– Когда я рядом с тобой, мне кажется, что все хорошо. При этом, странное дело, внутри будто узел сжимается, но это не страшно. Наверное, прозвучит глупо, но ты словно мой дом. Раньше я ничего подобного не испытывала.

Я опустил взгляд на костяшки пальцев.

– Приятно слышать.

– Но это еще не все. Ты всегда таил в себе опасность. Находился под запретом. С тобой мне было одновременно и спокойно, и безумно страшно, и я до сих пор не пойму, кем же тебя считать – злодеем или добрым волшебником?

Ее слова безбожно путали мои чувства. Слушая их, я словно смотрелся в зеркало.

– А знаешь, что мне показалось приятней всего? – спросила она. – Когда ты прижался ко мне в поезде. Вот это было чудесно.

Во рту у меня все пересохло, мне захотелось поскорее глотнуть холодной воды, чтобы успокоить горло и расчистить путь для слов, которые – я это понимал – обязательно нужно сказать.

– Я скажу тебе, чего я хочу, – продолжала Анна. Ее лицо по-прежнему окутывали тени. – Твоих рук в моих волосах, губ на шее, хочу, чтобы ты нежно занялся со мной любовью, будто и впрямь ко мне неравнодушен, а потом подхватил бы на руки, прижал к стене и жестко отымел, чтобы я почувствовала, какой же ты. – Она отломила щепку кончиками пальцев. – Неужели такой Ник – лишь плод моего воображения?

– Какой? Который хочет трахнуть тебя у стены?

– Не хочет, а может.

Больше терпеть не было сил. Я шагнул к ней, обвил руками ее талию, и она в ответ прильнула ко мне. А в следующий миг наши губы встретились. Дыхание слилось воедино. Натиск ее языка пробудил каждую клеточку моего тела.

Я осыпал поцелуями черноту волос, рассыпавшихся по ее плечам. А потом опустился на край кровати, притянул ее к себе, скользнул рукой под блузку и начал ласкать кожу.

– Подожди, – сказала Анна, обхватив ладонями мое лицо, и я поднял на нее взгляд. – Ты уверен?

Я задумался о том, как полагается поступить на моем месте примерному мужчине, о том, чего от него ждут в такой ситуации. О том, что прикосновения к другой женщине должны бы будить внутри нестерпимый стыд. Вот только Анна не была «другой женщиной». Она была мной, а я – ею, а стыдиться хотелось всего остального в этой жизни.

Я закрыл глаза и кивнул.

Видимо, она расценила мое молчание как неуверенность, потому что сказала следом:

– Нет, – и поцеловала меня в лоб. – Все должно случиться иначе.

Мы ненадолго затихли.

– Ничего, если я у тебя заночую? – спросил я. – По-дружески, если угодно, – или как тебе больше нравится это обозначить.

Анна погладила меня по волосам и приподняла мое лицо, заглянув в глаза.

– По-дружески? – переспросила она с улыбкой. – Так вот мы с тобой кто? Друзья?

* * *

Мы проснулись на рассвете от звона церковных колоколов. Солнце слепящими лучами лилось на постель, согревая одеяло, окутавшее наши полуобнаженные тела. Лежали мы врозь, но наши ступни соприкасались.

Я повернулся на бок, чтобы лучше ее видеть. На моей памяти впервые ее лицо было таким открытым.

– Во сне ты похож на маленького мальчика.

– Так ты за мной наблюдала?

Она легонько толкнула мою ногу своей.

– Я часто думала, каково это – спать с тобой в одной постели.

– Откровенно говоря, ты давно это знаешь.

Анна улыбнулась:

– Есть вещи, которые забываются. Никогда не знаешь, что останется в памяти, а что нет. К тому же это моя постель, не забывай. Тебе она в новинку.

Я потянулся к ней и нежно коснулся пальца, где раньше было кольцо.

– А с этим что случилось?

Она высвободила руку и скользнула под одеяло, подальше от моих глаз. Я последовал ее примеру. Ткань коснулась моего уха. В том тесном пространстве, которое мы с ней обустроили, царили и свет, и мрак – и спрятаться тут было негде.

Анна повернулась ко мне и подоткнула ладони под щеку.

– Люди меняются, – проговорила она, немного помолчав.

– Бывает и так.

– А по-моему, так всегда. Порой эти перемены случаются против нашей воли. Мы-то хотим, чтобы люди оставались точно такими же, как и раньше, такими, какими мы их знаем, потому что нам кажется, что они именно таковы, какими нам видятся. Вот только человека нельзя узнать до конца.

– Согласен.

Она опустила глаза.

– Если я ношу кольцо, это еще не значит, что я и мое тело в чьей-то собственности. Это скорее символ взаимопонимания. Но принадлежим мы себе, и только себе.

Тепло солнца пробивалось сквозь одеяло. Оказаться рядом с Анной в столь тесном пространстве было и счастьем, и нестерпимой мукой.

– По-моему, люди по-разному воспринимают смысл кольца. И прежде чем надевать его на палец, лучше прийти к компромиссу.

Анна подняла руку и коснулась моего безымянного пальца:

– А твое тогда где?

– Про моих тараканов ты знаешь. Больная тема.

– И все-таки это что-то да значит, – продолжила она и, перевернувшись на живот, приподнялась на локтях. – Встать перед всеми и заявить: «Вот он, мой человек. Я его выбираю». Здесь нужна смелость.

– Соглашусь.

Она опустила голову на подушку и посмотрела на меня.

– Человек в девятнадцать и в тридцать пять – это, по сути, два разных человека.

– Уж не из-за него ли ты «отбилась от стада»? – спросил я, стараясь не обращать внимания на знакомый зуд в горле, на мою порочную тягу.

Анна едва заметно покачала головой:

– Но это было ожидаемо. Религия предписывает женщине следовать строгому сценарию. За все отвечает супруг. Он – хозяин твоему телу, он принимает решения, а если жена не повинуется, то это ударяет по нему же. – Она прикусила губу. – К тому же он очень переживал из-за того, что о нем подумают другие.

– С трудом могу представить, чтобы ты придерживалась сценария, а уж тем более такого.

Улыбка на ее губах поблекла.

– Когда мы только познакомились, он был очень даже мил. Мы быстро нашли общий язык, и я подумала: «Вот он, человек, который будет меня любить и позволит мне быть собой». Но чтобы противостоять общепринятым догмам, нужна железная воля, а такое у нас не в чести. Мы взялись играть роли, навязанные нам со стороны, но я почти сразу поняла, что не смогу стать такой, какой нужно. И все же я пыталась. Я думала, рождение ребенка поможет, думала, мне станет проще играть свою роль. Но все только усложнилось.

– В каком смысле?

– Отныне я отвечала не только за себя одну. Я привела в мир нового человека и полюбила его куда сильнее, чем какого-то там духа в небе. Но считается, что, даже став матерью, ты должна любить Бога больше, чем собственное дитя. Мне это оказалось не под силу. Я никак не могла принять идею Бога, который требует от меня такого, и мысль об этом не давала мне покоя. А еще мне не хотелось подавать плохой пример Джо… Не хочу, чтобы мой сын рос с убеждением, что он вправе навязывать супруге, кем быть. Его отец не был жестоким, но до того усердно старался превратиться в того, кем, как ему казалось, он должен быть, что я перестала его узнавать. Да и себя саму тоже.

– Ты правильно поступила по отношению к Джо, – сказал я, взяв ее за руку.

– Тебе, наверное, странно думать о том, что у меня есть сын, да? – Она заглянула мне в глаза.

– Это та часть тебя, о которой я ничего не знаю, – ответил я и крепче сжал ее руку. – А хотел бы.

– Я больше не хочу носить маску, Ник. Притворяться той, кем я вовсе не являюсь. И я никогда не буду с человеком, который станет такое требовать. Какая же это любовь.

Желание во мне распалилось с удвоенной силой, и в тот миг я только и думал о том, чтобы дать себе волю и поцеловать Анну. А она, будто прочитав мои мысли, сбросила одеяло, обнажив ноги, и сказала:

– Иди-ка в сад покури, а я наконец приготовлю нам кофе.

Дворик был маленький, мощеный, со всех сторон окруженный ветшающими кирпичными стенами соседних домов. У боковой калитки стоял красный детский велосипед, а по углам зеленели какие-то экзотические деревья. Мне представилось, как Анна будет сидеть во дворе с книжкой теплыми весенними вечерами в свете электрических гирлянд, висящих на стенах. Когда-то, судя по всему, местечко это выглядело довольно мрачным, но она его преобразила. По соседству с домом возвышалось какое-то раскидистое японское дерево с огненно-красными листьями, формой напоминавшими кленовые. Точно такая же ветка стояла у Анны в комнате – я ее узнал.

Я опустился на садовый стул, прислонился спиной к стене и с наслаждением сделал первую затяжку.

– Вот он, раб страстей, – сказала Анна, появившаяся на пороге. Она скрестила руки на груди, а блузка слегка сползла набок, обнажив плечо.

Я выдохнул.

– Но ведь так можно сказать о каждом.

Она подняла взгляд на небо, где уже вовсю сияло солнце, и зажмурилась.

– Невероятно! А ведь на календаре еще только февраль!

Я смотрел, как она наслаждается теплом. Глобальное потепление – сомнительный повод для радости, но зима и впрямь выдалась суровой и долгой.

Анна потянулась и зевнула.

– Молоко, сахар?

– Разве я и так недостаточно сладкий?

Анна улыбнулась – никогда раньше не видел у нее этой робкой улыбки – и исчезла за дверью.

* * *

В белой фарфоровой чашке с синими узорами закружил кофейный водоворот.

– У моей мамы был такой же фарфор, – проговорил я, и в памяти тотчас проступили его осколки на полу.

– И у моей, – с улыбкой сказала Анна. – Он называется «Голубая ива». В благотворительной лавке его была целая коробка. Тарелки, чашки, блюдца – все за десятку. Интересно, когда мне понадобится соусник?

– Когда будешь устраивать у себя званые обеды, – ответил я.

Анна скорчила гримаску.

– Я могу разве что тосты приготовить, – сказала она и сделала глоток кофе. – Пожалуй, пора это исправить. Я словно вернулась в детство и теперь открываю все для себя заново.

Я опустил взгляд в чашку. В черной жидкости плавала крошечная мошка.

– Страшно, должно быть, все начинать с чистого листа. Да еще в одиночку.

– А иначе ведь не бывает. – Она опустила чашку. – Я устала от того, что кто-то вечно хочет урвать кусочек меня. Я не могу без конца исполнять чужие прихоти. Это не жизнь, а мучение. Ты не согласен?

Я кивнул, не слишком вдумываясь в вопрос. Порой со мной такое бывает: я реагирую так, как, по моим ощущениям, хотелось бы собеседнику. В глубине души мне кажется, что это умение угодить ближнему – одно из моих достоинств, но мне самому оно мало чем помогает.

– С годами я все чаще чувствую себя островом, – продолжила Анна. – Мы рождаемся одинокими и умираем тоже. А я почти всю жизнь пытаюсь подстраиваться подо что-то или под кого-то, как будто можно сбежать от реальности. Но мы ведь всегда одни.

– Не слишком-то утешительная мысль.

– Утешительная или нет – абсолютно не важно. Нельзя верить во что-то лишь потому, что тебе нравится думать, будто так и есть.

– А как же тогда сближаться с людьми? Как тогда объяснить, что мы порой чувствуем связь с другими?

Анна отпила кофе, словно раздумывая над ответом.

– Возможно, у всех нас есть общие корни. Пускай на поверхности воды остров и одинок, но под ее толщей, вдалеке от чужих глаз, он связан с ядром земли.

– Это начинает напоминать философскую дискуссию.

– Уже не выдерживаешь? – с улыбкой спросила она.

– Никогда бы не подумал, что ты станешь жить в таком доме, – заметил я, кивнув на тюдоровские стены, отбрасывавшие на нас тень.

– Я и сама от себя такого не ожидала, – подняв взгляд, призналась она. – Но тут дешевая аренда и есть все, что мне нужно. А какой дом мне бы больше подошел, по-твоему?

Я потер щетину на щеках, раздумывая над ее вопросом:

– Цыганская кибитка, наверное.

Анна расхохоталась:

– Но это же вовсе не дом!

– Нет. Справедливое замечание.

– Дом многое говорит о человеке. О том, кем он себя считает или кем хочет стать.

Я поднял взгляд на окно ее спальни:

– И что же эти крохотные окошки и комнатки говорят о тебе?

– Я обожаю большие окна и свет, но в них без конца заглядывали бы зеваки. А тут можно спрятаться. – Она засучила рукава. – Эдакий плацдарм на пути к будущему.

Я кивнул – на этот раз совершенно искренне.

Анна вытянула руку и почти коснулась меня.

– Мне бы хотелось кое-что сделать, но для этого придется попросить тебя закурить, так что соглашайся.

Я выловил мошку из чашки и допил кофе.

– Звучит опасно.

– Можно тебя нарисовать?

– …как одну из своих француженок?[17]

Анна громко рассмеялась, и уши у меня запылали. Неплохо пошутил, мелькнуло в голове.

– Боже мой, – сказала она и прикрыла рот ладонью. – «Титаник» – это просто бесподобная метафора наших отношений.

– А я-то думал, нам больше подходит БДСМ.

В ее глазах запылал огонек, будто она в чем-то меня уличила.

– Наконец-то он признался, что любит игры.

– Думаю, все уже поняли, кто в этих отношениях был бы сверху.

Она забрала у меня из рук чашку.

– Следи за языком. Решено: я тебя рисую, и отказы не принимаются.

Я вытянул руки, точно ожидал, что меня вот-вот закуют в наручники, и она легонько меня ударила.

– Может, мне одеться? – спросил я, окинув взглядом свою футболку и боксеры.

Анна покачала головой:

– Нужна только сигарета, остальное меня устраивает.

* * *

Я дождался, пока она поставит мольберт и найдет нужные краски. Она надела джинсы и халат темно-синего цвета, напомнивший мне те, которые мы надевали в лаборатории на занятиях по химии, когда смешивали порошки и устраивали взрывы. Волосы Анна собрала в пучок на затылке, будто специально для того, чтобы ни на что не отвлекаться. У меня под носом выступил пот.

– Я сейчас вернусь, – пообещал я, но она не расслышала – слишком была занята поиском нужного света.

Я вгляделся в свое отражение в зеркале, висящем в туалете, пытаясь представить, что же увидит Анна, когда начнет рисовать, когда все ее внимание замкнется на мне. Внутри разлилось неприятное, тягучее чувство – такие вот бабочки порхают внутри у актеров перед самой премьерой.

Надо было отказаться.

Я вышел из туалета и взглянул на незаправленную постель, на которой мы спали. В детстве меня завораживала мысль о том, что каждую ночь все люди в мире идут в особую комнату у себя в доме, надевают особую одежду и принимают горизонтальное положение. Этот самый нырок в неизвестность необходим, как дыхание. Без него существовать невозможно. А когда мы не спим, в пространстве между одеялом и простыней берут начало новые жизни, зарождается будущее. Постель – это портал в иное измерение. Мы понимаем это уже в детстве, когда представляем себе, будто родительская кровать – это лодка, плывущая к далеким берегам.

На белых подушках темнели складки, оставленные сонной тяжестью наших голов, и я вдруг подумал: доведется ли мне снова увидеть эту постель?

Я спустился вниз – Анна стояла на пороге, и яркий солнечный свет очерчивал ее силуэт. Лица видно не было, но я знал, что она улыбается.

– Готов? – спросила она. На мольберте уже стоял чистый холст.

– Куда мне встать? – спросил я. Одежда на ней напомнила мне о том, что на мне самом ее почти что и нет, и я сцепил руки перед собой.

Анна постучала ладонью по распахнутой двери.

– Вот сюда. Можно будет прислонить спину, чтобы она не сильно затекла. Ах да, и футболку сними. Ты же не против?

– А у меня есть выбор?

– Всегда.

Я стянул футболку и бросил ее на стул.

– Поставь меня куда нужно.

Она подвела меня к двери и мягко прижала к ее деревянной поверхности. Когда она окидывала меня внимательным взглядом, сосредоточенно сдвинув брови, между ними проступила знакомая галочка.

– Подай сигареты.

– Только пока не закуривай, – попросила она, кинув мне пачку. – Мне немножко осталось.

– А надолго это все? – спросил я. Утреннее солнце уже начинало печь голову.

– А ты куда-то торопишься? – спросила она, стряхнув что-то с моей руки. – Все лучшее делается не спеша.

Я прочистил горло и потер лоб.

– Скажи это солнцу, пока оно не сварило меня, как рака.

– Ладно-ладно, – сказала Анна и поспешила к мольберту. – Приступим.

Она нажала кнопку на колонке, и заиграла музыка. Классическая – струнный оркестр, страстное скрипичное соло.

Я встряхнул пачку сигарет и вытащил одну зубами, а потом прикурил, спрятав ее в ладонях. Поймав на себе взгляд Анны, я посмотрел на нее.

– Боже, красота какая. Мне нравится, – сказала она.

– Как я достаю сигарету?

– Как ты двигаешься, – уточнила она, затачивая карандаш. – Ты это делаешь каждый день и сам не замечаешь. А для меня это все в новинку.

Я затянулся.

– Надо бы бросить.

– Золотые слова.

– Но тогда ты перестанешь считать меня красавчиком, – уточнил я.

– Ой, вот только наглеть не надо, а!

– Пока не попробуешь сигарету, никогда не поймешь, в чем ее прелесть.

– Само собой, я пробовала, – отозвалась Анна, чиркнув спичкой, и подпалила кончик ароматической палочки. – В твоей постели, помнишь? Я еще долго потом прокашляться не могла, а у сына, кстати сказать, страшная астма. Именно поэтому я выгнала тебя в сад. – Она сделала глубокий вдох и подняла руку. – Ладно, тихо. Мне надо сосредоточиться.

* * *

Она работала над эскизом около получаса. Ход времени я отмерял по солнечному жару, льющемуся на меня, – сперва на лоб, а потом все ниже и ниже, пока не спустился на грудь. Я курил одну за другой, стараясь выдыхать не в сторону дома.

Изредка Анна что-то еле слышно шептала, но в основном работала молча. Временами я поворачивался к ней и наблюдал, как она бросает яростные взгляды на холст и иногда поднимает глаза на меня. В голову даже закралась мысль, что ее пристальные взгляды вполне могли изменить меня до неузнаваемости.

– Мне вообще-то в понедельник на работу, – заметил я, сунув руку в карман за сигаретами и вытащив очередную зубами, как и в прошлый раз. – Скажи, мы управимся?

Анна не сводила глаз с холста.

Арнальд Индридасон

– Заткнись!

Закончив с эскизом, она заткнула карандаш за ухо и достала палитру из-под лестницы. Потом встала у столика, окинула взглядом тюбики и баночки с краской, выставленные на нем, и по очереди выдавила выбранные цвета на палитру.

Пересыхающее озеро

– А сколько стоит один тюбик? – спросил я, кивнув на столик.

– Скажем так: я очень внимательно выбираю, что рисовать.

Спи, я люблю тебя. (Из народной песни)
– Может, я тебе заплачу? Разве не так обычно поступают?

– Ну да, проституция недаром древнейшая из профессий.

1

Я смущенно хохотнул:

Она долго стояла не двигаясь и смотрела на кости так, будто они никоим образом не должны были находиться в этом месте. Равно как и она сама.

– Нет же, я просто хотел стать меценатом. Твоим. Как Медичи.

Она удивленно посмотрела на меня:

Сначала она подумала, может, это еще одна овца, свалившаяся в воду. Но, подойдя ближе, увидела на дне озера наполовину закопанный череп и очертания человеческого скелета. Из песка торчали ребра, и дальше проступал контур тазобедренной кости. Скелет лежал на левом боку, так что были видны правая половина черепа, пустая глазница и три зуба в верхней челюсти. В одном из зубов — большая серебряная пломба. Черепная коробка оказалась пробитой, и женщине тут же подумалось, что, возможно, это от удара молотка. Она присела и уставилась на череп. Потом, поборов сомнения, сунула палец в отверстие. Череп был заполнен песком.

Она не знала, почему подумала о молотке. Сама мысль о том, что кого-то могли стукнуть им по голове, показалась ей ужасающей. Огромная дыра, может быть, даже больше, чем от молотка. Величиной со спичечный коробок. Женщина решила больше не дотрагиваться до скелета, достала мобильный телефон и набрала трехзначный номер.

– А я и не знала, что ты знаток истории искусств, Николас Мендоса.

Что нужно сказать? В каком-то смысле все это совершенно нереально. Покрытый песком скелет, лежащий так далеко от берега, на дне озера. Да и сама она не в лучшей форме. Раз ей мерещатся молотки и спичечные коробки. Она никак не могла сконцентрироваться. Мысли разбегались, и женщина с большим трудом пыталась их собрать.

Я покраснел и переменил положение, надеясь этим отвлечь ее внимание.

Наверное, это из-за того, что она еще не совсем протрезвела. Собиралась ведь провести сегодняшний день дома, но потом передумала и пошла к озеру. Убедила саму себя в том, что ей необходимо снять контрольные измерения. Она занималась научными исследованиями, всегда любила свою работу и была уверена, что в этом деле необходимо внимательно следить за показаниями. Но накануне напилась по-свински, и теперь мысли ее путались. Вчера проходил ежегодный праздник энергетической компании, и, как это иногда случалось, она сильно перебрала.

– Я, знаешь ли, человек многосторонний.

Она вспомнила о мужчине, который сейчас спал в ее кровати. Это из-за него ей пришлось отправиться на озеро. Не хотелось проснуться в собственном доме рядом с малознакомым человеком, и она рассчитывала на то, что, когда она вернется, его уже не будет. Этот тип увязался за ней после праздника, хотя и показался ей не слишком-то привлекательным. Впрочем, как и все другие мужчины, с которыми она знакомилась после развода. Этот же просто не мог говорить ни о чем другом, кроме своей коллекции дисков, и продолжал донимать ее даже после того, как она дала ему понять, что ее это не интересует. Так что она провела ночь на диване в гостиной, а проснувшись, увидела, что тип разлегся на ее кровати и теперь спал с открытым ртом, одетый в смехотворно узенькие трусы и черные носки.

– О, уж это я заметила. – Анна взяла мастихин и стала смешивать цвета.

— «Горячая линия», — ответил голос в телефоне.

– Но справедливости ради стоит, пожалуй, признаться, что я смотрел трехминутное видео о живописи эпохи Возрождения. И это единственное, что я запомнил.

— Здравствуйте, я хочу сообщить об обнаружении скелета, — произнесла она. — С дыркой в черепе.

Она снова вернулась к холсту.

И поморщилась: полная дура! Ну кто так говорит? С дыркой в черепе. Она вспомнила выражение «дырка от десяти эйриров».[1] Или так говорят про двухкроновую монету?

– Что ж, в следующий раз тебе это очень пригодится на званом обеде – или когда ты захочешь подцепить дамочку. Мы падки на такую ерунду.

— Представьтесь, пожалуйста, — попросил бесстрастный голос «Горячей линии».

Я рассмеялся. Анна начала наносить краску, ритмично царапая по холсту мастихином.

Она собрала разбегающиеся мысли и назвала свое имя.

– Ты – первый мужчина, которого я рисую, – через минуту призналась она, не отводя глаз от работы. – Не считая двух престарелых натурщиков в художественной школе, конечно. Но ты первый, кого я знаю.

— Где вы его обнаружили?

— В озере Клейварватн.[2] С северной стороны.

Мимо меня пробежал муравей – черная точка на садовой плитке. Я наблюдал, как он бежит сперва в одну сторону, потом в другую, добирается до края плиты, замирает в нерешительности, а затем ускользает в темную щель между плитами.

— Зацепили его сетями?

– А почему я? – спросил я.

Анна отступила на шаг от мольберта, склонила голову набок, посмотрела на свой рисунок, на меня, а потом вновь на холст.

— Нет. Он лежал на дне озера.

– А почему мы с тобой вот уже двадцать лет живем вот так?

— Вы совершали погружение?

– Как?

— Нет. Он проступает со дна. Реберные кости и череп.

— Так скелет на дне?

— Да.

– Не пытаясь друг за друга ухватиться.

— Как же вы его обнаружили?

Я зажмурился от яркого солнца.

— Я сейчас стою и смотрю на него.

– Мы с тобой существуем вне граней и условностей.

— Вы вытащили его на берег?

– Я недавно перечитывала свой старый дневник, – сказала Анна, взяв кисть. – Я давно их веду – исписываю время от времени несколько страниц заметками о моей жизни и о том, что происходит. О том, что не хочется забывать.

— Нет, я не трогала его, — невольно солгала она.

– Надеюсь, уж я-то там часто упоминаюсь, – заметил я, не открывая глаз.

Когда через мгновение я все-таки их открыл, то поймал на себе взгляд Анны.

В трубке замолчали.

– Ты там вообще не упоминаешься, – сказала она.

– Какая прелесть, – отозвался я и пригладил волоски на предплечье.

— Что за чушь! — наконец раздраженно произнес голос. — Это шутка? Вы знаете, чего вам может стоить подобный юмор?!

– По-твоему, это значит, что мне все равно? – с улыбкой спросила она. – Ты был слишком важен, чтобы о тебе писать.

— Это не шутка. Я сейчас стою и смотрю на него.

Я нащупал ногой темную щель между плитами, где скрылся муравей, и ткнул в нее пальцем. Наткнулся на что-то твердое и острое, и, когда оно вонзилось в кожу, по ноге растеклась сладостная боль.

— Каким же образом? Вы можете ходить по воде?!

– И про кого же тогда узнают из твоих дневников потомки?

— Вода ушла, — сказала она. — Воды больше нет. Только дно озера. В том месте, где лежит скелет.

Анна вскинула бровь, орудуя кистью.

– Про одного парня, о котором я думала: «вот он, тот самый», и про того, кто, как я с самого начала знала, никогда «тем самым» не станет. Каждая девушка на своем пути встречает таких.

— О чем вы говорите? Как это вода ушла?

– Тебе разбили сердце?

– Я разве тебе об этом рассказывала?

— Не полностью, но там, где я стою, воды больше нет. Я гидролог, работаю в энергетической компании. Я как раз занималась измерением уровня воды, когда обнаружила скелет. С дыркой в черепе. Но большая часть засыпана песком. Сначала я подумала, что это овца.

– Лиза рассказывала.

Кисточка застыла в воздухе, а на лице у Анны проступило смятение.

— Овца?

– Погоди, то есть как?

– Лиза. Из кинотеатра, помнишь? Однажды в клубе она мне все рассказала. Такую нотацию мне прочла, сказала, чтобы я не смел тебя ранить. Я еще подумал: какая хорошая подруга.

— На днях мы нашли овцу, утонувшую в озере давным-давно. Тогда вода стояла выше.

Анна задержала взгляд на холсте, глаза ее едва заметно заблестели.

В трубке опять замолчали.

– Да, она была славная, – тихо сказала она. – Но после моей свадьбы наше общение сошло на нет. Я сама виновата. Но да, без разбитого сердца не обошлось, и это сердце было моим. Зато потом я стала осторожнее. Осмотрительнее.

– Первая любовь – странная штука, вот уж действительно.

— Ждите там, — попросил голос в замешательстве. — Я вышлю машину.

– Правда? Но сейчас я благодарна за этот опыт. Некоторые вот всю жизнь проживают, ничего не чувствуя.

Я смотрел, как извивается в воздухе сигаретный дым.

Какое-то время женщина спокойно стояла возле скелета, но потом пошла к воде, чтобы измерить расстояние. Когда она делала замеры в этом же месте две недели назад, костей точно не было видно. Она бы их заметила. Тогда уровень воды опустился только на метр.

– Я уже начинаю сомневаться, что всем и впрямь так уж нужен счастливый финал. Большинству невдомек, что с ним делать. Как по мне, мы скорее жаждем конца.

В энергетической компании ломали голову над этой загадкой с тех пор, как ученые обратили внимание на то, что уровень озера Клейварватн стремительно падает. Компания вела постоянные наблюдения за высотой воды с 1964 года, и одной из задач гидрологов было отслеживать результаты измерений. Летом 2000 года показалось, что аппарат сломался. Невероятное количество воды исчезало ежедневно, вдвое больше прежнего.

– Нет, людям конец ни к чему, – возразила Анна, вновь углубившись в работу. – А иначе зачем они смотрят по десять сезонов одного и того же сериала? Нас манит знакомое. Мы жаждем испытывать те же чувства снова и снова.

Женщина снова подошла к скелету. Ужасно хотелось рассмотреть его получше, выкопать, расчистить песок, но вряд ли полицейских это обрадует. Кто бы это мог быть — мужчина или женщина? В памяти всплыло, как когда-то она читала в каком-то детективе, что практически нет никакого различия между мужским и женским скелетами — только тазобедренные кости не одинаковы. Она также вспомнила, как кто-то ей сказал, что не стоит придавать значение тому, что написано в детективных романах. Но сейчас тазобедренных костей не было видно, они были засыпаны песком, и она подумала, что все равно не увидела бы различия.

– Но есть ведь еще и боль, – покачав головой, возразил я. – Жизнь без боли невозможно представить. Но избавление от нее дорогого стоит.

Похмелье давало о себе знать, и она опустилась на песок около скелета. Было воскресное утро, и лишь одинокая машина объезжала озеро. Женщина представила себе, что, должно быть, какое-то семейство едет на воскресную прогулку в залив Дис или южнее, в Тюленью бухту. Это был красивый и популярный маршрут, через поля из вулканической лавы и впадины, мимо озер, со спуском к морю. Она принялась размышлять о семействах, путешествующих в своих автомобилях. Муж бросил ее, когда выяснилось, что у них не может быть детей. Вскоре он снова женился, и теперь у него двое замечательных малышей. Нашел свое счастье.

Ей же удалось подцепить только того самого типа, с которым она была едва знакома и который сейчас лежал в ее постели в носках. С каждым годом все труднее и труднее найти подходящего мужчину. Большинство разведенные, как и она сама, или, того хуже, никогда не имевшие серьезных отношений с женщинами.

Она перестала рисовать и посмотрела на меня. Краем глаза я заметил ее нерешительность, заметил, что она тщательно подбирает слова. Я напряженно считал секунды.

Она взглянула с сочувствием на полузасыпанные песком кости. Хотелось плакать.

– Мне это в голову никогда не приходило.

Примерно через час из Портового фьорда приехала полицейская машина. Неспешно и лениво автомобиль приближался к озеру. Май был в самом разгаре, и солнце стояло высоко в небе, отражаясь в водной глади. Сидя на песке, женщина следила за подъезжающей машиной и помахала ей, когда та доехала до берега и остановилась. Из автомобиля вышли двое полицейских, посмотрели в ее сторону и подошли.

Следующий час прошел в молчании. Анна трудилась у холста – наносила мазки, орудовала скребком, смотрела на меня, – а я надел ее бейсболку, чтобы укрыться от палящего солнца. Темно-синяя, с логотипом «Нью-Йорк Янкиз», вышитым спереди, она сразу напомнила мне о Сэле.

Они долго стояли над скелетом, ничего не говоря, пока наконец один не ткнул ногой в реберную кость.

Наконец Анна опустила палитру и кисть.

— Как думаешь, он был рыбаком? — спросил полицейский своего коллегу.

– Расслабься.

— В смысле приплыл сюда на лодке? — отозвался его товарищ.

– Закончила? – спросил я, потянувшись.

— Нет, дошлепал по воде.