробивалась сотовая связь. До окраин города примерно 12–15 километров. Именно через наш поселок выезжали первые беженцы, вот только объезд этот был длиной в 119 километров, по одометру машины. Путаная, хитрая дорога через понтонные мосты, поселочки и бескрайние поля, но приводила она точно ко въезду в город, к наполовину сгоревшему комплексу гипермаркетов на Запорожском шоссе.
Около полуночи меня разбудил комбат «Востока»: «Ты дорогу в Мариуполь знаешь? Нужно провести группу товарищей к въезду на Запорожском шоссе». Там, в складских поселках, располагался штаб 58-й армии, штурмовавший Мариуполь. «Группа товарищей» — это 40 джипов L-200 и два бронетранспортера. Соединение спецназа должно было уже утром войти в город, их специально готовили к уличным боям. Я провел эту колонну без единой ошибки. Вспотел, как мышь, потому что просто развернуть ленточку из 42 машин — это целое приключение и много проклятий. Утром начштаба батальона «Аскольд» встретил меня в располаге и вручил нашивку батальона. Я расценил ее как награду.
24 марта 2022 года
МАРИУПОЛЬ СВОИМИ ГЛАЗАМИ: ЖИВЫЕ ЖДУТ МИРА…
Основной накопитель беженцев из Мариуполя — в 20 километрах от города, в селе Володарском. Его «декоммунизировали», поэтому на половине карт и навигаторов это поселок Никольский, что добавляет сумятицы в творящийся вокруг хаос.
Жизнь, если так можно выразиться, в Володарском-Никольском «налаживается». Появились волонтеры, стали составлять списки на эвакуацию. На днях головорезы из нацбата «Азов» пытались выйти из города через аэропорт, контратаку отбили, но полностью зачистить прорывавшихся не удалось…
«ЗВУКОВ БОЮСЬ»
Вика подходит ко мне мягко, неслышно: она в носках — на ледяном асфальте. Возраст определить не могу, может, школу окончила. Сбитые в колтун волосы, грязная кофта. Руки ходят ходуном, она никак не может найти им место. Вещей у девушки нет, в огромных глазах плещется безумие.
— Поговорите со мной, со мной никто не говорит, а я боюсь. Взрывов, людей с оружием боюсь!
Я понимаю, что девушку надо переключить. Достаю горсть леденцов из кармана:
— Давай-ка по конфете, и поговорим. Как тебя зовут?
Девушка убирает конфету в карман кофты, даю еще одну, тоже прячет, мучительно пытается вспомнить, кто она.
— Я Виктория. Дьяченко!
— Вика, где ты жила в Мариуполе?
— В Мариуполе я жила, там тоже бомбежка, я все расскажу.
Вика, «мариупольская мадонна». Зримый образ трагедии города
Но вспомнить адрес Вика не может. Показывает мне ногу. Я видел такое — ударная волна просто отделяет мясо от костей, но тут еще мелкие осколки. Сверху пока зажило, не гноится. Спрашиваю Вику:
— Тебя покормить?
— Чаю хочу, горячего, замерзла.
— Стой здесь!
Вика кивает, показывает руками на ноги: мол, стою. Проталкиваюсь в школьную столовую, беженцев запускают туда по пятнадцать человек. Мне наливают чай, подхватываю с подноса половину яблока. Вика берет чай, не благодарит, яблоко не замечает, сразу начинает пить и тут же забывает о моем существовании. Один из моих товарищей-ополченцев, фельдшер, говорит, что Вику нужно вывозить в больницу, там отключить релаксантами, обработать ногу. Потом лечить психику, долго лечить. Но куда ее вывозить? В Мариуполь, в областную интенсивной терапии?
У меня почему-то была уверенность, что там нам чем-то помогут. Я ошибался. И мы правильно сделали, что оставили Вику в накопителе, вечером она уже была в Ростове…
В ЯДОВИТОМ ТУМАНЕ
Ветра в этот день в Мариуполе не было, поэтому весь город затянуло серой кисеей, таким вонючим гадким туманом, раздирающим легкие. Горят заводы и порт, горит трава в полях… Идем к больнице. Новенький многоэтажный комплекс, фасад ободран осколками, стекол нет. Неделю назад, когда наши окончательно заняли квартал у больницы, украинцы по ней запустили пакет «градов», незалежная так «попрощалась». Слышал это сам, упав в тот момент под машину и засунув голову под двигатель.
Сейчас слева и справа от больницы, совсем рядом, через улицу, идет стрелковый бой, а за фасадом продолжает наваливать артиллерия, так что земля дрожит.
В больничном сквере люди сидят на земле, лежат, толпятся у входа. Автобус с надписью «Нацгвардия» полощет занавесками через выбитые стекла, внутри все в кровище.
К нам бросается пожилая женщина, рыдая, просит:
— Господи, хоть кто бы позвонил дочке, сказал, что я жива. Дочка в Норильске, учительница.
— Есть номер?
— Есть, есть!
Трясущимися руками женщина расстегивает сумку, там все ее имущество. В маленькой кастрюльке, в полиэтиленовом пакете, блокнотик с пол-ладошки. Товарищ набирает номер… связи нет, да и откуда ей взяться? Женщина опять рыдает.
— Как вас зовут? Мы вечером выберемся в место, где есть связь, я сразу же наберу вашу дочь, обещаю!
Я снимаю шапку и крещусь, наверное, это единственная форма обещания, которая здесь действует. Вечером мы позвонили дочке Наташе в Норильск, она уже собиралась выезжать за матерью, чтобы забрать ее в Россию.
ЖИВЫЕ И МЕРТВЫЕ
В холле больницы грязь по колено. Какие-то волонтеры или санитары размазывают ее швабрами, осознавая бессмысленность этого занятия. Из синего бака люди набирают воду, она жуткого темно-коричневого цвета, техническая, но другой воды в городе нет. Стены исписаны посланиями: «Таня, мы уехали. Белосарайка» или «Мы на 1 эт.». Комната «Дети».
Находим главврача больницы Ольгу Петровну Голубченко. От интервью она отказывается, говорит, что в больнице все хорошо, все есть: персонал, медикаменты, еда. В глаза не смотрит и вообще говорит с плохо сдерживаемой злобой. Мы пытаемся объяснить, что у нас есть возможность организовать помощь… В итоге просто разворачиваемся, не прощаясь, и уходим в основной корпус.
Темные бесконечные коридоры, запах гниющей плоти. У кого есть сигареты — курят, потому что о какой-то больничной стерильности говорить нет смысла. При нас прямо в коридоре медсестра чистит загноившуюся рану какой-то женщине, та скрежещет зубами.
Больница трясется от взрывов. Вот заработал миномет «Василек», а вот «Васильку» прилетело в ответ. Вдоль фасада просвистывают пули. Бахнул гранатомет, его поддержала зенитка, жизнь в Мариуполе идет своим чередом. Если это можно назвать жизнью.
НЕБО НИЧЕГО НЕ ОБЕЩАЕТ
На следующем этаже то же самое. Смрадный сумрак, выбитые окна заколочены кусками картона. Сами палаты пусты, окна выбиты, ветер полощет шторы. В коридорах теплее и есть какая-то гарантия, что не залетит пуля или осколок.
Мужчина в инвалидной коляске рассказывает, как его ранило:
— Просто из подъезда вышел, и тут прилетело. В воскресенье, 13-го числа. Я обратно в подъезд, а соседи — три трупа сразу, вышли покурить.
— Вас перевязывают?
— С прошлого четверга не видел никого. Осколок остался, найти его не могут, рентген не работает. Ну ничего, буду теперь на рамках на проходной звенеть, — шутит невесело Михаил.
Удар «Точкой-У» по центру Донецка, самое массовое жертвоприношение горожан с 2015 года, с обстрела остановки на Боссе
— Эвакуацию предлагали?
— Да в чем я поеду, дома хоть одежда есть.
— Квартира целая?
Михаил машет рукой:
— Стекол нет, вся мебель горой лежит. Но жить-то есть где!
На носилках у стенки лежит Саша. Говорит, «ранило, как обычно, — за дровами пошел».
Ищем отделение хирургии и находим… Коридоры перекрыты стенами из мешков с песком. Такие же стены на окнах. Украинская нацгвардия собиралась здесь биться, но передумала?
Разбитый кофейный автомат, разгромленный рентген, вообще все, что можно, переломано, даже столы. Но это не самое страшное. В палатах лежат трупы, аккуратно упакованные в шторы, одеяла или просто внавал, с трубками капельниц, шинами, аппаратами Илизарова… Тихо здесь, конечно, если вычесть артиллерию. Только постукивают жалюзи в выбитых окнах. Молчит толпа людей у входа в больницу, где не лечат, а просто кладут умирать. Люди вслушиваются в идущий бой, пытаясь отделить момент, чтобы сразу залечь. И все чего-то ждут: эвакуации или гуманитарки.
— Я мира жду, — сказала мне усыпанная веснушками девушка Даша, — а вот в эвакуацию с четырехлетним ребенком не поеду!
— Меньше уже обстреливают?