— Куда мы едем?

— В Фоджу, — ответил Данко.

— Но ведь туда три часа езды.

— Приблизительно, — не меняя интонации, ответил Данко. — Можешь немного поспать.

Но мне совсем не хотелось спать. Я засыпала Данко вопросами, и в конце концов он объяснил, в чем заключается их акция. Он говорил очень тихо, заставляя меня вслушиваться, и не помогал себе руками; более того, все его тело словно бы обмякло, как будто вся энергия ушла в мозг. В Сан-Северо, рассказал он, есть живодерня, куда свозят на убой лошадей со всей Европы. Они проводят в пути тысячи километров, без воды и без еды. А потом их умерщвляют зверскими способами.

— Их сначала расстреливают, а потом четвертуют, — пояснил он. — Смерть как будто быстрая, но дело в том, что все это происходит на глазах у других жертв, которые ждут своей очереди; они начинают волноваться, и их избивают дубинками. Мы едем туда, Тереза. В этот ад.

— А что мы будем делать, когда приедем?

Данко улыбнулся мне в зеркало заднего вида:

— Освободим их.

Когда мы добрались до бойни, была глубокая ночь. Мы оставили машину под деревьями, где ее трудно было разглядеть, потом долго шли по краю поля. Сквозь облака просачивалось немного лунного света, этого было достаточно, чтобы не споткнуться.

— А если нас заметят? — вполголоса спросила я у Берна.

— Такого еще ни разу не было.

— А вдруг?

— Этого не будет, Тереза.

Вдали виднелось какое-то большое здание, похожее на ангар; перед ним была площадка, которую освещал прожектор.

— Это там их четвертуют, — произнес Данко.

Вдруг Берн положил мне руку на шею.

— Ты дрожишь, Тереза, — сказал он.

Взломать замок на воротах оказалось нетрудно. Томмазо сумел открыть створку так, чтобы она не скрипнула. Мы продвигались вдоль стены, почти вплотную к ней. Сквозь тонкую ткань легинсов меня пробирала ночная сырость. На миг я увидела себя со стороны удивленными глазами человека, знавшего меня в Турине. Какого черта я здесь делаю? Но этот миг замешательства сменился безудержным ликованием.

Нам с Джулианой поручили следить за хозяйским домом. Во всех окнах было темно. Мы слышали, как остальные за нашей спиной достают кусачки и ругаются, потому что сорвать замок на воротах конюшни оказалось труднее, чем на въездных воротах.

— Так вы с Берном были вместе? — спросила Джулиана своим обычным жестким тоном.

— Да, — ответила я, хоть и не была уверена, что это правда.

— И как давно вы не виделись?

— Давно, — сказала я, смущаясь все больше и больше. — Примерно лет шесть.

— Точно.

Раздался металлический щелчок, затем звяканье цепи, упавшей на асфальт. Мы с Джулианой обернулись на звук, дверь открылась — и в это самое мгновение завыла сигнализация.

В хозяйском доме тут же зажглись окна — одно, другое, третье. Берн и остальные исчезли за углом конюшни.

— Скорее, черт! — завизжала Джулиана, таща меня за руку.

Я очутилась внутри. Данко и Берн, Томмазо и Коринна открывали двери денников, кричали лошадям: «Бегите!» — и хлопали их по бокам. Я, словно проснувшись, стала делать то же самое, но лошади не двигались с места, только били копытами, напуганные воем сирены.

— Идут! — крикнул кто-то из наших.

И тут Томмазо кое-что предпринял.

— Я ущипнул одну лошадь кусачками, — рассказывал он потом в машине, когда мы возвращались домой, не следя за дорогой, пьяные от адреналина, говоря все одновременно. Лошадь, которую ущипнул Томмазо, галопом поскакала к выходу, и секунду спустя начался хаос. Остальные лошади, налетая друг на друга на скаку, понеслись за ней. Я распласталась вокруг одной из колонн, чтобы меня не раздавили, затем рядом со мной вдруг оказался Берн, вынырнувший из этой движущейся массы грив, копыт и хвостов.

Мы бросились к выходу за последними лошадьми. На площадке перед конюшней собрались несколько мужчин, но они не знали, кого останавливать — лошадей или нас. Это давало нам преимущество. И мы побежали наискосок, через поле. Я разглядела Данко, он бежал чуть впереди остальных; и Коринну.

Потом послышались выстрелы. Лошади в панике понеслись еще быстрее, но большинство двигались по кругу, по площадке перед конюшней, мы не успели вывести их за ограду. Только немногие из них поняли, куда надо бежать. Когда мы, запыхавшись, остановились посреди поля, то увидели с полдесятка лошадей. За нами, видимо, решили не гнаться: я видела, как один из мужчин запирал ограду, а другой пытался догнать лошадей. Несколько секунд мы наслаждались этим зрелищем обретенной свободы.

— Мы это сделали, черт побери! — произнес Томмазо. Никогда я не видела его таким.

На обратном пути, когда энтузиазм стал выдыхаться, некоторые закрыли глаза и уронили вспотевшие головы на плечо рядом сидящего; я положила свою на плечо Берна, а он с тех пор не шевельнул ни одним мускулом, чтобы не разбудить меня. Мне снились вырвавшиеся на волю лошади, их было гораздо больше пяти, целый табун, они неслись по пустоши, вздымая вихрь пыли, так что казалось, будто они колышутся в воздухе. Все лошади были черные, и я не просто смотрела на них, я даже была не одной из них, а чем-то большим, ими всеми сразу.

Утром меня разбудила рука, гладившая меня по лицу. В воздухе все еще ощущалось возбуждение прошлой ночи. Я смутно помнила, как мы сидели на кухне и пили вино, как сначала ушли вдвоем Данко и Джулиана, затем Томмазо с Коринной (или наоборот?); в общем, мы с Берном остались наедине и, еще не оправившись от недавних волнений, понеслись наверх по лестнице в его комнату, в его ледяную постель. Но я точно помню, что было потом, что он делал со мной, а я с ним; одержимость, напавшую на меня; неистовство, овладевшее каждым мускулом моего тела, настолько сильное, что оно отовсюду откликалось болью; затем — внезапное просветление, когда мы, голые и замерзшие, вели долгую, нескончаемую беседу. Наконец Берн захотел меня снова, но на этот раз все происходило спокойно, даже с какой-то методичностью. Он повторил все то, что когда-то делал в зарослях; поразительно, как наши тела до сих пор ничего не забыли.

Сейчас он приглаживал мне волосы на лбу, словно хотел воссоздать картину последнего лета, которое мы с ним провели вместе. Я задумалась: была ли у меня тогда челка, или уже нет?

— Все уже внизу, — сказал он.

Я с трудом могла говорить. И у меня во рту был странный вкус, который, возможно, ощущал и он.

— Который час?

— Семь. Здесь в это время только светает. — Он заложил прядь моих волос за ухо, как будто только сейчас понял, чего добивался. — Извини, вода для мытья у нас холодная. Но если хочешь, я могу согреть тебе воду в кастрюле.

От нашего дыхания в воздухе образовывался пар. Я разглядывала его лицо, его покрасневший от холода нос. Мучительно было видеть его так близко.

— У тебя есть ребенок, Берн?

Он едва заметно подался назад. Отвел взгляд на секунду, потом опять взглянул на меня.

— Нет, У меня нет ребенка.

— А та девушка?

У меня перехватило дыхание, и я не смогла произнести имя.

— Нет никакой девушки, Тереза.

Я поверила ему. Каждая клеточка моего тела хотела верить ему. Больше мы никогда об этом не говорили.

Берн выскочил из-под одеяла и, как был голый, встал перед окном, спиной ко мне. Он все еще был болезненно худым.

— Мне пора, — сказала я.

— Чего ты тогда ждешь? Собирайся.

— Залезай опять под одеяло. А то простудишься.

— Надеюсь, это доставило тебе удовольствие.

Он вытащил из кучи тряпья на полу свою одежду и, взяв ее подмышку, вышел из комнаты.

Через несколько минут я услышала, как он внизу разговаривает с Джулианой. Я нашарила на тумбочке мобильник. Он был выключен со вчерашнего вечера: я хотела сберечь заряд батарейки. Сигнал был слабый, но его хватило на то, чтобы экран тут же заполнился уведомлениями о пропущенных звонках из дома, с папиного номера и с какого-то другого — я забыла, чей он. А еще — штук десять эсэмэсок от папы: в первых он только спрашивал, где я, потом все больше и больше беспокоился, а под конец был в ярости. В последнем сообщении он просто называл меня неблагодарной дрянью.

Меня охватила паника, и я написала: «извини, телефон разрядился, извини, пробуду здесь до завтра, потом вернусь, обещаю». Отправила — и экран погас.

И снова мое появление никого не удивило, как будто я находилась на ферме уже давно. В доме было еще холоднее, чем вчера вечером, хотя камин горел. Джулиана подала мне кофе. Я заметила, что чашка была из сервиза Флорианы.

— Ну вот, наконец-то пришла Тереза, пусть она разрешит наш спор раз и навсегда! — воскликнул Данко.

— Сомневаюсь, — сквозь зубы процедил Томмазо.

— Томмазо считает, что сегодня благоприятный день для посадки цикория, потому что сейчас луна в растущей фазе. Такая дискуссия возникает у нас каждый раз, когда мы собираемся что-то посеять или посадить. Я устал объяснять ему, что наука не располагает сколько-нибудь серьезными фактами, которые бы доказывали связь между луной и земледелием.

— Крестьяне с незапамятных времен дожидаются убывающей фазы, чтобы посеять цикорий. С незапамятных времен! По-твоему, они разбираются в этом меньше тебя?

— Ага! Так я и думал! Я был уверен, что он сошлется на традицию! — Данко возбужденно вскочил. — Еще несколько десятилетий назад в здешних краях поливали голову оливковым маслом, чтобы уберечься от сглаза, — вот она, традиция! Люди безжалостно истребляли друг друга — и всё во имя традиции!

Он смотрел то на Томмазо, то на меня.

— Приятно видеть, что ты смеешься. Я бы тоже рассмеялся, если бы этот разговор не повторялся у нас по крайней мере в десятый раз.

— Называй это практикой, если тебе так больше нравится, — мрачно произнес Томмазо.

— Послушай меня, Томмазо. Во-первых, ни у кого из упомянутых тобой крестьян, в отличие от меня, нет диплома по физике.

— Разве у тебе есть диплом? — перебила его Коринна.

— Я просто не написал его.

— Ну надо же. Просто не написал.

— И за все эти годы ты не вырастил ни одной морковки, — добавил Томмазо.

— Во-вторых, — продолжал Данко, повышая голос, — я все еще жду, когда ты приведешь мне что-то похожее на научное обоснование. Но, к счастью, теперь у нас есть Тереза, верно? Она изучает естественные науки и, возможно, знает о луне кое-какие подробности, которые забыли объяснить мне.

Я пожала плечами. Не верилось, что Данко всерьез ждет от меня ответа, похоже, это была какая-то игра, в которую они хотели меня втянуть. Я придвинула чашку с дымящимся кофе, чтобы согреть подбородок.

— В чем дело? Тебе непонятен вопрос? — не унимался он.

— Нет. То есть да.

Томмазо смотрел на меня так пристально, как будто пытался вспомнить что-то, касающееся меня.

— Если не ошибаюсь, — сказала я, — есть мнение, что у лунного света глубина проникновения в почву больше, чем у солнечного, и это способствует всхожести семян. Но я не уверена.

— Ага! — воскликнул Томмазо. Он вскочил и торжествующе ткнул пальцем в своего оппонента.

Данко заерзал на стуле так, словно у него начались судороги.

— Глубина проникновения в почву? А что это такое? Боже ты мой! Я словно попал в логово колдунов! Если мы продолжим в том же духе, то скоро начнем плясать вокруг костра, чтобы вызвать дождь! Тереза, я так на тебя надеялся! Думал, наконец-то у меня появится союзник! А ты защищаешь эту теорию фаз луны! Глубина проникновения!

— Очевидно, ее интересует именно это, — произнесла Джулиана, прервав наступившую паузу.

Я думала, что умру от смущения, боялась взглянуть на Берна, да и на всех остальных.

— А что такого? — продолжала Джулиана. — Теперь у нас и пошутить нельзя?

Мне надоело это слушать, и я вышла покурить.

Разумеется, в споре победил Данко. После завтрака мы смотрели, как Томмазо высевает цикорий в горшочки в теплице. Закончив, он похлопал себя по рабочим штанам, чтобы стряхнуть землю, и сказал:

— Не примется. Ну и пусть: на следующий год признаешь, что я был прав.

Но цикорий принялся. Я еще была на ферме, когда в апреле его пересадили в грунт, в фуд-форест, а позже увидела, как ростки превратились в пышные, мясистые кочаны. В начале лета я сама обрезала кустики у основания. За это время я успела нарушить обещание, которое давала отцу, — сначала один раз, потом второй и третий, и наконец он перестал уговаривать меня в вернуться, а я перестала обещать. Во время нашего последнего разговора по телефону он поклялся, что не скажет мне ни единого слова, пока я не вернусь.

На ферме каждое мгновение было чистым и ясным, как в момент пробуждения. Вдруг оказалось, что я больше не нуждаюсь в вещах, без которых раньше не могла обойтись, которыми дорожила. Все, связанное с Турином, утратило смысл, превратилось в абстракцию. Что для меня имело ценность теперь? Вечером ложиться в постель с Берном, а утром просыпаться рядом с ним, смотреть в его еще сонные глаза, в комнате, которая была только моей и его, из которой не было видно ничего, кроме деревьев и неба. И еще секс, прежде всего секс, слепой, одуряющий. В первые месяцы он напал на нас, словно лихорадка. Нам было все равно, что те, кто жил за стеной, услышат нас (а они, конечно же, слышали: насмешливые замечания за завтраком стали обычным делом). Белье, которое мы меняли слишком редко, впитывало наши запахи, на ступнях образовался несмываемый слой грязи, потому что мы ходили босиком из спальни в ванную, потом на кухню, потом обратно в спальню, и всегда в темноте.

Я даже не пыталась объясниться с матерью или с кем-то еще из Турина, кто хотел узнать причину моего исчезновения. Кто не изведал юношескую любовь, то есть любовь, пришедшую до двадцати лет, тому не понять, что это за ощущение: будто ты пронизана ею вся целиком, и нет спасения.

А еще я испытывала эйфорию от того, что у меня наконец появились настоящие друзья, даже больше, чем друзья: братья и сестры. Берн, Томмазо, Данко, Джулиана, Коринна: наши имена теперь стали для меня звеньями одной неразрывной цепи. В моих сегодняшних размышлениях то счастливое время, когда мы все вместе жили на ферме, словно сжимается, два года превращаются в мягкий пушистый шарик.

А ведь в этой жизни были свои трудности. Мне пришлось долго привыкать справлять нужду во дворе без воды и возможности уединиться (правда, землю так или иначе надо было удобрять); к питьевой воде, отдававшей гнилью, и почти холодной воде, лившейся из душа. Кроме того, надо было по очереди заниматься уборкой кухни, сжигать мусор. Но в этой работе, пусть и тяжелой, бывали длительные перерывы, когда мы сидели в беседке, под навесом, пили пиво, играли в карты и спорили о том, как сделать нашу жизнь еще более достойной, еще более справедливой, еще более щадящей для окружающей среды.

Мы не были противниками технологий, мы были техноскептиками. Если стиральную машину нам заменял чан с марсельским мылом, словно мы пришли из XIX века, это не потому, что мы в принципе осуждали изобретение стиральной машины. Просто мы хотели бы такую машину, которая работала бы на естественной энергии падающей воды, а не на электричестве. Такие машины существовали, и однажды мы накопили бы достаточно денег, чтобы купить одну из них.

Джулиана достала нам семена «суперсканка», и Томмазо посадил их за домом, вперемежку с цитронеллой, чтобы она заглушала запах. Травка росла на удивление хорошо, кругом покрылась клейкими цветами, которые мы высушивали в тени и смешивали с табаком. Джулиана ухитрилась даже выручить немного денег, продавая нашу продукцию одному своему знакомому в Бриндизи. Но мы не увлекались этим, нажива не была нашей целью. «Нам нужны не деньги, нам нужны знания», — говорил Данко. И все же деньги были нашей проблемой. Чем больше мы их презирали, тем больше времени мы посвящали разговорам о них. Мы сокращали наши потребности, как могли, например, переходили на еще более дешевую марку пива, но случалось, батарея джипа подводила нас дважды за пару-тройку месяцев.

Коринна: «Потому что ему место на свалке!»

Данко: «Следи за выражениями, этот виллис прошел через Вторую мировую войну».

Потом, всего через неделю после замены батареи в джипе, у Джулианы сломался мост на передних зубах, и прошлось искать стоматолога, который согласился бы брать плату частями.

Из всех нас постоянный заработок был только у Томмазо. Каждое утро он уезжал на своем мопеде в «Замок сарацинов» и возвращался поздно вечером. Иногда он уставал так, что приходилось ночевать в общежитии. Он отдавал нам весь свой заработок — получив деньги, в тот же день вручал их Данко. Ни разу я не слышала, чтобы он высказывал недовольство по этому поводу.

А у меня не хватало мужества признаться, что я стала хозяйкой бабушкиной виллы, я не говорила об этом даже Берну. Пришлось прибегнуть к маленьким хитростям, чтобы присутствовать при чтении завещания и выполнить необходимые для этого формальности. На ферме не могло быть и речи о том, чтобы кто-то отлучался без ведома остальных. Мне помог Козимо, он сопровождал меня к нотариусу, взял на себя оформление документов. Зашел разговор о продаже виллы: Козимо предлагал за нее сто тысяч евро, больше он при всем желании не мог заплатить. Они с женой проработали здесь сорок лет, это давало им определенные права. Он ждал ответа, но я никак не могла решиться. Что бы я стала потом делать с этими деньгами? Отдала бы все до последнего цента Данко, как делал Томмазо? Отослала бы родителям? Положила бы на банковский счет, чтобы капали проценты? Я не знала, как быть.

Я стала уклоняться от встреч с Козимо и Розой. Увидев их в деревне, сворачивала на другую улицу либо пряталась. Жила в постоянном страхе, что остальные на ферме узнают о моем богатстве. Меня бы немедленно выгнали, а Берн, скорее всего, и пальцем не пошевелил, чтобы помешать этому.

По вечерам в беседке Данко читал нам «Революцию одной соломинки». К началу лета мы успели прослушать всю книгу в третий раз, я уже смогла бы цитировать ее наизусть целыми абзацами. Но когда Данко закончил последнюю страницу, мы стали умолять его начать снова.

По субботам мы позволяли себе съездить к морю. Пляж Торре-Гуачето был покрыт кучами засохших водорослей, из песка вылезали и тут же прятались крошечные рачки. Мы пробирались в зоны, закрытые для туристов, потому что по сути не были туристами, а еще потому, что нам были не по душе всякие там ограничения.

Однажды Данко предложил:

— Давайте проверим, способны ли мы на самом деле оказаться от собственного индивидуализма. Пусть каждый по очереди разденется перед всеми. Раздеться всем одновременно было бы слишком просто, так что будем делать это по одному.

— И тебя не смутит, что я перед тобой разденусь? — спросила Коринна.

Данко спокойно ответил:

— А ты думаешь, под твоим раздельным купальником скрывается нечто особенное? Таинственное и непостижимое? Все мы можем легко себе представить, что там. Анатомия, и ничего больше.

— Ну замечательно, представляй себе и дальше.

Но Данко не сдавался.

— Ты неправильно воспринимаешь собственное тело, Коринна. Тебе внушили, что под этими квадратными сантиметрами синтетической ткани скрывается что-то абсолютно личное. Это признак твоей духовной ограниченности. Ничего абсолютно личного не существует.

— Сделай одолжение, Данко, признайся, что просто хочешь увидеть мои сиськи.

— Нет. Я хочу, чтобы ты освободилась от предрассудков. Чтобы вы все от них освободились. — И с этим словами он спустил плавки, которые упали до щиколоток. Он стоял перед нами обнаженный, против света, достаточно долго, чтобы мы могли разглядеть рыжеватые волоски у него в паху, похожие на пучки высушенного тимьяна.

— Посмотри на меня, Коринна, — уговаривал он, — ну же, посмотри. Мне нечего скрывать от вас. Если бы я мог раскроить себе живот и показать вам внутренности, я сделал бы это. Анатомия, только и всего.

Мы сделали то же самое, по одному, сначала ребята, потом мы, девочки. У меня тряслись пальцы, когда я нашаривала на спине застежку лифчика, и Берн помог мне. В итоге наши купальники и плавки валялись на кучах сухих водорослей, как куски облезшей кожи.

Но смущение, вместо того чтобы исчезнуть, с каждой минутой становилось все сильнее и сильнее. И в конце концов мы, чтобы не смотреть друг на друга, погрузились в бирюзовую воду.

— Пробежимся по общественному пляжу, — с воодушевлением произнесла Джулиана.

— Люди на пляже вызовут полицию.

— Полиция будет ехать целый час.

— Тогда они попытаются сами напасть на нас.

— Если мы будем бежать быстро, ничего не случится, — решил Данко. — Только давайте держаться вместе, никого не оставлять в хвосте.

Мы схватили в охапку мокрые купальники и плавки, вскарабкались на скалу и, словно племя дикарей, выскочили на пляж, утыканный зонтиками и тянувшийся очень далеко. Я подумала: у меня не хватит дыхания, чтобы пробежать его весь до конца.

Но никто не стал нас преследовать. Купальщики, лежавшие на песке, приподнялись на локтях, чтобы лучше рассмотреть нас, дети хихикали, слышались даже одобрительные свистки. Когда я немного отстала — все бежали очень быстро, Коринна и Джулиана неслись, как две страусихи, — то услышала замечание какого-то мужчины, чье лицо не успела разглядеть. Слова, которые он сказал тогда, вспомнились мне много месяцев спустя, когда все начало рушиться. «Бедненькие, — сказал он, — вообразили, будто могут показать что-то необыкновенное».

В сентябре Козимо на своем пикапе приехал на ферму. Он вытащил из машины две канистры с какой-то светлой жидкостью и поставил на цементное покрытие двора. Берн предложил ему сесть, после чего — выпить вина. В принципе они хорошо относились друг к другу, но в общении проявляли сдержанность, как будто взаимной симпатии было недостаточно, чтобы зачеркнуть воспоминания об их первой встрече, о погоне, о камне, которым вслепую швырнул в Берна и его друзей мой отец.

Козимо отказался от вина.

— Я привез вам диметоат. После такого лета будет нашествие насекомых. А у вас на деревьях возле ограды некоторые оливки уже червивые.

— Очень любезно с вашей стороны, — произнес Данко, вставая, — только вы можете забрать эти канистры. Нам они ни к чему.

— Вы что, уже успели все обработать? — опешил Козимо.

Данко скрестил на груди руки:

— Нет, синьор. Мы не опрыскиваем наши оливы диметоатом. Мы здесь вообще не применяем инсектициды. Так же, как и дефолианты и любые другие средства фитофармации.

Козимо был в недоумении.

— Но если вы не будете применять диметоат, вредители съедят у вас все оливки. А потом возьмутся за мои. Уверяю вас, он не влияет на вкус масла.

Я не помнила, чтобы Козимо говорил «вы» кому бы то ни было, кроме моей матери. Не пытаясь больше скрыть свою растерянность, он добавил:

— Все применяют его против вредителей.

Очевидно, Берн, как и я, почувствовал возникшую неловкость: он быстро подошел к Козимо, взял канистры за ручки, поднял их и сказал:

— Спасибо, что подумал о нас.

Но приказ Данко пригвоздил его к месту:

— Поставь их обратно, Берн. Я не хочу, чтобы эта гадость попала в наш дом.

Берн посмотрел в глаза Данко, словно желая сказать: это я просто из вежливости, мы только внесем их в дом, а пользоваться не будем, — но Данко не смягчился. Тогда Берн поставил канистры на цемент и пробормотал:

— Все равно спасибо.

Козимо был глубоко оскорблен. Мужчину его возраста, крестьянина с седыми волосами и отвердевшей, как у крокодила, кожей, унизила кучка нахальных сопляков. Коринна старательно чистила ногти, а Джулиана снова и снова щелкала зажигалкой, и из ее кулака вылетали крохотные искры.

— Подожди, я помогу, — сказал Берн, снова нагибаясь, чтобы поднять канистры, но Козимо резким движением остановил его.

— Сам справлюсь, — сказал он.

Поставив канистры в машину, он сел за руль, развернулся, разбрызгивая грязь из-под колес, и уехал, по пути успев бросить на меня — только на меня одну — полный упрека взгляд.

— Не надо было с ним так, — сказала я, когда Козимо был уже далеко.

— А ты хотела бы заправить салат маслом с примесью диметоата? — сказал Данко. — В придачу к своим вкусовым качествам он еще и канцерогенный. Пусть выльет его в свой колодец! Пусть пьет его вместе со своей женой!

— Козимо просто хотел нам помочь.

— Ну так пусть Козимо попробует еще раз, может, вторая попытка будет удачнее, — весело сказал Данко.

Он ожидал, что его поддержат, но одна только Джулиана слабо улыбнулась в ответ. Тогда он опять стал серьезным.

— Они со своими представлениями о сельском хозяйстве отстали на сто лет. Если бы в супермаркетах еще продавался ДДТ, они были бы не прочь им воспользоваться. Готовы загадить своей химической отравой что угодно, лишь бы избавить себя от проблем. Они не в курсе, что входит в состав этих средств. Видали его физиономию, когда я произнес «фитофармация»? Он даже слова этого никогда не слышал!

— Так что нам делать с вредителями? — спросил Томмазо. Он подошел к ближайшему дереву, сорвал гроздь еще незрелых плодов и бросил на стол. — В них уже завелись личинки.

Данко ощупал оливки.

— Тут поможет смесь меда с уксусом, в соотношении один к десяти, — сказал он. — В выращивании земледельческой биопродукции она применяется уже не один год. Запах меда привлекает насекомых, а уксус их убивает. Ловушка, одним словом.

В тот же день мы приступили к делу. Приготовили смесь, наполнили ею полсотни пластиковых бутылок и развесили их на деревьях, на разной высоте. Когда мы закончили, было такое впечатление, что сад украсили к празднику: в лучах заходящего солнца бутылки засияли, как фонарики.

После ужина Данко велел поскорее убрать со стола. Затем положил на стол квадратный кусок картона и поставил полупустую банку с белой краской.

— На, пиши. — И он сунул мне в руки кисть. — «Ферма. Земля, свободная от ядов».

Мы примотали эту табличку проволокой к решетчатым воротам ограды вместо прежней, на которой было написано: «Продается». Ей предстояло провисеть там много лет; надпись выгорала на солнце и блекла от дождя, с каждой сменой времени года она становилась все менее различимой, все более напыщенной, все более фальшивой.

Но Данко оказался прав: медовые ловушки наполнились насекомыми. В течение осени мы несколько раз опорожняли бутылки и наполняли их снова. Оливки уродились на славу, масло из них получилось замечательное. Закончив дела у себя на ферме, мы еще три месяца, до самого февраля, не покладая рук собирали урожай в чужих садах. Мы побеждали в конкуренции с профессиональными кооперативами сборщиков, потому что просили за работу вдвое меньше, чем они. Мы расширили зону нашей деятельности до Монополи на севере, а на юге — до Мезанье, и даже дальше. Данко достал у старых друзей автоприцеп, а Томмазо сумел отремонтировать механический дефолиатор Чезаре. Наверное, мы казались какими-то странными, не вполне адекватными существами, когда в семь утра прибывали на очередное место работы. В глазах нанимателей всегда можно было прочесть один и тот же вопрос: откуда они такие взялись? Но мы были молодыми, сплоченными, нас переполняла энергия. В конце дня нам нередко доплачивали. В погожие дни мы устраивались обедать под одной из олив и съедали приготовленные дома сандвичи. Если работодателя не было поблизости, Джулиана доставала травку, и к моменту, когда надо было снова браться за работу, мы чувствовали себя радостными и поглупевшими, смеялись без удержу и никак не могли остановиться. Данко подсчитал, что еще до конца сезона мы должны будем собрать примерно десять тонн оливок.

На заработанные деньги (которых оказалось меньше, чем мы надеялись) мы купили по случаю ульи, а также пчел, чтобы их туда заселить. После бесконечных дискуссий было решено разместить их возле зарослей, то есть в месте, достаточно удаленном от дома, защищенном от ветра, и вблизи естественного источника воды, чтобы можно было там высадить цветы. Первое поколение пчел прожило меньше недели. Повинуясь давно выработавшемуся рефлексу, Томмазо и Берн вырыли яму и под ледяным взглядом Данко высыпали туда пчелиные трупы. Но погребение не сопровождалось никакими молитвами. Только новыми, еще более ожесточенными спорами о том, что мы сделали не так.

Наконец, Берн взял в городской библиотеке Остуни авторитетное руководство для начинающих пчеловодов. Мне было поручено изучить его и инструктировать остальных. Это сработало. Теперь у обитателей фермы появился веский повод быть мне благодарными, и Данко не забывал упомянуть об этом каждое утро, когда с удовлетворением запускал ложку в баночку с темным медом. На какое-то время Джулиана наградила меня ироническим прозвищем «пчелиная фея», но вскоре ей надоело это повторять.

В феврале мы отпраздновали годовщину моего приезда. День, когда я поселилась здесь, когда оцарапала пластиковые колесики своего чемодана о камни подъездной дороги, почему-то был объявлен датой официального основания Новой Фермы. Данко произнес задушевную речь, а мне с трудом верилось, что прошел целый год.

В тот вечер мы много выпили, и Берн разоткровенничался. Он рассказал, что, когда ночевал один в башне, шум моря часто не давал ему заснуть. Тогда он надевал наушники, включал плеер, который я ему подарила, на полную громкость, и к нему возвращалось чувство защищенности.

Не рассказывай при всех, умоляла я его про себя, сохрани хотя бы этот секрет только для нас двоих.

Но он продолжал рассказывать, ибо на ферме и воспоминания не признавались личной собственностью.

— Я истрепал эту кассету до последнего миллиметра, — взволнованно произнес он; губы у него потемнели от вина, голос слегка осип.

— А что это была за кассета? — с оттенком недоверия спросил Данко: ему не нравилось, что кто-то другой так долго привлекает к себе всеобщее внимание.

— Кассета, на которой какие-то певцы исполняли какие-то песни. Названия я не помню. Как она называлась, Тереза?

— Не знаю, — солгала я. — Это был сборник.

— Да, в то время сборники были как раз в моде, — сказала Коринна, стараясь поднять наш моральный дух, который во время этого разговора ушел куда-то под землю, словно все мы вдруг оказались заперты во тьме башни вместе с Берном.

Но Берн и в эту минуту не остановился. Его захватила волна нежности.

— Там была одна песня, которая нравилась мне больше всех. Я слушал ее, а потом перематывал кассету, чтобы прослушать еще раз. Запомнил, сколько секунд надо удерживать клавишу перемотки, чтобы вернуться к началу песни.

А затем, прикрыв глаза, с блаженным, беззащитным выражением лица, запел: «Наша страсть пронеслась, как поток… и мосты сорвала по пути…»

Я не слышала его пения с наших первых безумных дней на ферме, и послушала бы еще, но Коринна вдруг вскочила с места.

— Я знаю эту песню! Ее написал этот… ну, как его… Тереза, помоги мне!

— Манго, — тихо подсказала я.

Данко громко и пренебрежительно рассмеялся.

— Манго! Это тот, который поет фальцетом?

— «Вместе с чайками… наслаждаться морем…» — запела Джулиана, передразнивая Манго, и делая вид, будто играет на гитаре.

Коринна начала нестройно подпевать ей, а Данко хлопал в ладоши. Только Томмазо сидел тихо. Я чувствовала на себе его взгляд, а сама в это время смотрела на Берна с безмолвной мольбой, только в этот раз молила его не замолчать, а наоборот, вмешаться, остановить их, пока они вконец не отравили мне это воспоминание.

Но он не вмешивался, он был не в состоянии даже ответить взглядом на мой взгляд. И когда Данко произнес: «Манго! Его зовут, как фрукт! Потрясающе!» — я увидела, как он проглотил слюну, а затем одарил своего нового брата, своего нового вожака улыбкой, полной горечи и покорности.

Весной я вернулась в Турин — в первый и в последний раз. Берн был против этой поездки, но она была мне необходима — я не могла провести еще одно лето без подходящей одежды, к тому же в Турине у меня ее было так много, что я могла бы поделиться с Джулианой и Коринной. Поняв, что не сможет меня отговорить, он предупредил:

— Не дай им переубедить тебя, не дай удержать тебя там. Я буду считать часы и минуты до твоего возвращения.

В поезде я пережила мгновения панического страха. Когда я приехала в Турин, то была уверена, что отец применит силу, изобьет меня, а потом запрет в доме, изолирует, словно наркоманку, в общем, прибегнет к тем же жестоким методам, которыми, по словам Коринны, в свое время воспользовались ее родители. Я уже несколько месяцев не говорила с ним по телефону, вернее, это он несколько месяцев не хотел говорить со мной. Когда я шла по платформе, а затем по зданию вокзала, показавшегося мне гигантским (я уже успела отвыкнуть от таких просторных помещений), у меня подгибались ноги при мысли о встрече с отцом.

Напрасно я боялась. Его просто не было дома. Мама сказала, что он это сделал нарочно.

— А чего ты ждала, Тереза? Праздника в честь твоего приезда?

Мы пообедали с ней вдвоем, это было так странно. Когда-то мы уже испытывали подобную неловкость, неожиданно оказавшись наедине; позже мы научились преодолевать ее, но за время разлуки успели утратить этот навык. Два или три раза я пыталась завязать с ней разговор о ферме. Мне хотелось рассказать о том, что недавно мы купили кур, своими руками оборудовали птичник и теперь у нас на завтрак были свежие яйца. Возможно, в следующий раз я привезу ей яиц, а еще — варенье из тутовых ягод. Хотелось сообщить, что нам удалось скопить деньги на покупку солнечных батарей, и со следующей недели у нас будет своя, экологически чистая электроэнергия, и мы будем пользоваться ею бесплатно, круглые сутки, в нужном нам объеме. Хотелось также признаться ей, как матери, что иногда слова Данко задевают меня — не верится, что я действительно такая, как он говорит, безликая, не имеющая собственного мнения, — и в эти минуты я желаю, чтобы все исчезли; все, за исключением Берна. И, конечно же, мне хотелось рассказать о нем, о Берне. Если бы она раз в жизни выслушала меня, а потом убедила отца, чтобы тот прекратил изводить меня этим своим молчанием, то стала бы для меня действительно близким, родным человеком. И тогда сложившаяся ситуация, которая сейчас кажется ей абсурдной, показалась бы такой же естественной, какой кажется мне. Но я не сказала ей ничего этого. Наскоро поела — и ретировалась в свою комнату.

А комната неожиданно показалась мне очень уютной, и даже какой-то детской. Фотографии, развешанные на стене, которые больше ни о чем мне не говорили. Стопка книг по университетской программе на письменном столе. Неужели я оставила все это в таком виде? Или это было одно из многочисленных безмолвных посланий от моих родителей? Весь дом был усеян такими вот эмоциональными ловушками. Мед, чтобы приманивать насекомых, уксус, чтобы убивать их.

Я позволила себе понежиться в собственной ванне, хотя мне издалека слышался голос Данко, обвинявшего меня в расточительстве. Собственная ванна? А ты представляешь себе, сколько кубометров воды в год можно было бы сэкономить, если бы люди отказались от собственных ванн и расслабляющего душа? Или если бы эту воду хотя бы можно было использовать повторно? Этот голос все чаще раздавался в моей голове, словно второе, очень строгое «я». Но вода была теплой, пахла лавандой, и мое тело тихо таяло в этом тепле. Я не могла сопротивляться. Я потом никому об этом не скажу.

Позже, еще босиком, с волосами, закрученными в полотенце, я достала с полки книгу Марты Граймс, которую бабушка годы назад передала мне через отца. Я села на пол, прислонившись спиной к платяному шкафу, и перелистала книгу, сначала вперед, потом назад. К одной из страниц в середине книги была прикреплена записка на клейком листке из блокнота. Я сразу узнала почерк бабушки, которым она вписывала резкие замечания на полях тетрадей своих учеников.

«Дорогая Тереза, я много думала. В тот день ты была права. Беседуя с тобой у бассейна, я перепутала два слова: „счастье“ и „несчастье“».

На обороте было продолжение.

«За свою жизнь я не раз видела, как люди совершают одну и ту же ошибку. И я не хочу, дорогая моя внучка, чтобы это произошло с тобой, — во всяком случае, по моей вине. Я видела твоего Берна на ферме. Мне кажется, ты должна это знать. Только никому ни слова, ладно? С любовью, твоя бабушка».

Я немного поплакала над этой запиской, главным образом от злости: бабушка прочла столько детективов, что вообразила себя персонажем одного из них. Разве нельзя было выбрать менее сложный способ связаться со мной? А еще я плакала потому, что ощутила огромное облегчение: значит, бабушка не предала меня, более того — этими своими словами, прочтенными мной с таким опозданием, благословила меня на жизнь, которую я выбрала. И тогда мне показалось абсурдом то, что я находилась здесь. Что я делаю в этой комнате, насквозь пропитавшейся моим былым эгоизмом? Я посмотрела на воду, с журчанием уходившую из ванны, и меня пронзило чувство вины за такую расточительность. Если бы я могла, я наполнила бы этой водой какие-нибудь емкости, отвезла на ферму и полила наши растения, измученные недостатком влаги. У меня больше не было ничего общего с девушкой, которая выросла в этой комнате, и мне нужно было поскорее возвращаться на ферму.

Я попросила маму дать мне самый большой чемодан и пообещала вернуть его как можно скорее.

— Пришлю по почте, — добавила я, чтобы она не надеялась на мое возвращение.

Я положила в чемодан белье, за которое мне не было бы неловко перед Коринной и остальными. Белье от известных брендов я оставила в шкафу. На следующий день я опять сидела в поезде, и на сердце у меня было спокойно. Теперь мой дом был в Специале. Это мой призрак покинул ферму и переместился на север. И не имело значения, что я не повидалась с отцом. Это он так захотел. Чтобы развеяться, я попыталась читать один из бабушкиных романов, но не смогла. В итоге я просто сидела и смотрела в окно, хотя уже совсем стемнело.

Наконец-то мы обзавелись собственным электричеством. У нас была стиральная машина-полуавтомат. У нас был куриный трактор, чтобы перемещать птицу туда, где почва нуждалась в удобрении. Овощи у нас созревали круглый год, потому что они в смысле водоснабжения были самодостаточными, почти как мы. У нас была сковорода на солнечной энергии, чтобы приготовить яичницу-болтунью, а недавно появились крошечные керамические цилиндрики для очистки дождевой воды (японское приспособление, которое где-то раздобыл Данко). Но все эти успехи не могли нейтрализовать скрытую агрессию.

Мы с Джулианой почти не разговаривали. Взаимная антипатия, зародившаяся при первой встрече, не потеряла остроты, а напротив, с каждым днем только усиливалась. Спустя год после моего приезда я все еще оставалась для нее чужой. Позиции Данко как вожака только укреплялись, а Берн смотрел на него то с обожанием, то с обидой. Но самые неоднозначные отношения сложились между Коринной и Томмазо. Эти двое постоянно шарахались от любви к ненависти. Томмазо все чаще оставался ночевать в «Замке сарацинов», а Коринна отказывалась присоединиться к нам за ужином. Она закрывалась до утра у себя в комнате и ничего не ела.

Однажды, в конце августа, она ни с того ни с сего устроила мне сцену. Мы с ней вдвоем мыли посуду после завтрака.

— Как часто вы с Берном этим занимаетесь? — вдруг спросила она.

Я сделала вид, что не понимаю:

— Занимаемся чем?

— Больше одного раза в неделю? Или меньше?

Коринна упорно смотрела в пол.

— Примерно так, — ответила я.

— Что значит «так»? Раз в неделю?

«Гораздо чаще», — чуть не выпалила я, но сумела промолчать, понимая, что причинила бы ей боль.

— Да.

Коринна отвернулась, сгребла в охапку вымытые чайные ложки и рассовала их по кружкам.

— Томмазо много работает, — отважилась я произнести.

— Ты что, решила меня утешить? Да кем ты себя считаешь?

Она вцепилась обеими руками в край раковины.

— Как бы там ни было, вы могли бы вести себя потише. Это омерзительно!

Она открыла кран до отказа и тут же закрыла совсем.

— А эта дрянь Джулиана пусть сама моет свою кружку! Сто раз говорила ей, чтобы не тушила сигареты в кружки! Кругом одни грязнули!

Несколько недель спустя, в воскресенье, мы все собрались в беседке. Не было только Томмазо. В те дни дул сирокко, от жары было трудно шевелиться, даже есть. Цикады трещали без умолку, но все же мы услышали крики, раздавшиеся где-то поблизости — один, другой, третий. Первым вскочил на ноги Берн. Он побежал за дом, мчался изо всех сил. Он точно знал, куда бежит, так, словно был в курсе того, что случилось, словно видел все своими глазами. За ним побежал Данко, следом я. Коринна на секунду застыла с выпученными глазами и ничего не выражающим лицом, потом побежала тоже.

Одна только Джулиана не двинулась с места. Она проявила активность только спустя время, когда мы вернулись, поддерживая истерзанное тело Томмазо, кто за плечо, кто за щиколотку. Коринна истерично рыдала. Когда мы нашли Томмазо, он стоял на коленях, а над головой у него с громким жужжанием носилась туча пчел, которых он пытался отогнать, размахивая руками, пока не упал навзничь, потеряв сознание. На нем была рубашка с короткими рукавами в красно-синюю клетку, расстегнутая до пупа. Взбудораженные пчелы не оставляли его в покое, продолжали летать над ним, словно не могли поверить, что обезвредили такое громадное животное.

Берн велел нам не подходить близко. Сбегав в сарай, он вернулся оттуда в белом защитном комбинезоне пчеловода. Одним движением руки он отогнал пчел, сидевших на волосах, на одежде и на теле Томмазо, а остальным позволил вихрем кружиться в воздухе. За ними, словно задник на театральной сцене, виднелись разноцветные ульи, а еще дальше — зеленый покров зарослей. Коринна орала так, что хотелось заткнуть ей рот.

Взяв Томмазо под мышки, Берн подтащил его к нам. Воспаленная, посиневшая кожа на месте укусов набухала прямо на глазах, как будто под ней сидели пчелы и пытались выбраться наружу. У Томмазо было два носа, десять век, бесформенные, распухшие губы; соски стали незаметными из-за вздувшихся вокруг них пузырей. А когда Джулиана, все это время сидевшая на месте, увидела его, у нее на лице отразился весь ужас происходящего, который мы сами еще не успели осознать.

Мы повезли его в Остуни, в больницу. Я была за рулем и не обращала внимания ни на светофоры, ни на машины впереди. Рядом сидела Коринна, глядевшая в одну точку, глаза у нее все еще были выпучены. Она не плакала, но была не в состоянии произнести ни слова. Берн и Данко усадили Томмазо на заднее сиденье, а сами сели по бокам. Джулиана одна осталась дома и смотрела нам вслед. Однако до этого был момент, когда она протянула ребятам нож с зубчатым лезвием, которым мы резали хлеб.

— Чеснок! Неси чеснок! — скомандовал Берн.

Джулиана секунду кружилась на месте, затем как-то ухитрилась мгновенно отыскать то, что от нее требовали. Берн приложил нож плашмя к коже Томмазо и поскоблил ее, чтобы удалить жала. Данко, очистив от шелухи зубчик чеснока, спросил Берна:

— А ты уверен? По-моему, это деревенские басни!

— Натирай и не разговаривай!

Сколько всего было укусов? Два, три десятка? В больнице сосчитали: пятьдесят восемь. Его укусили и под волосами, и внутри ушной раковины. Пчелы оказались даже у него в трусах; когда его раздевали, они в панике вылетели оттуда и укусили сестру в безымянный палец. Но это мы узнали потом, от Берна, который прошел за носилками в отделение скорой помощи. Он так и остался в комбинезоне пчеловода.

А мы в один голос рассказывали лживую версию произошедшего. Нет, мы не держим пчел, ведь на это требуется лицензия: Томмазо чистил водосточный желоб, а там оказалось гнездо диких пчел, такое большое, какого мы до сих пор не видели.

Несколько часов спустя, когда нам сказали, что жизни Томмазо ничто не угрожает, ему дали успокоительное и он должен провести в больнице еще минимум два дня, а мы можем ехать домой, мы решили, что не уедем. Мы провели остаток дня и часть ночи в душном зале ожидания, на привинченных к полу пластиковых стульях, под мертвенным неоновым светом.

Когда все кончилось и мы вернулись домой, Данко сердито спросил Томмазо:

— Можно узнать, какого черта ты там делал?

— Ничего я не делал, они сами вдруг выскочили.

— Сами выскочили? Том, ты что, издеваешься над нами? Ты залез в улей? Зачем тебе это понадобилось?

— Никуда я не лез.

— У тебя рубашка была расстегнута!

— Ну хватит. Оставьте его в покое, — вмешался Берн. В его голосе был металл, как в ту ночь, когда он, по сути еще ребенок, без всякого страха говорил с моим отцом на пороге нашего дома. И на сей раз Данко его послушался.

Нам предстояло еще собрать оливки, центнеры оливок. Теперь вид цветущего миндаля не приводил меня в изумление. Я ощущала только усталость. Почти каждый день шел дождь, сетки для сбора оливок, сапоги, даже мои волосы были заляпаны грязью. В доме воняло тухлыми яйцами, и никто не мог понять почему. Сидение в четырех стенах изводило и озлобляло нас; к тому же мы устали, очень устали.

Берн отпустил бороду.

— Берешь пример с Данко? — робко спросила я.

— Нет. Чтобы сохранять до вечера запах, который бывает у тебя по утрам, — ответил он, но я не поняла, всерьез он это говорит или смеется надо мной.

Потом медово-уксусные ловушки Данко перестали действовать. Возможно, насекомые как-то сумели передать по воздуху весть о них. Когда мы приступили к сбору урожая в нашем саду, оказалось, что все оливки в отметинах от вредителей. После бурной ссоры мы решили купить диметоат, но было уже слишком поздно. Урожай был мизерный, масло получилось отвратительное.

Но если нашествие насекомых еще можно было считать природным бедствием, о работе солнечных батарей этого сказать никак было нельзя. Однажды утром мы проснулись без электричества. Данко пошел проверить батарею, и оказалось, что металлические ленты в панелях замазаны клеем и землей. Мы терялись в догадках: кто мог устроить эту диверсию? Нас окружали враги, которых мы не знали в лицо. Те, с кем мы конкурировали на рынке наемного труда и при сбыте нашей продукции.

Старый генератор совсем вышел из строя, да мы и не очень-то пытались снова запустить его. Впервые за все время перед нами возникли непреодолимые трудности. Неделю мы продержались без электричества; но если когда-то это казалось нам забавным приключением, даже подвигом, то сейчас никому не хотелось стирать одежду вручную, разве что свою собственную.

Однажды вечером у Коринны случился нервный срыв. Томмазо понадобился чуть ли не час, чтобы успокоить ее, а она все время повторяла:

— Ты сознаешь свою ответственность за то, что я должна в таком холоде разгуливать с мокрыми волосами? Именно сейчас?

Мы не обратили внимания на эту сцену. Все давно знали, что Коринна не любит ходить с мокрыми волосами, и привыкли к ее жалобам. Берн направился к двери и сделал мне знак, чтобы я пошла за ним. Когда мы поднялись в нашу комнату, он сказал:

— Надо обратиться за помощью к Козимо. Пойди к нему и спроси, можем ли мы подключиться к его кабелю, пока наша батарея не работает.

— Он ни за что не согласится. Помнишь, как мы обошлись с ним в тот раз?

— Он не сможет отказать тебе в одолжении. Ведь он был так привязан к твоей бабушке.

— Нет, Берн, — умоляла я. — Не заставляй меня идти к нему. Прошу тебя.

— С тобой пойдет Томмазо, — сказал он и погладил мне шею небрежным жестом, словно гладил животное. — А Данко лучше в это не вмешиваться.

Но я решила пойти одна. Где-то поблизости жгли костер, пахло дымом. Дойдя до калитки, я вспомнила, что домофон не работает: его отключили вскоре после смерти бабушки. Я крикнула: «Козимо! Роза!» Сторожка была далеко, но оттуда меня должны были услышать. В такие тихие ночи было слышно даже, как жабы прыгают на лугу. Никто не отозвался.

Ограда была слишком высокой: не стоило даже пытаться через нее перелезть. Я могла бы уйти и вернуться завтра, но тогда было бы сложнее скрыть эту затею от остальных.

Я повернула назад, на территорию фермы и, двигаясь вдоль ограды, нашла место, откуда двенадцать лет назад мальчики проникли в наши владения. Вставила ноги в ячейки ограды, которая заколыхалась под моей тяжестью, и, посветив себе карманным фонариком, спрыгнула на другую сторону.

Я постучала в дверь сторожки. Открыла мне Роза. Она стояла, обмотав себя полами халата, и вглядывалась в темноту за моей спиной. Козимо сидел перед телевизором. Увидев меня, он быстро пригладил волосы, взъерошенные от того, что голова его соприкасалась со спинкой кресла.

Я объяснила, что у нас сломалась солнечная батарея, но не сказала, что панели кто-то нарочно испортил. Можно ли временно подключиться к его электропитанию? Ненадолго, пока мы что-нибудь не придумаем.

— Здесь все принадлежит тебе, — серьезным тоном сказал он. — Но понадобятся несколько сотен метров кабеля.

— У нас есть кабели для солнечных батарей, их должно хватить. В крайнем случае присоединим к ним другие.

Он поднял на меня глаза и посмотрел с доброжелательностью, которой я от него не ожидала.

— А ты многому научилась, — сказал он. — В подвале должны быть несколько метров кабеля.

— Спасибо. Расход электричества мы тебе оплатим.

Я уже собралась уйти, когда Козимо взял меня за руку.

— Пора решать, как ты распорядишься виллой, Тереза. Мы с Розой, как и раньше, поддерживаем здесь порядок, но если в доме никто не будет жить, он начнет разрушаться. Да и для нас так дольше продолжаться не может.

— Хорошо, — ответила я, но только потому, что хотела побыстрее вернуться к остальным.

Тем временем Роза приготовила корзинку с домашними консервами.

— Я делаю их по-своему, — резко произнесла она. — Надеюсь, вам понравится.

Козимо проводил меня до калитки.

— Эти молодые люди, особенно тот, рыжий…

— Его зовут Данко.

— Это, конечно, не мое дело, но ведь ты, Тереза, девушка из хорошей семьи. А они другие. У них нет таких глубоких корней, как у тебя. Рано или поздно порыв ветра выдернет их из земли и унесет.

— Завтра утром мы принесем кабель, — сказала я. — Мы сделаем все сами. Можешь не беспокоиться.

Козимо кивнул. В полутьме он казался более старым, чем был на самом деле.

— Спокойной ночи, Тереза.