Жмурясь от солнца, ты разглядывал меня.

– Не-а, – отозвался ты, – ничего с тобой не случится. – Потом поднялся, испачканные землей колени стали красновато-бурыми. – Просто ботинки надевай, окей?

Ты прислонился к дому, окинул взглядом стену. Отсюда она выглядела тонкой и неровной, ее словно сколотили из досок, вынесенных на берег морем. Ты подпрыгнул, схватился за край железной крыши и подтянулся на руках, чтобы осмотреть ряд блестящих панелей.

– Наше электричество. И горячая вода.

Я прищурилась.

– Солнечная энергия, – пояснил ты и, видя, что я по-прежнему недоумеваю, добавил: – Здесь же нет никаких коммуникаций.

– Почему нет?

Ты уставился на меня как на дебилку.

– Энергии солнца здесь хватило бы на целый Плутон. Глупо пользоваться другими источниками. Правда, я еще не успел как следует всё подключить. – Ты пошевелил несколько проводов, уходивших в стену, проверяя, что они присоединены надежно. – Но со временем в доме будет больше света, если захочешь, и так далее.

Я чувствовала, как на лбу набухают бусины пота. Несмотря на ранний час, солнце припекало сквозь футболку, вызывало зуд в подмышках. С глухим стуком ты спрыгнул на песок.

– Хочешь посмотреть огород?

И ты зашагал по песку к постройкам. Я следовала за тобой, глядя вдаль в поисках хоть чего-нибудь, кого-нибудь… признаков чужой жизни. Ты приблизился к маленькому огороженному участку возле внедорожника. Земля за оградой была перекопана.

– А вот и он, – сказал ты. – Только плоховато растет.

Я оглядела чахлые стебельки растений. Совсем как те пряные травы, которые мама однажды попыталась вырастить в терракотовых вазонах у нас в патио. Садовник из нее никакой.

– Вообще не растет, – заключила я.

Я присела на корточки и просунула руки между столбиками ограды. И пощупала землю. Она оказалась твердой, как бетон. В конце концов ухаживать за маминым огородом взялась я. Там у меня росли петрушка и мята.

– Глупо было устраивать его здесь, – сказал ты. И равнодушно вырвал несколько ломких потемневших стебельков. С них опали листья. Ты перевел взгляд на валуны за домом. – Сад в Отдельностях гораздо лучше.

Я тоже посмотрела на валуны. Под солнцем они отбрасывали короткие тени.

– А что еще там есть? – спросила я.

– Овощные грядки, зелень, много съестного… туртуйари, минирли, юпуна, помидоры буша…[2] полно всего. Бывает, появляются и перепелки, и ящерицы… куры.

– Куры?

– Кто-то бросил клетку с ними на обочине дороги, а я увидел по пути сюда и забрал. Ты что, не помнишь, как они ехали сзади в машине вместе с нами? – Его глаза блеснули. – Нет, значит? Они были полудохлые, и ты немногим лучше. – Ты достал из кармана плоскую фляжку и плеснул какой-то жидкостью на увядшие растения. – Это просто вода, – пояснил ты.

Мне захотелось отобрать у тебя фляжку и полить ростки как следует.

– Этого им слишком мало, – сказала я.

Ты метнул в меня недовольный взгляд, но не убрал фляжку, и растениям досталось еще несколько капель. Ты поднялся.

– В Отдельностях зелень покрепче, – снова сказал ты. – Там есть тень, понимаешь? И вода.

Мне вспомнилась тропа среди валунов, которую я высмотрела. Я снова задумалась о том, что там, по другую сторону.

– Можно нам туда? – спросила я.

Он окинул меня взглядом, оценивая решимость.

– Пожалуй, завтра.

Отступив от грядки, ты сделал несколько шагов по песку. Посмотрел не на Отдельности, а на бескрайнюю равнину цвета ржавчины. Она простиралась впереди волнами: песчаное море, на поверхности которого там и сям торчали мелкие зеленые кустики.

– На ближайшие сотни километров других людей нет, – сказал ты, – вообще нет. Так лучше во всех отношениях, верно?

Я взглянула на тебя. Ты вполне мог шутить или нарочно пугать. Но нет, вряд ли. Глаза твои затуманились, словно ты заглядывал за горизонт. В этот момент я совсем не боялась. Сейчас ты был похож на путешественника, изучавшего местность и решавшего, куда двинуться дальше.

– Как она называется? – спросила я. – Эта пустыня? У нее есть название?

Ты заморгал. Дрогнули уголки губ.

– Песчаная.

– Что?

Ты сжал губы, чтобы не рассмеяться. Но не сдержался. У тебя задрожали плечи, ты наклонил голову к земле. От твоего раскатистого и низкого смеха я невольно вздрогнула. Твое тело заходило ходуном, ты повалился на песок. Загреб его в горсть и дал утечь между пальцами.

– Название в самую точку, да? – спросил ты, отсмеявшись. – Это Песчаная пустыня, и она из песка. – Ты разжал пальцы, и песчинки рыжей струйкой посыпались с ладони. – Целые горы песка. Сама посмотри.

Я сделала шаг к тебе – всего один. Ты набрал еще пригоршню и протянул мне, песчинки сыпались между пальцев.

– Этот песок – древнейший в мире, – сказал ты. – Даже земле, на которой я сейчас сижу, понадобились миллиарды лет, чтобы сформироваться, выветриться из гор.

– Из гор?

– Когда-то здесь был горный хребет, высотой превосходивший Анды. Это древняя земля, священная, она повидала всё. – Ты придвинул горку песка ко мне. – Ощути жар. Этот песок – он живой.

Я зачерпнула горсть. Крупинки обожгли кожу, я поспешно стряхнула их с ладони. Уже во второй раз за утро я обожглась из-за тебя. Ты провел пальцами по тому месту, куда упал песок, погрузил в него ладонь. Зажмурился и подставил солнцу лицо.

– Этот песок – как материнская утроба, – сказал ты. – Теплый и мягкий, надежный.

И опустил поглубже в песок и другую руку. Плечи расслабились, тело стало неподвижным. Ты был будто под кайфом. Это выглядело дико. Я сделала шаг назад, потом другой. Ты меня не удерживал. Помедлил немного, снял ботинки и погрузил в песок и ступни. Так и застыл, словно пророс из песка. Приоткрыл правый глаз.

– Ты о чем-то задумалась.

Я кивнула на ступни.

– Не жжет?

– Не-а. – Ты помотал головой. – Ноги у меня крепкие, здесь по-другому не выжить.

Солнце обжигало. Я заметила поодаль слева какую-то тень. Может, еще камни или просто знойное марево. Глазам было больно смотреть. Я прошла пару метров, чтобы лучше разглядеть, но вскоре повернула обратно. Что бы ни отбрасывало эту тень, до него невозможно далеко. Понадобилось бы идти несколько часов, а то и дней.

Я присела возле одного из кустиков, которыми пестрела равнина. Издалека эта трава выглядела мягкой и пушистой, как гигантские подушечки мха, но, когда я провела по ней пальцами, колючки оцарапали кожу. Так вот откуда взялись шипы и иголки, на которые я то и дело наступала, пока пыталась сбежать, вот почему мои ноги были все исколоты.

Я услышала, как ты подходишь сзади. Как дышишь. Вспомнила, как мы познакомились в аэропорту. Тогда ты встал так близко, что чуть не задел меня. На этот раз я отстранилась. А когда обернулась, увидела, что твоя рука поднята, словно ты собирался коснуться меня.

– Не надо, – попросила я, – пожалуйста.

И ты дотронулся до растения. Я увидела, как ты легко провел пальцами по его длинным, похожим на иголки листьям. Кажется, они не кололи тебя.

– Спинифекс, – сказал ты. – В сильную засуху его листья сворачиваются. Смыкаются. – Ты оглянулся на меня, глаза при солнечном свете совсем посветлели. – Неплохая тактика выживания, да?

Мне не хотелось смотреть на тебя, поэтому я перевела взгляд на далекую тень. От зноя воздух словно дрожал над землей, всё казалось зыбким и нереальным… до тошноты.

* * *

Ты направился к постройкам возле дома. Я задержалась у машины, заглянула в окно, чтобы проверить, не оставил ли ты в замке ключи. Прислонившись к дверце, я испачкала одежду рыжей пылью. Машина под ней оказалась белой. Вокруг окон кое-где виднелись чешуйки ржавчины, канистра с бензином или чем-то еще валялась на заднем сиденье, скомканная тряпка – на переднем. Под приборной доской торчали два рычага переключения передач. Я приложила ладонь к теплой тугой шине.

Когда я догнала тебя, ты выглядел скучающим.

– Не понимаю, почему ты до сих пор не угомонилась. Выхода нет.

Ты вынул ключ из кармана рубашки и шагнул на ящик-ступеньку перед дверью первой постройки. Ключ лязгнул в замочной скважине. Перед тем как открыть дверь, ты помедлил.

– Не хочу впускать тебя сюда, если ты не готова, – твердым голосом произнес ты.

Открытая дверь повисла на петлях. Внутри было темно и, кажется, пусто. Мне удалось различить лишь несколько смутных силуэтов в глубине. Внезапно расхотелось заходить. Я застыла, дыхание участилось. Помню, как отчетливо представила, что ты убиваешь меня здесь, в этой темноте… и бросаешь тело разлагаться. Ухмылка на твоем лице была жутковатой, ты будто прочитал мои мысли.

– Даже не знаю… – начала я, но ты быстро обхватил меня за плечи и втолкнул в помещение.

– Тебе понравится.

Я завизжала. Ты держал меня всё крепче, сжимал сильными руками. Я отбивалась, пыталась вырваться. Но тиски твоих рук не поддавались, это была хватка удава. Ты оттащил меня от двери. Внутри оказалось темно.

– Не двигайся! – прикрикнул ты. – Стой смирно. Ты всё тут разгромишь.

Я укусила тебя за руку, плюнула в тебя. Каким-то чудом вывернулась из захвата. Упала на пол, больно ударившись об него коленом. Ты схватил меня за плечо и рванул назад.

– Сказал же, не двигайся!

Твой голос взвился, как в истерике. Я скребла по полу ногтями, пыталась уцепиться за что-нибудь и не дать меня оттащить.

– Не смей, мне больно! – визжала я.

Я отмахнулась и попала во что-то кулаком. Ты ахнул. И вдруг отпустил меня. С трудом вскочив, я бросилась туда, где, как казалось, находится дверь.

– Да стой же ты… СТОЙ!

Споткнувшись, я снова ударилась об пол. Под ладонями на том месте, где я упала, ощущалось что-то влажное и липкое. И я поползла будто по луже. Она не кончалась. Мокрым был весь пол. Попадались какие-то странные предметы – твердые, острые, они царапали ноги. И мягкие комки какого-то материала. На ощупь они были как ткань – может, это одежда других девчонок, которых ты успел убить здесь. Локти облепила какая-то склизкая дрянь. Кровь? Неужели ты и мне уже нанес удар, а я не заметила? Я потрогала лоб.

– СТОЙ! Прошу тебя, Джемма, ни с места!

Я вопила и визжала, пытаясь удрать. Ты тоже орал. Я слышала, как ты с топотом несешься за мной. В любой миг нож мог вонзиться в плечо или топор – раскроить череп. Одной рукой я все ощупывала себя, убеждаясь, что не ранена. Схватилась за шею. Где находится дверь, я не знала. Скользила на мокром полу, шарила по нему руками в отчаянных попытках найти хоть что-нибудь, чем можно дать отпор. Ноги разъезжались.

А потом ты отдернул занавески на окнах. И я увидела всё сразу.

* * *

Никаких трупов не было. Никаких мертвецов. Только мы вдвоем в просторном помещении без перегородок. И краска.

По полу были раскиданы земля и пыль, растения и камни. В самом центре сидела я. Мои руки перепачкались в крови. По крайней мере, так мне поначалу показалось. Всюду что-то красное, вся моя одежда заляпана. Я потрогала себя за предплечье. Оно не болело, больно вообще нигде не было. Поднесла ладонь к носу. Пахло землей.

– Это краска, – объяснил ты. – Из камней.

Я поспешно обернулась на твой голос, нашла тебя взглядом. Ты стоял между мной и дверью. И был в бешенстве, смотрел на меня, сжав губы в тугую ниточку. Глаза потемнели. Меня затрясло. Я поползла от тебя, пытаясь нашарить что-нибудь твердое и прочное, чтобы прикрыться, но под руку попадались только какие-то ветки с цветами и иголки спинифекса. Я отползала, пока не наткнулась спиной на стену. Там я затихла в ожидании, всецело сосредоточив внимание на тебе, на том, что ты сделаешь дальше, в какую сторону двинешься. Дыхание сбилось и давалось с трудом. Я прикидывала, смогу ли как следует вдарить тебе ногой. А проскочить мимо тебя к двери?

Ты наблюдал за мной. Таким взбешенным я тебя еще не видела, гнев отражался на застывшем лице. Он повис между нами, как и звук моего дыхания, которое продолжало учащаться. Ты стоял как каменный. Твои пальцы были стиснуты в кулаки. Я видела вены, набухшие на тыльной стороне ладоней, и побелевшие костяшки. Потом снова рискнула взглянуть на тебя.

Ты щурился так, будто вел ожесточенную внутреннюю борьбу. Быстро поднес к щекам кулаки, прижал к глазам белые костяшки. Издал стон – низкий, рвущийся из груди. Но слезы всё равно полились. Тихо заструились, сбегая к подбородку.

Раньше я никогда не видела плачущих мужчин, только по телевизору. При мне у папы ни разу не наворачивались слезы. У тебя на лице они выглядели неуместными. Как будто вмиг улетучилась вся твоя сила. От неожиданности мой страх куда-то исчез. Я перевела дыхание и огляделась. Стены были раскрашены размашистыми мазками. К ним прилипли ветки, листья и песок.

Ты шагнул в мою сторону, и я вновь уставилась на твое лицо. Ты присел на корточки. Но ко мне не приблизился: повсюду были песок и вязкая грязь. Ты держался у самого края этой грязи, просто смотрел и смотрел на меня. Твои пронзительно-голубые глаза по-прежнему светились яростью.

– Ты сидишь на моей картине, – наконец произнес ты. Потом подался вперед и дотронулся до одного из листьев. – Всё это сделал я. – И ты широко взмахнул рукой, задевая песок. – Тут были узоры и фигуры из земли… – Твое лицо снова стало жестким и злым, когда ты оценил масштабы нанесенного мной вреда. Наконец ты пожал плечами, вздохнул, и плечи поникли. – Но у тебя, похоже, получился совсем другой узор… В каком-то смысле даже лучше прежнего. Ты – его часть.

Я увидела широкую полосу, которую оставила, пока ползла по полу и размазывала краску. С трудом поднялась на трясущихся ногах. Пучок каких-то веточек свалился с коленей. Я смотрела на тебя – на красные сосуды в глазах, на мокрые дорожки от слез, на напряженно стиснутые челюсти. В тот момент ты был похож на ненормального, на душевнобольного, который не верит в пользу лекарств и не принимает их. Я подбирала слова, пыталась придумать, что сказать, чтобы выбраться отсюда и не разозлить тебя еще сильнее. Как бы мне пробраться к двери, чтобы мой поступок не стал для тебя последней каплей? Как полагается вести себя с сумасшедшими? Но молчание первым нарушил ты.

– Я не хотел напугать тебя, – сказал ты ровным тоном, снова обретая уверенность. – Просто боялся за картину. Ведь я работал над ней… так долго.

– А я думала, ты хочешь… думала…

Нарисованные воображением картины были слишком ужасными, чтобы выразить их словами.

– Понятно. – Ты провел ладонью по волосам, оставив в них красную полосу от песка на пальцах. Вид у тебя был серьезный. Лицо – усталое, лоб напряжен.

– Просто успокойся, – снова заговорил ты. – Пожалуйста. Успокойся, и всё. Хотя бы сейчас. Так продолжаться не может ни для кого из нас. Просто поверь, что всё это лишь к лучшему.

Выражение лица стало настолько искренним, будто ты и вправду желал мне добра. Я переступила через эти странные рисунки и подошла к тебе – ближе, чем следовало.

– Ладно, – сказала я. Меня снова начало трясти, с трудом удавалось не упасть. И следить, чтобы голос звучал дружелюбно. О сумасшедших я знала достаточно, чтобы понимать, как это необходимо. Если получится найти верный тон…

Я собралась с духом и заглянула тебе прямо в глаза. Они были широко открытыми и уже не такими красными, как мне казалось недавно.

– Просто отпусти меня, – попросила я. – Ненадолго, совсем на чуть-чуть. Всё будет хорошо. – Я старалась, чтобы мой голос успокаивал и утешал, побуждал тебя согласиться. Я посматривала на дверь.

По твоим щекам опять заструились слезы. Ты не выдержал. Уткнулся лбом в ближайшую кучу песка. Красная пыль облепила мокрые щеки. Ты сглотнул, сдерживая слезы. Провел ладонью по песку, оставляя на нем ровную линию и пряча от меня лицо.

– Хорошо, – сказал ты. Так тихо, что поначалу я думала, будто мне показалось. – Я не стану тебя останавливать. Только спасу, когда ты заблудишься.

Слушать дальше я не стала. Сразу обошла тебя, ожидая, что сейчас ты схватишь меня, вцепишься твердыми пальцами мне в бедро. Но ты даже не шелохнулся.

Дверь легко распахнулась. Я отпустила ручку и вышла на жаркий, ослепительно-белый солнечный свет. За моей спиной ты издал звук, похожий на всхлип.

* * *

Я бросилась бежать мимо второй постройки к каменным громадам Отдельностей. На бегу я то и дело оглядывалась, но ты не пытался преследовать меня. Не успев пробежать и нескольких метров, я уже обливалась потом. Перепрыгивала кустики спинифекса, спотыкалась на сухих обнажившихся корнях. И радовалась прочным ботинкам.

У валунов я притормозила. И снова заметила торчащие из земли деревянные столбы, расставленные вокруг них через равные расстояния, и пластиковые трубы, ведущие к дому. Можно было пройти вдоль них. Я заглянула в расщелину, через которую трубы входили внутрь скопления валунов, – эта расщелина с веранды выглядела как тропа. Но ведет ли она куда-нибудь? Можно поступить иначе: обойти вокруг валунов, вообще не выясняя, что там, среди них, и очутиться на другой стороне. Но это означало, что я потеряю из виду трубу. А я по-прежнему считала ее частью большой системы водоснабжения, которая приведет меня к другим зданиям, находящимся за валунами.

Со стороны построек послышался глухой стук, который ускорил мое решение: я пойду вдоль трубы.

Тропа была каменистой, неровной и неуклонно сужалась. Но здесь мне сразу стало прохладнее, будто холод излучал сам камень. К сумеречному свету в тени возвышавшихся над головой валунов глаза привыкли не сразу. Тропа стала такой узкой, что пришлось шагать, переставляя ноги по обе стороны от трубы. Вскоре мне показалось, что каменные стены смыкаются, угрожая раздавить меня, как цветок. Я вытянула руки в стороны, приложила ладони к прохладному сухому камню, отталкивая его. В спешке я споткнулась о трубу и не упала лишь благодаря вытянутым рукам. Тропа стала уже, но впереди виднелся свет. Неужели это и есть другая сторона?

Еще несколько метров – и я вышла из расщелины. Но не по другую сторону от валунов, а на поляну среди них. Здесь свет был ярче; растительность, сквозь которую он просачивался, придавала ему зеленоватый оттенок. Я остановилась. Размерами поляна не превышала большую комнату, по периметру она заросла густым кустарником и деревьями, некоторые растения вскарабкались по каменным стенам и раскинули ветки шатром над головой. Были здесь и другие тропы, уводившие вглубь скопления валунов. От голой пустыни снаружи всё это отличалось так разительно, я как будто попала в совершенно другое место. Казалось, настоящей зелени я не видела целую вечность.

Я сделала несколько шагов к центру поляны. Труба поворачивала вправо, в обход по краю, и ныряла в одну из больших расщелин. Поблизости стояло несколько клеток. Куры! Заметив, что я направляюсь к ним, они раскудахтались. Я присела возле клеток, разглядывая птиц через проволочную сетку. Их было шесть, щуплых и растрепанных, как лоскутные половички. В отдельной клетке сидел петух. Я просунула палец сквозь сетку и погладила его по черным перьям хвоста.

– Бедненький, – прошептала я.

Тугую металлическую крышку клетки с курами я дергала до тех пор, пока она не поддалась. Потом запустила внутрь руку, чтобы поискать яйца и захватить их с собой. Но яиц в клетке не нашлось. Я уже подумывала выпустить птиц, но не стала, чтобы они не бросились к тебе с криками и не подсказали, каким путем я иду.

За клетками я увидела грядку с пышной зеленью. Кое-где на кустиках висели странные желтоватые ягоды, из листвы выглядывали плоды, с виду похожие на миниатюрные яблоки.

Я бросила взгляд на узкую тропу, по которой пришла сюда. Слишком уж я здесь задержалась. Ты мог явиться в любую минуту. И я оставила кур в клетках. Чем скорее я покину эту поляну, тем лучше.

Я опять последовала вдоль трубы. Здесь тропа была широкой и не такой неровной, как прежде, временами приходилось ступать по густой траве. Я вспомнила про змей. Что делать, если я встречу змею? Однажды я видела в фильме, как человек перетянул веревкой руку выше укуса, но перетянул так туго, что потом ему ампутировали руку. Эти мысли я сразу же попыталась отогнать, толку от них в тот момент было не очень-то много. И продолжала идти вперед, надеясь, что двигаюсь в верном направлении. Казалось, я иду прямиком через валуны на другую сторону. Солнце стояло высоко над головой и сильно пекло, но жара была не такой удушливой, как возле дома. Зелень вокруг становилась гуще. Среди валунов казалось, что никакой пустыни рядом и нет. Вскоре тропа привела меня на другую поляну, размерами меньше предыдущей, но заросшую еще гуще. Труба проходила через ее середину.

Деревья и кусты так тесно обступали пруд, что я не заметила его и чуть не свалилась в воду. Но удержалась, вовремя уцепившись за толстую ветку.

Каменный выступ нависал над прудом, защищая его от солнца. В глубине над водой виднелся вход в пещеру, обросший мхом. В этой темной дыре могло скрываться что угодно – змеи, крокодилы… мертвые человеческие тела. Меня передернуло от этой мысли.

Цепляясь за ветку дерева, я разглядывала пруд и прислушивалась к отдаленному щебету птиц где-то над головой. Вода была глубокой и темной, но не мутной. Отчетливо просматривались песок и водоросли на дне. Следовало сразу догадаться, что где-то рядом есть вода. Иначе откуда взялись все эти деревья? Они не выжили бы в ожидании дождя.

Я встала на колени у пруда, попробовала пальцем воду, испугалась и отдернула руку. Вода была холодная, почти как лед. В нее хотелось прыгнуть, нырнуть сейчас же и напиться до отвала. Но я неподвижно сидела на пятках. Какая я глупая. Я смотрела на всё это обилие воды, чувствовала, как с каждой секундой усугубляется мое обезвоживание, и не прикасалась к ней. Понимаешь, я ведь не знала, можно ли ее пить, понятия не имела, что там, в ней. И думала только о том, что видела однажды по телевизору: какой-то путешественник попил из реки, крошечная рыбка попала вместе с водой к нему в желудок и начала пожирать его внутренности, и врачу пришлось извлекать ее с помощью длинной трубки. А вокруг этого пруда врачей я что-то не заметила. И, поскольку не хотела, чтобы рыбка съела мои внутренности, решила не притрагиваться к воде. Я встала и двинулась в обход пруда, высматривая место, где труба выходит из него.

Но так и не нашла. Труба заканчивалась здесь, в пруду, и больше не вела никуда. Оглядываясь по сторонам, я в растерянности провела обеими ладонями по волосам. Видимо, ты сказал правду. Этот водопровод предназначен только для одного дома, других здесь нет.

Я обошла вокруг меньшей поляны, проверяя, нет ли здесь пути наружу, за валуны. Нашлись две тропинки, но они выглядели гораздо уже тех, по которым я пришла сюда, и сильно заросли. Я опасливо двинулась по той, что шире. Если раньше я беспокоилась из-за змей, то теперь почти паниковала. Кое-где трава доходила до колен, в ней кто-то мелькал и шуршал. Едва я успела заметить живность на камне возле руки, как она юркнула в щель. Жужжащие мухи вились над моей головой, застревали в волосах. По этой тропе я шла, пока не уперлась в глухую каменную стену, и была вынуждена повернуть обратно. Тогда я проверила вторую, меньшую тропу, но вскоре оказалось, что она слишком узка, по ней не протиснуться.

Я вернулась на большую поляну, но и там тропы были не лучше. Плутая по ним в лабиринте Отдельностей, я только зря потеряла время. Не знаю, как долго я искала выход. Следить за временем в таком месте ой как непросто. Я беспокоилась, что поиски продолжаются вечно. Наверняка я знала лишь одно: ты за мной не последовал. Пока еще нет. Я отчаянно цеплялась за надежду, что сейчас ты ищешь меня в другом месте. Я попробовала пройти по еще одной узкой тропке, встала боком и попыталась протиснуться между каменными стенками. Но тропка, сделав круг, привела меня всё на ту же большую поляну.

Только тогда меня вдруг осенило, и сердце мое встрепенулось.

* * *

Возле одного из валунов росло высокое дерево со светлой корой и толстыми крепкими ветками. Я взбиралась по нему, радуясь его прочности. Когда была маленькой, очень любила лазать по деревьям, хотя такие случаи представлялись мне нечасто. Мама боялась, что упаду. Я не сразу разобралась, как и куда лучше ставить ноги, но потом немного приноровилась. Обхватив ствол и подтянувшись повыше, я продолжала забираться по веткам, как по ступенькам. И остановилась только однажды, когда увидела перед своим лицом поспешно удирающего бурого паучка. После этого меня гнала только решимость.

Но добравшись до верхушки, я испытала досаду и разочарование. Здесь повсюду были листья, разглядеть не удавалось ничего. Я набрала побольше воздуха, закрыла глаза и рот и попыталась отвести ветки в сторону. При этом на меня посыпалась разная ползучая мелюзга. Какая именно, я не знаю, потому что сразу же смахивала ее, не присматриваясь, но мне всё равно казалось, будто по коже кто-то ползает. Я прямо чувствовала, как мелкие лапки копошатся у меня в волосах. Вцепившись в ветки, я уперлась ногой в валун, чтобы подтянуться выше.

И наконец увидела, что там.

Ничего.

Кроме песка, равнины и горизонта. Хватаясь за ветки, я повернулась в другую сторону, осторожно передвинула ногу по камню. Но и в другой стороне не оказалось ни строений, ни городов, ни деревень… и даже ни единого шоссе. Всё выглядело так же, как возле дома: бескрайняя плоская пустыня. Захотелось завизжать, и я сдержалась лишь по одной причине: из опасения, что ты услышишь меня. Будь у меня оружие, я, наверное, сразу застрелилась бы.

Прямо там, на верхушке дерева, я обмякла, прижалась лбом к одной из веток и потерла глаза кулаком. Потом взялась за ветку покрепче и уткнулась лицом в шероховатую кору. Она оцарапала щеку, но я упрямо жалась к ней, чтобы заглушить всхлипы.

Звучит бредово, но в ту минуту я думала только о родителях, оставшихся в аэропорту. Что с ними было, когда я так и не явилась на рейс? Что они предпринимали с тех пор? Я прижималась щекой к коре дерева и пыталась вспомнить последние слова, которые мы сказали друг другу. Но не смогла. И расплакалась еще горше.

* * *

К тому времени, как услышала шум машины, я почти успокоилась. Торопливо влезла обратно на дерево, уперлась ногой в камень. Схватилась за ветку, чуть не потеряв равновесие. Сначала я смотрела вдаль, за горизонт, потом окинула взглядом пустыню возле Отдельностей. Есть! Твоя машина медленно ползла вдоль валунов прямо подо мной.

Я не сразу сообразила, чем ты занят. Поначалу думала, что ограда здесь была с самого начала. А потом поняла – нет, ты сооружаешь ее прямо сейчас. У меня упало сердце. Значит, вот почему ты не погнался за мной – всё это время ты ездил вокруг Отдельностей, огораживая меня решетками, сажая в клетку, как зверя. А я так увлеклась поисками тропы, что даже не заметила шум двигателя.

Я смотрела, как ты возводишь ограду. Ты вез с собой длинный рулон сетки с мелкими ячейками и, когда подъезжал к очередному столбу из тех, которые я заметила с самого начала, прибивал сетку к нему. Работал споро, на один столб у тебя уходила пара минут, и ты уже ехал к следующему, разматывая сетку за собой. Похоже, с этой задачей ты почти справился. Я попала в ловушку.

Я прислонилась к камню. Здесь, наверху, над деревьями, солнце ярко светило в лицо, и меня вдруг охватила усталость. И бессилие. Я закрыла глаза, желая отгородиться от твоего мира.

А когда снова открыла глаза, ты уже перестал ездить вокруг валунов. И ждал за изгородью, распахнув дверцу машины с водительской стороны и взгромоздив ноги в ботинках на окно с опущенным стеклом. Я видела, как поднимается дым от твоей самокрутки.

Держась за ветки, я перевела взгляд в сторону дома и пустынных земель вокруг него. Легкий ветер шевелил чахлую растительность. Вдалеке я по-прежнему различала всё те же тени, похожие на холмы. До них было так далеко, и все-таки они дарили надежду. Помимо них, горстка валунов, на которой сейчас находилась я, была единственным возвышением во всей округе, куда хватало взгляда. Впервые за всё время я задумалась, как ты нашел это место. Неужели здесь и вправду никогда не жили другие люди? Никого, кроме нас? Может, кто-то из исследователей сдался и повернул на полпути или погиб. Желание жить в подобных условиях представлялось мне безумным. Казалось, это не Земля, а другая планета.

У меня перехватило дыхание, снова захотелось плакать. Но я себе не позволила: я должна была оставаться сильной, иначе с таким же успехом я могла бы просто сидеть на этом дереве, пока не умерла бы от голода или жажды.

Однажды папа сказал, что смерть от жажды – самая мучительная из всех: у человека сначала трескается язык, потом один за другим выходят из строя внутренние органы… при этом они разбухают и лопаются. Этого я точно не хотела.

И я решила вернуться на большую поляну, дождаться темноты, подкрасться к ограде и проверить, можно ли перелезть через нее или пробраться снизу. Сколь трудной может оказаться эта задача? Потом я добегу до дома, прихвачу припасы и одежду, если хватит времени, немного воды и поспешу через пустыню к тем далеким теням. В конце концов я найду дорогу – хоть какую-нибудь. Должна найти.

* * *

Похолодало раньше, чем стемнело. Еще не взошла луна, а я уже дрожала всем телом. Я сжалась в комочек и сидела спиной к камням, выбивая дробь зубами.

Мне не случалось ночевать под открытым небом. Я знала, что ночью здесь холоднее, чем днем, чувствовала, как падает температура, даже когда находилась в доме, но такого холода не ожидала. По ощущениям, было холоднее, чем зимней ночью в Лондоне. Ум за разум заходил оттого, что в пустыне так по-дурацки жарко днем и так же по-дурацки холодно ночью. Но я предположила, что, поскольку облаков нет, тепло удерживать нечему. Оно просто исчезает, как линия горизонта.

Есть чему порадоваться. Это означало, что я легко найду дорогу среди камней. И смогу высматривать на земле тени в форме змей. Я принялась вышагивать туда-сюда, чтобы согреться. Наконец не выдержала и направилась по узкой тропе обратно к краю Отдельностей.

Не выходя из расщелины, я оглядела ограду. Хоть она и была высокой, но прочной не казалась. Я потерла ладонями руки выше локтей. От холода я думала лишь об одном: как бы согреться. Порой до меня доносился рев двигателя – ты в очередной раз объезжал вокруг валунов, патрулировал. Чем особенно хорош был мой план – я узнавала о твоем приближении задолго до того, как ты появлялся вдалеке. Но у меня так громко стучали зубы, что я начинала опасаться, как бы они не выдали меня. Я задумалась о том, что творится у тебя в голове, знаешь ли ты, где именно я нахожусь.

Обхватив себя обеими руками как можно крепче, я засмотрелась на звезды. Если бы не холод и не острое желание сбежать, я могла бы глядеть на них вечно – такой прекрасной и яркой была их частая россыпь. Дома увидеть звезды было везением, мешали загрязненный воздух и городская засветка, но здесь, в пустыне, не обратить на небесные светила внимание было сложно. Они словно притягивали меня. Сотни тысяч крошечных свечей сулили надежду. Пока я глядела на них, меня не покидала мысль, что всё будет хорошо.

Я дождалась, когда ты в следующий раз проедешь мимо, и вышла из-за валуна. Едва перестав прижиматься спиной к камню, я с удивлением заметила, как похолодало. Должно быть, меня согревал камень, за долгие дневные часы пропитавшийся теплом солнца. Я сделала несколько шагов по песку.

И сразу же почувствовала себя голой и беззащитной, а ты будто следил за каждым моим движением. Пригнув голову, я бросилась к ограде. Несколько метров до нее показались мне бесконечными. На бегу я всё время прислушивалась к шуму твоей машины и различала его как глухой рокот из-за валунов.

Я остановилась у ограды. Это была туго натянутая между столбами мелкая сетка, возвышающаяся на несколько футов над моей головой. В ее крошечные ячейки мои пальцы не пролезали. Я попыталась упереться в ограду ботинком, но он не удержался, и я съехала по сетке, ободрав кожу. Еще одна попытка ничего не дала. Всё напрасно. Я пнула ограду. Кинулась на нее, но она только спружинила, отталкивая от себя.

В эту минуту меня начала бить дрожь, не знаю, от холода или от страха… наверное, от всего сразу. Я постаралась взять себя в руки и мысленно сосредоточиться на цели. Перебраться через ограду я не могла, значит, надо было попытаться пролезть под ней. Я упала на колени и стала рыть песок. Но это был не обычный песок, как на пляже. А пустынный песок с камнями, колючками, торчащими корнями растений. Твердый и неподатливый, как всё в пустыне. Стиснув зубы, я не обращала внимания на то, как это грязное и пыльное месиво царапает мне руки, и продолжала рыть. Как в фильме про войну и побег из лагеря для пленных. Вот только у голливудских актеров обычно всё складывалось удачно. А в дыру, которую прорыла я, не проскочил бы даже кролик. Всё напрасно. Я легла на живот и попыталась приподнять нижний край сетки, но он не поддавался. Под него пролезали только пальцы. Сетка была натянута слишком туго.

Я лежала ничком на песке, носом к ограде. Сердце колотилось всё быстрее, дыхание учащалось. Я вскочила и снова попыталась перелезть через ограду. Я почти визжала от досады. Всё вокруг будто обступало меня – ограда, валуны…

И тут я услышала твою машину.

Я бросилась обратно к Отдельностям. Но ты вывернул из-за поворота раньше, чем я успела скрыться в темноте. Я всё равно добежала до камней и застыла в ожидании.

Ты остановил машину и заглушил двигатель. Вышел и прислонился к капоту. Смотрел в сторону валунов, выискивал взглядом меня. Ты видел, как я убегала, – в этом я не сомневалась. И сейчас ты наверняка заметил, как я жмусь к камням в отчаянной и жалкой попытке впитать хоть немного их тепла.

– Джем? – позвал ты.

Подождав немного, ты обошел вокруг машины, приблизился к пассажирской дверце и открыл ее. Достал свитер и, показав его, встал на прежнее место.

– Вернись ко мне.

Я не шевелилась. Возвращаться к тебе я не хотела. Понятия не имела, как ты поступишь. Прижимая ладони к камню, я уговаривала себя не трястись. Кончики пальцев начинали синеть.

– Выхода нет, – продолжал ты. – Я буду ждать здесь всю ночь, если понадобится, и всю неделю. Ты не сбежишь от меня.

Ты похлопал по карманам, достал приготовленную самокрутку и закурил. Запах горящих листьев поплыл в мою сторону, повиснув в холодном ночном воздухе. Я прижалась к камню, спряталась от запаха. Попыталась сжать пальцы в кулак, но они так закоченели от холода, что любые движения причиняли боль.

Опять я попалась в твою ловушку, откуда ты всё равно выманишь меня – это лишь вопрос времени. Я съехала спиной по камню и села на еще теплый песок, зарылась в него руками, в отчаянии силясь добыть хоть немного тепла.

Ты заметил, как я сдвинулась с места. Подошел к ограде вплотную, приложил к ней ладони, пристально наблюдая за мной. Потом сходил к машине и вернулся с кусачками. Луна освещала тебя за работой, граница света и тени проходила точно посередине твоего лица. Ты прорезал в ограде небольшую щель. Потом отогнул часть сетки, сделал дыру побольше, в которую я могла бы пройти, и свернул край сетки завитком, как гребень.

* * *

Я не отбивалась. Совсем. Мое тело обессилело и обмякло. В доме ты закутал меня в одеяла. Дал что-то горячее в руки, заставил попить. Но тело, мозг и всё внутри по-прежнему были промерзшими насквозь. Я соскальзывала вниз – в темную-темную пустоту. Ты что-то говорил, голос звучал глухо. Выныривать на поверхность мне не хотелось. Как и выслушивать суровую правду.

По другую сторону от тех валунов не оказалось ничего – кроме того же самого, что и здесь.

Куда бы я ни сбежала, ты меня догонишь.

Мне не спрятаться.

* * *

Я закрыла глаза. В темноте было спокойнее, я погрузилась в нее. Не шевелилась и не издавала ни звука. Я отступала, отстранялась, уходила сквозь мысли, просачивалась сквозь диван и половицы, пока не попала в темный и прохладный уголок под домом, где свернулась клубком на земле в темноте. Там я ждала, когда змея найдет меня.

Мне не оставалось ничего другого…

…только ждать сновидений.

И я уснула.



Мама была рядом, гладила меня по голове и успокаивала. Что-то тихонько говорила, ее слова звучали как колыбельная. Укрывала чем-то мои плечи, окутывала заботой. Я чувствовала, как ее руки окружают меня, от ее дыхания веяло сладким чаем.



Я была уже старше. Не пошла в школу, потому что заболела. Мама перенесла на кухонный стол ноутбук, положила поближе к себе мобильник. А я, тепло укутанная, лежала на диване. Смотреть мультики не хотелось, а включать ток-шоу мама мне не разрешала.

– Может, поиграем? – спросила я у нее.

Она не ответила.

– В прятки?

Подождав еще немного, я поднялась с дивана и на цыпочках прокралась к сушильному шкафу. Открыла тяжелые дверцы, скребущие по ковролину, шагнула в темноту. Воздух в сушилке был теплый и сырой, точно так же пахло от моего школьного блейзера, когда он намокал. Я нашла в уголке место и стала ждать, представляя себе, что я на морском дне в брюхе здоровенного существа.

Сквозь дыру в стене я слышала, как мама клацает по клавишам. Но в любой момент она могла перестать печатать и пойти искать меня. Я же знала. Совсем скоро она увидит, что меня нет рядом, и задумается, где же я.

Я погружалась все глубже в темноту сушильного шкафа в ожидании…



Потом я очутилась в больнице. Подключенные ко мне приборы тихонько попискивали. Открыть глаза я не могла, но была в сознании. Меня навещали – Анна, Бен, школьные подруги. Папа сидел со мной рядом и гладил по руке. От него пахло дымом – как раньше, в детстве. Здесь же стояла медсестра и объясняла, как важно разговаривать со мной. Другая медсестра вытирала пот с моего лба.

Я потянулась к Анне, уцепилась ногтями за воздух возле ее лица. Но она меня не увидела. Я пыталась кричать, умоляла их остаться – их всех до единого. Но не могла даже рта открыть, ни одного звука не вылетело из моего горла.

Когда я открыла глаза, все они исчезли. Остался единственный человек – ты.

* * *

С тобой я не разговаривала. Молча лежала на кровати в комнате со стенами из обычных досок и разглядывала их. Мой голос скукожился, сжался, исчез, и я не знала, как вернуть его. Про зарубки на кровати я забыла. И старалась забыть обо всем остальном.

Иногда ты сидел рядом. Иногда что-то говорил, но я не смотрела на тебя. Подтянув колени к груди, я обхватывала их обеими руками.

А потом я вспомнила.

Всё началось с того, что я проснулась, с ощущения, будто я по самые плечи укрыта толстым пуховым одеялом и одета в пижаму из мягкой фланели. Прислушавшись, я почти различала рокочущее жужжание из кухни, где мама варила утренний кофе. Ощущала насыщенный горьковатый аромат молотых зерен, проникавший в щель под дверью и долетавший до кровати. Слышала, как потрескивают включенные батареи отопления.

Потом встал папа и постучал ко мне в комнату. За завтраком он всегда читал нотации – о том, как важно получать хорошие оценки, к каким университетам начать присматриваться летом. Я зажмурилась и попыталась вызвать в памяти лицо отца. И ужаснулась, обнаружив, что не могу. Какой формы его очки? Какого цвета его любимый галстук?

Потом я повторила попытку с мамой, но даже ее представить было трудно. Удалось вспомнить красное платье, которое она обычно надевала на открытие выставок, но ее лицо никак не вспоминалось. Я знала, что глаза у нее зеленые, как мои, черты лица тонкие… Но почему-то эти детали не складывались в одно целое.

Меня пугала эта амнезия, я ненавидела себя за нее. Как будто была недостойна называться чьей-то дочерью.

А вот Анну я помнила. Бена тоже. Я часами думала о нем, представляла, что он здесь, со мной, запускала пальцы в его растрепанные, выцветшие на солнце волосы. А когда закрывала глаза, он сидел рядом на постели и сторожил меня.

Он проводил это лето на серфинге в Корнуолле. Анна уехала с ним. Мы с Анной впервые за всё время расстались на лето. Знать бы, чем они занимаются у себя в пляжном хостеле, как сидят каждый день на песке… не таком песке, как у меня здесь, – намного мягче. Известно ли им вообще, что я пропала.



Когда я открыла глаза, ты сидел рядом и грыз заусенцы. Ты почти сразу заметил мой взгляд.

– Как себя чувствуешь?

Я не смогла ответить. Как будто мое тело превратилось в камень. И я потрескаюсь, если попробую хотя бы шевельнуть губами.

– Могу принести поесть, – предложил ты. – Или попить?

Я даже не моргнула. Думала, если надолго останусь неподвижной, тебе придется уйти.

– Может… может, надо постельное белье поменять?

Ты наклонился ко мне. Протянул руку, приложил ко лбу тыльную сторону ладони, но я почти ничего не почувствовала. В тот момент ты находился за миллион миль от меня, существовал в параллельном мире, в сновидении. А я вернулась домой, в свою постель… и в любой момент могла проснуться и начать собираться в школу. Рядом со мной сидел Бен, а не ты. Это просто не мог быть ты. Ты откинулся на спинку стула, наблюдая за мной.

– Я скучаю по твоим словам, – сказал ты.

Я сглотнула, от этого пересохшему горлу стало больно. Ты смотрел на меня, остановив взгляд на губах.

– Я знаю, как это бывает, – продолжал ты. – Однажды я тоже замолчал. – Ты нашел грубый заусенец возле ногтя и теперь теребил его большим пальцем. – Люди думали, что я вообще никогда не говорил, как будто я… как это называется? Немой. А кое-кто считал меня еще и глухим. – Ты отгрыз заусенец. – Это было сразу после того, как я нашел это место.

Моя бровь поползла вверх, ты сразу заметил это.

– Интересно стало? – Ты прислонился затылком к стене. Капля пота стекала по щеке, прямо по еле заметному шраму. – Ага, так и есть. – Ты кивнул, догадавшись, куда я смотрю. – Он тоже у меня с тех времен, когда я молчал. – Ты быстрым движением смахнул пот, задержавшись на сморщенной коже шрама. Потом сложил пальцы вместе и щелкнул ими. От резкого звука я вздрогнула. – Сетка может ударить по коже так же быстро, – пояснил ты, – и легко оставить след.

Ты поднялся и подошел к окну. Я поерзала на кровати и повернула голову, чтобы видеть тебя. Ты заметил.

– Значит, еще не умерла, – пробормотал ты. – Еще не ушла.

* * *

Спустя некоторое время ты положил на тумбочку у кровати тонкий выцветший блокнот. Когда ты вышел, я взяла его и полистала. Страницы были чистые. Рядом на тумбочке лежал карандаш с остро заточенным грифелем. Я с силой ткнула им в мягкую кожу между указательным и большим пальцем. Стало больно. Я ткнула еще раз.

Я пыталась нарисовать их, всех до одного… маму, папу, Анну и Бена. Мне хотелось вспомнить. Но рисование мне никогда не давалось. У меня получились чужие, бесформенные лица, мешанина из линий и теней. И я густо, начерно зачеркала их все.

Потом я попробовала слова. Мама с папой никак не могли понять, как мне удается так хорошо успевать по английскому и совсем не тянуть по математике или изо. Но в тот раз даже слова не поддавались. Смысла от них определенно не прибавилось бы. Всякий, кто прочитал бы их, решил, что я на веществах или что-нибудь в этом роде, такими нелогичными они были.

Я пыталась писать письмо, но никак не могла продвинуться дальше «дорогие мама и папа!». Слишком уж много требовалось сказать. И потом, я не знала, прочтешь ты мое письмо или нет.

И я стала записывать единственные слова, какие приходили в голову: плененная, заточенная, заключенная, жертва, запертая, закованная, похищенная, трофей, увезенная, захваченная, загнанная, принужденная, заставленная, униженная, краденая, добыча…

Эти строки я тоже вымарала.

* * *

Больше я не могла спать. Было больно мочевому пузырю, всё затекло. Мне хотелось двигаться. Я осторожно попыталась согнуть колени. Поджала пальцы ног, провела языком по сухим губам. При попытке приподняться с матраса оказалось, что руки совсем ослабели, ноги тряслись и едва держали меня, когда я встала.

Я достала из ящика новую одежду. Шорты болтались на бедрах, живот похудел. Я дошла до туалета и долго писала. Потом открыла кран. Он закашлялся, оживая, и начал рывками выплевывать горячую воду с какими-то бурыми крапинками. Я умылась, потом наклонилась, чтобы сунуть голову под кран, и чуть не ахнула. В нем, как в крошечном кривом зеркале, я видела саму себя и воду, стекавшую по лицу. Глаза заплыли, нос успел обгореть на солнце и шелушился. Почему-то я стала выглядеть старше.

Ты сидел в кухне. Низко наклонив голову над столом, ты читал какие-то исписанные от руки листы. Ты поднял голову, взглянул на меня и вернулся к своему занятию. Повсюду вокруг тебя были расставлены маленькие стеклянные пузырьки: некоторые с жидкостью, другие пустые. Ты взял один из них и прищурился, читая этикетку. Поднял пузырек, посмотрел на свет от окна и что-то записал на листе бумаги. Ранее запертый ящик теперь был открыт, но что внутри, я не видела, только поблизости на кухонном столе лежала какая-то штука, похожая на иглу.

У меня екнуло сердце. Все предметы вокруг тебя говорили об одном и том же: о наркотиках. Возможно, тех, которыми ты дурманил меня, или тех, которые еще только собирался применить. Я попятилась из кухни. Ты не поднимал головы. В кои-то веки ты был чем-то по-настоящему увлечен.

Я прошла через крытую террасу, мимо батарей и досок, сложенных у стены, и вышла на веранду. В ожидании, когда глаза привыкнут к яркому свету, я смотрела в пол. А когда смогла посмотреть по сторонам, почти не щурясь, сделала несколько шагов вперед и прислонилась к столбику веранды. Загляделась поверх песка на Отдельности. Ограда, которой ты их окружил, была на прежнем месте, валуны за ней оставались неизменными. С того места, где стояла я, нельзя было разглядеть жизнь на поляне среди валунов, никто бы не поверил, что там поют птицы. Эти камни были странными и молчаливыми. Как ты.

Я подняла глаза на безоблачное голубое небо: ни самолетов там, вверху, ни вертолетов. Никаких спасателей. Пока я лежала в постели, мне в голову пришло написать большое слово «ПОМОГИТЕ» на песке, но теперь я осознала, насколько это глупо, – ведь над нами всё равно никто не летает. Я обвела взглядом территорию вокруг: горизонт, горизонт, Отдельности, горизонт, горизонт, горизонт… бежать некуда.

Твои шаги по дощатому полу и скрип двери я услышала задолго до того, как увидела тебя на веранде.

– Встала, – сказал ты. – Я рад.

Я отступила к дивану, который стоял прямо здесь.

– Почему именно сегодня? – спросил ты. Вид у тебя был искренне заинтересованный.

А меня переполняла грусть. Я понимала: стоит открыть рот, и из меня выплеснется всё разом. Я не хотела, чтобы ты добился от меня хоть чего-нибудь, даже этого. Но ты не оставлял попытки.

– Хороший день, – сказал ты, – жаркий и тихий.

Я попятилась к дивану. Схватилась за подлокотник, тростник хрустнул.

– Есть хочешь?

Я смотрела прямо перед собой, разглядывая выбоины в камнях.

– Сядь, – велел ты.

И я села; не знаю почему. Тон у тебя был такой, что я поняла – сопротивляться глупо: ты приказал, и у меня от страха ослабели ноги.

– Может, поговорим?

Я подтянула ноги к себе. Легкий ветерок разносил песчинки. Я наблюдала, как прямо перед нами, на расстоянии всего нескольких шагов, закручивается песчаный смерчик.

– Расскажи что-нибудь, всё равно что – про свою жизнь в Лондоне, про друзей или даже про родителей.

Я не ожидала, что ты заговоришь об этом. Мне не хотелось рассказывать тебе ни о чем, а тем более о своих близких. Я обхватила руками колени. Что делает в эту минуту мама? Сильно они встревожились, когда я исчезла? Что предпринимали, чтобы разыскать меня? Я обхватила колени крепче, стараясь силой вызвать из памяти лица родителей.

Некоторое время ты молчал, только смотрел вдаль. Краем глаза я следила, как ты теребишь бровь большим и указательным пальцами. Ты чувствовал себя неуютно, переминался на краю веранды. Я знала, о чем ты размышляешь: силишься придумать, что бы еще сказать, как заинтересовать меня, выманить из норы. От усилий у тебя вскипели мозги. Наконец ты наклонился, поставил локти на перила и приглушенно вздохнул. И заговорил еле слышно.

– Неужели это настолько плохо? – спросил ты. – Жить со мной?

Я выдохнула. Выждала почти целую минуту.

– Конечно, – прошептала я.

Теперь, когда всё уже в прошлом, кажется, что в этом слове прозвучало тогда нечто большее… потребность установить связь, желание скорее что-то сказать, пока есть такая возможность, пока тебя еще слушают. Потому что именно такое чувство и возникло в тот момент, когда налетел ветер, начал раздувать песок, и мой голос мог улететь прочь вместе с ним. Я исчезала с этими песчинками, развеивалась по ветру.

Но ты услышал меня. И от удивления чуть не свалился с веранды. Нахмурился, оправляясь от неожиданной откровенности.

– Могло быть и хуже, – ответил ты.

В твоих словах чувствовалась недосказанность. Что могло быть хуже – смерть? Мало что сравнится с жизнью в глуши, где даже не на что смотреть… и нет никаких шансов сбежать. Насколько мне было известно, меня в любом случае ждала смерть. Я отгородилась от нее, закрыв глаза, и попыталась представить себе прежнюю жизнь дома. От этого полегчало. Если не спешить, легко можно посвятить несколько часов мыслям о тех мелочах, которые раньше составляли мой день. Но в тот раз ты не дал мне грезить наяву. Вскоре я услышала, как ты пинаешь ботинком столбики под перилами веранды. Ты выстукивал какой-то ритм. Я открыла глаза. На тебя это было непохоже: обычно ты двигался бесшумно, как кошка.

– По крайней мере, городов нет, – наконец произнес ты. – Нет здесь нигде… никакого бетона.

– Я люблю города.

Твои пальцы сжались на перилах.

– В городах все ненастоящие, – отрезал ты. – Все и всё.

Я вздрогнула, удивленная твоей неожиданной вспышкой гнева.

– А я по ним скучаю, – прошептала я. Уткнувшись лицом в колени, я только теперь это по-настоящему осознала.

Ты сделал шаг в мою сторону.

– Сожалею насчет твоих родителей, – сказал ты.

– Сожалеешь – о чем?

Ты заморгал.

– Что они остались там, конечно. – Ты присел на противоположный край дивана, впиваясь в меня взглядом. – Я хотел бы взять их с собой… если бы думал, что так ты будешь счастливее.

Я отодвинулась от тебя как можно дальше.

Ты поскреб тростниковое плетение.

– Уж лучше как сейчас – лишь ты и я. Только так может что-то получиться.

Я снова вгляделась в небо, пытаясь разобраться в мыслях. Страх в себе я подавила.

– Долго ты готовился?

Ты пожал плечами:

– Не очень, года два-три. Дольше пришлось ждать тебя.

– Сколько?

– Около шести лет.

– С тех пор, как мне исполнилось десять? Значит, с того времени ты следил за мной?

Ты кивнул: