— Ты хорошо играешь, — говорит он, приподнимая брови.
Когда Кроуви отходит, вторая девушка на качелях начинает хихикать и что-то бормотать себе под нос. Я направляюсь следом за ним, но оборачиваюсь.
— Уверена, вы тоже можете присоединиться. Ребята не будут против, — говорю я девушкам.
Те только улыбаются и пожимают плечами.
— Ну, может, попозже, — добавляет Лора.
Они одеты совсем не для футбола, теперь я это замечаю. Наверное, какое угодно другое занятие для них сейчас привлекательнее.
Мальчики отмечают ворота своими свитерами. Я играю в команде Джека и Кроуви. И ужасно этому рада: рада, что Джек разрешил мне играть вместе с ним. Рада, что Кроуви позвал меня. Оглядываюсь на остальных. Кажется, никого не раздражает, что я здесь, никто даже не обращает на это внимания. Все просто хотят начать игру.
— Если получишь мяч, просто пробеги с ним, — тихо говорит мне Джек, — а потом пасуй мне. Не пытайся забить гол.
Он знает не хуже меня, что у меня получается лучше всего. Я медленно выдыхаю. Разминаю мышцы в ногах. Все мое тело уже рвется в игру, я так хочу перестать постоянно думать о папе.
Джек отправляет мяч далеко за середину поля, и игра начинается. Дино тут же бросается к нему, но сбоку подлетает Кроуви и выбивает у него мяч. Он классно играет, может, даже лучше Джека. Некоторое время я не участвую в происходящем, только смотрю, как парни пасуют друг другу мяч. Все бегут в одном темпе, гонят мяч к воротам противника. Кажется, каждый из них всегда знает, где в этот момент должен находиться другой. Мне это напоминает полет лебедей: такое же общение без слов и поддержка… такая же четкая форма. Смотрю, как Кроуви обегает Дино и Рава, закручивает мяч, а потом перекидывает его Джеку. Кажется, ему это дается без всяких усилий.
Джек на секунду останавливается, чтобы отбросить волосы с лица. Увидев меня, он начинает колебаться. Я сейчас нахожусь в хорошей позиции. А к нему уже подскакивает Джез, пытаясь перехватить мяч. Выбора у него практически нет. Джек смотрит мне прямо в глаза и посылает мяч через поле.
Я легко останавливаю его. Затем фиксирую. Вот он, момент, вот мой шанс показать себя. Но ко мне уже бежит Дино. Нужно ускоряться. Я двигаюсь к флангу и перехожу на бег. Впереди чисто, все остались сзади, рядом с Джеком. Думаю, они не ожидали, что брат будет пасовать мне. Не спуская глаз с самодельных ворот, я сосредоточенно веду перед собой мяч. В ногах появляется приятное чувство. Мне ужасно нравится бежать так быстро, оставив всех далеко позади. Уголком глаза я замечаю, что Дино пытается меня догнать. Джек тоже несется изо всех сил, торопится первым успеть к противоположному краю поля, потому что не хочет, чтобы я сама забивала гол. Но даже он не может догнать меня. А он бегает быстро. Обычно даже быстрее меня. Но не сегодня.
Никто не смог даже приблизиться ко мне в тот момент, когда я оказалась у ворот. Поэтому я сама загоняю туда мяч. Я волнуюсь, что могу промахнуться, если решу забить гол с расстояния. Улыбаюсь. И вскидываю вверх кулак. Я только что забила свой первый гол на глазах у всех друзей моего брата. Классное чувство. Я оглядываюсь на остальных, нахожу глазами Кроуви. Он тоже улыбается и аплодирует мне, подняв над головой руки. Потом до меня наконец добегают Дино и Джек. Они оба тяжело дышат и злобно сверкают глазами. Понятно, почему злится Дино, но Джек? Подскочив ко мне, он задирает футболку и вытирает вспотевшее лицо.
— Я же сказал, что голы на мне, — рычит он.
Он наклоняется вперед, упирается руками в колени и старается отдышаться. При этом я чувствую себя прекрасно, кажется, я могла бы так бежать целый день. Подойдя, тыкаю пальцем брату под ребра.
— Ты не рад, что я забила? — говорю я, ухмыльнувшись, и меня разбирает смех.
Все начинается с легкого хихиканья, но дальше я не могу с собой справиться и начинаю так хохотать, что приходится усесться на траву. Я прижимаю руки к влажной земле и пытаюсь успокоиться, но вместо этого фыркаю и всхлипываю от смеха. Джек смотрит на меня сверху вниз. Сначала — очень строго, мечтая, чтобы я заткнулась, но потом даже он начинает улыбаться. Ничего не может с собой поделать.
— Чокнутая, — бормочет он.
— Чокнутая, зато быстрая! — Я продолжаю так хохотать, что еле выговариваю слова.
— Да, этого не отнять.
Брат выпрямляется и протягивает мне руку, чтобы помочь подняться. Я хватаю его за ладонь, и он тянет меня вверх.
— Ну, пойдем, чокнутая, игра не закончилась только потому, что ты забила один гол.
Я бегу обратно на свою позицию и чувствую, как пружинят ноги, отталкиваясь от земли: я готова повторить все сначала. Смотрю через поле и вижу, что Кроуви мне улыбается. И тут понимаю: я уже давно не вспоминала про папу, так мне было весело. И мне сразу становится очень стыдно.
Глава 18
Всю дорогу до школы я пытаюсь убедить маму, чтобы она разрешила мне остаться с ней.
— Просто я хочу быть с папой, — уверяю я ее. — Все равно в школе мы сейчас не проходим ничего нового. Только готовимся к Рождеству.
И это правда. Мы не делаем там ничего особенного, а я действительно хочу быть с папой. Но дело не только в этом. Мне просто невыносима мысль о том, что сейчас нужно возвращаться в школу, где нет Саскии: после прошлых выходных, после всего, что случилось. В конце концов мама сдается.
— Хорошо, я узнаю в школе, можно ли тебе пропустить один день. — Посмотрев в зеркало заднего вида, она замечает, что я улыбаюсь. — Но не думай, что это может войти у тебя в привычку.
— Непонятно только, почему и мне нельзя пропустить денек в школе, — ворчит Джек.
— У тебя экзамены, вот почему.
Мама заезжает на парковку для учителей и, не заглушив мотора, выходит из машины.
— Я недолго.
Она забегает в администрацию.
Я оглядываю парковку, надеясь, что никто из моих учителей не успеет приехать, пока я здесь. Джек медленно бредет к школьным воротам, и оттуда ему навстречу выходит Кроуви. Я нервно сглатываю и в эту минуту жалею, что не иду сейчас в школу вместе с Джеком. Вижу, как Кроуви кладет руку Джеку на плечи и что-то шепчет ему на ухо. Я представляю, каково это — ощущать у себя на лице его дыхание. Потом он начинает смеяться. Я смотрю на его волосы — они гораздо длиннее, чем разрешено правилами школы, — и вспоминаю, как он улыбался мне вчера на поле. Но сегодня он на меня даже не оглядывается.
Мама выходит из администрации, показывая мне большие пальцы.
— Все улажено, — говорит она и садится в машину. Прежде чем тронуться, она поворачивается ко мне и объясняет: — Мне сказали, что ты можешь не ходить в школу столько, сколько тебе потребуется.
Перебравшись через коробку передач, я сажусь на переднее кресло. Закидываю ноги на приборную панель и смотрю, как за окнами мелькает город. Хоть я и знаю, что посещение папы — дело непростое, все равно не могу избавиться от приятного чувства, что мне удалось сбежать. Без Саскии в школе стало совсем невыносимо. Мама прибавляет скорость, и я поднимаю глаза к облакам. Воображаю, что я птица, летящая высоко в небе так быстро, что может равняться с машиной. А еще я, конечно, высматриваю лебедей. Вот бы увидеть их хоть одним глазком, чтобы потом порадовать папу.
Глава 19
Папа выглядит чуть лучше, чем накануне. Лицо у него уже не такое серое. Но он по-прежнему кажется очень слабым, как будто лет на сто старше, чем есть на самом деле. Я стою рядом с мамой. Не знаю, насколько громко нужно разговаривать с папой и нужно ли вообще сейчас с ним говорить. Кажется, если повысить на него голос, он сразу потеряет сознание. Но мне хочется рассказать ему, как я вчера играла в футбол. Папа раньше был прекрасным футболистом, он играл даже лучше, чем сейчас Джек. У меня начинают подрагивать ноги, когда вспоминаю, как гнала мяч по флангу через все поле до самых ворот. Потом представляю Кроуви, который смотрит на меня, а я уже готовлюсь забить второй гол, отвожу ногу и…
— Ай!
Я удивленно моргаю. Мама трет голень. Я случайно ударила ее по ноге.
— Что ты творишь? — спрашивает она, строго глядя на меня.
Перевожу взгляд на папу — он тоже не спускает с меня глаз.
— Вчера я забила гол, — говорю я, не в силах сдержаться, — когда Джек взял меня с собой на игру.
Вид у папы становится такой довольный, что мне кажется даже, будто на минутку и глаза у него начинают ярче блестеть. Я рада, что рассказала ему. А вот мама все еще стоит со скрещенными на груди руками.
— И нужно было обязательно забить еще один гол по моей ноге? — ворчит она.
Я наклоняюсь и тру ее ногу.
— Прости, я увлеклась.
Но на самом деле мама не сердится. Она придвигает меня к изголовью папиной кровати, чтобы мы могли еще с ним поговорить. Я замечаю, что папа начинает улыбаться. Ему явно лучше. Он нормально заканчивает все предложения. Надеюсь, он поправляется. Может, через пару дней его вообще отпустят, когда проведут все обследования? Я наклоняюсь ближе к нему и сообщаю новость, которая точно его порадует:
— Ты был прав, когда говорил, что за больницей есть озеро. И на нем живет лебедь, может быть, даже кликун.
Вот сейчас папины глаза точно загораются, именно так, как я себе представляла.
— Почему ты не сказала мне раньше?
— Я только вчера сама увидела.
— А остальная стая тоже там?
Качаю головой:
— Нет, только один лебедь.
Я подхожу к окну. Оно рядом с папиной кроватью, но, наверное, слишком высоко, чтобы он мог в него выглянуть. Я смотрю в окно вместо папы. Но вижу только парковку, кольцевую дорогу, а за ними — поля.
— Твое окно выходит не туда, — объясняю я ему. — Нужно подойти к окну с другой стороны здания, оттуда хорошо видно лебедя.
Я смотрю на маму, но та качает головой:
— Нет, малышка, не выйдет. Папа должен лежать здесь.
— Может, нам удастся отвезти его туда в кресле, просто чтобы посмотреть?
— Нет. Он слишком сильно болен.
Я возвращаюсь к папе. Улыбка уже исчезла с его лица.
— Вам придется смотреть вместо меня, — говорит он своим низким, хрипловатым голосом, — и продолжать искать остальных.
Я перевожу взгляд на маму, но она только закатывает глаза, как бы говоря: «Ну ты же его знаешь».
Потом наклоняется и берет папу за руку.
— Если тебя это подбодрит, — тихо говорит она, но явно только для того, чтобы сделать ему приятное.
Готова поспорить, что сейчас, когда папа чем-то заинтересовался, щеки у него сразу стали розовее.
И тут вдруг я понимаю, как следует поступать. Я точно знаю, что нужно делать, чтобы поддерживать папу в таком бодром настроении. Нужно и правда наблюдать за лебедем, как он просит.
— Встретимся в кафе через час, — говорю я маме.
Глава 20
Я стараюсь идти ближе к краю вдоль сетчатого забора, окружающего парковку. Нормального входа найти не могу, зато вижу деревянный сарай, покосившийся по краям, и небольшую щель рядом с ним. Она идет примерно с высоты моего плеча и до самой земли. Прислонившись к непрочной деревянной стене сарая, я отгибаю край сетки. Та легко поддается, как будто с ней такое проделывали уже не раз. Тогда я скручиваю ее в рулон, расширяя щель. Потом ногой отталкиваю ее подальше. Не обращая внимания на табличку «Не входить! Только уполномоченные лица», я глубоко вздыхаю и пролезаю в дыру.
Делаю несколько шагов. Здесь все выглядит совсем не так, как из окна палаты Гарри. Пластиковые упаковки, наполовину утонувшие в грязи у меня под ногами, смятые пивные банки и сотни окурков. Я наступаю на выцветшую коробку из-под стирального порошка. Я уже готова повернуть обратно. Определенно мне здесь находиться не положено. Не знаю, что будут делать «уполномоченные лица», если найдут меня тут. Но я, конечно, не первый человек, нарушивший правило. Это видно по узкой, но хорошо протоптанной тропинке, ведущей к деревьям вдали.
Я вспоминаю папино лицо и все-таки иду дальше. Он стал выглядеть гораздо лучше, когда я упомянула лебедя, в лице было столько интереса! А мама говорила, что папе полезно все, что может его подбодрить. Стараюсь убедить себя, что делаю все правильно.
Я шагаю по противному коричневому ковру из пожухлых листьев. В рощице натыкаюсь на еще одну табличку: «Только для постоянных посетителей. Пожалуйста, не сходите с тропы». Тропинка у меня под ногами становится шире и тверже; она уже похожа на настоящую дорожку.
Продолжаю идти, углубляясь в рощицу. Чем дальше я захожу, тем темнее становится. Вокруг тишина. Не жужжат аппараты, мимо не едут каталки, никто не кричит от боли. Слышно только, как ветер шелестит листьями, пакетами и бумажками. И пахнет здесь лучше, чем в больнице: влажной листвой и землей. Как бы мне хотелось собрать этот запах в бутылочку и принести его папе.
Я наступаю на очередную смятую банку из-под пива и всматриваюсь в просвет впереди. Деревья там расступаются. Если бы сейчас папа был со мной, он шел бы рядом уверенно, радостно болтая о том, как помогает человеку пребывание на природе. Он останавливался бы, чтобы рассмотреть жуков в пожухлых листьях, потрогать стволы деревьев. Он бы точно ничего здесь не боялся. При мысли об этом я сразу ощущаю сильную боль в груди. Как же мне хочется, чтобы папа сейчас был здесь, рядом со мной. Это нечестно, что он не может прийти сюда. Но зато у меня в кармане есть телефон. Сейчас я просто дойду до озера, сфотографирую лебедя, хорошенько рассмотрю все вокруг в поисках других членов стаи и пойду обратно. Мне нечего здесь делать долго.
Слева слышится какой-то хруст. Кустарник у тропинки подрагивает. Темные ветки ежевики сильно качаются из стороны в сторону. Я замираю. Движение в кустах тоже прекращается. Всматриваюсь в листву, жду. Капля ледяной воды падает мне на голову и стекает по щеке. Что-то маленькое и черное выскакивает на тропинку. Делаю шаг назад, спотыкаюсь о корень дерева и чуть не падаю. Но это просто птица. Глупая лысуха со смешным белым лобиком. Нервы у меня совсем никуда не годятся.
Наконец я добираюсь до озера. Лебедь все еще там. Недалеко от берега, самочка, плавает совсем одна. Я оглядываю всю поверхность озера и берег вокруг него. Других лебедей нет. Эта самка меньше обычных лебедей, и у нее серое оперение, но она точно относится к кликунам. Клюв длинный и желтый, как у кликунов, но с розовыми пятнышками. Думаю, ей нет еще и года. Это удивительно, но она кажется странно знакомой. Теперь я уверена: это та самая птица, которую мы видели с папой в заповеднике в тот день, именно она кружила тогда над нашими головами. Не сомневаюсь: я нашла именно ее. Папе будет достаточно и этой новости.
Я подхожу к самому краю воды, поближе к ней. Она не двигается, но, кажется, смотрит на меня, не сводит с меня своих маленьких черных глаз. Это красивый лебедь, с чистыми перьями и длинной прямой шеей. Достав из кармана телефон, я фотографирую ее. Птица даже не отворачивается. Кажется, она совсем меня не боится.
Я приседаю на корточки и продолжаю внимательно смотреть. У меня под ногами несколько перьев с ее груди, молодых, сероватых. Они влажные и мягкие, словно мех. Я поднимаю два самых длинных, провожу по ним большим и указательным пальцами, и они становятся совсем гладкими, просто идеальными. Я кладу перья в карман вместе с телефоном. Отнесу их папе.
Потом я поднимаю голову и вижу: лебедь по-прежнему здесь. И не на том же самом месте, а прямо у меня перед глазами. До птицы не больше метра. Не понимаю, как она могла подплыть так быстро и почему я ее не заметила. Она продолжает на меня смотреть. По идее, у птиц нет мимики, у них в глазах не отражаются эмоции, но эта — явно исключение. Кажется, ей очень любопытно; она смотрит на меня совсем по-человечески. Как будто задала мне какой-то вопрос и теперь ждет ответа. Я отвожу глаза в сторону, потом снова смотрю на нее, просто чтобы убедиться, что я это себе не придумала. Но она все так же глядит на меня.
Не поворачиваясь, я начинаю осторожно карабкаться вверх от озера, чтобы не напугать ее. Я, конечно, не боюсь лебедей, но знаю, какие они сильные. Ну, все ведь слышали истории о том, как лебеди могут сломать человеку руку своими крыльями. А дедушка как-то рассказывал, что лебедь способен утопить собаку.
— Почему ты такая смелая? — тихонько спрашиваю я птицу.
Она наклоняет голову, как будто прислушивается. И подплывает ближе. Слышно, как ее ноги чавкают в грязи: она выбирается на берег. Если я протяну руку, то смогу до нее дотронуться. Она расправляет крылья и в этот момент кажется просто огромной; и эта гора направляется ко мне. Ее крылья закрывают от меня свет. Я пытаюсь быстрей встать на ноги. Она бьет крыльями, и меня окатывают брызги ледяной воды. Она вытягивает ко мне клюв, а ее крылья уже касаются моих ног.
— Кыш, — говорю я. — У меня нет еды.
Быстро поворачиваюсь и бегу. Не то чтобы я сильно напугана, но все-таки эта птица какая-то странная. Дикие лебеди должны быть осторожными и опасаться людей. А эта ведет себя совсем иначе.
Я собиралась пробежать всего несколько метров, но почему-то не останавливаюсь. Наоборот, прибавляю скорости. Я знаю, что по земле лебедь за мной гнаться не будет, просто мне так приятно бежать. Бег напоминает мне о том, как я играла в футбол вместе с Джеком, и обо всех забегах, которые мы устраивали в нашем спортивном лагере летом. Обернувшись, я вижу, что лебедь возвращается обратно в воду. Она уже совершенно успокоилась, не злится на меня — или что там с ней было, когда она побежала ко мне. Смотрю, как она отплывает подальше. Может быть, ей просто одиноко.
Чтобы не думать, я бегу еще быстрее. Хочу ощутить то же, что бывает со мной во время игры в футбол: я несусь вперед и забываю обо всех неприятностях. У меня начинает сбиваться дыхание, и я постепенно сбавляю скорость. И тут слышу резкий всплеск и снова поворачиваю голову.
Это лебедь бьет крыльями по воде и приподнимается над поверхностью. Сначала мне кажется, что она гонится за мной. Но потом понимаю: она пытается взлететь. Пробует разогнаться, скользя по воде. Я продолжаю двигаться вперед. Думаю, что она вот-вот поднимется в воздух и пролетит прямо у меня над головой. Но птица не взлетает и продолжает биться в воде. Я вижу, как напрягаются мускулы у нее на шее. Когда она приближается ко мне, я чувствую, что ее крылья поднимают сильный ветер. Она как будто соревнуется со мной в беге.
Потом я вижу птичьи глаза. Она все еще смотрит на меня. Я замираю, всматриваюсь сквозь деревья. Здесь больше никого нет. Только я. Снова перевожу взгляд на птицу. И даже на бегу приближаюсь к ней. Она как будто приманивает меня к себе. Я судорожно вдыхаю, впускаю себе в легкие холодный воздух. Она начинает сильнее бить лапами по воде и ускоряется. И как будто побуждает меня тоже двигаться быстрее. Это просто смешно. Лебеди никогда так не соревнуются друг с другом, а уж тем более — с людьми.
Из моего горла вырываются хрипы, под ребрами начинает колоть. Я замедляюсь, мне нужно притормозить. Лебедь смотрит на меня и на секунду замирает. Я машу руками, стараюсь заставить ее взлететь. Но вместо этого она с сильным всплеском опускается обратно в воду и складывает крылья. И вдруг совершенно успокаивается, как будто не пыталась только что изо всех сил подняться в воздух.
Я падаю на колени, упираюсь руками в землю. Хватаю ртом воздух. Я вся вспотела, рубашка прилипла к спине. Повернув голову, смотрю на озеро. Вдыхаю так глубоко, как только могу. Потом еще раз. Лебедь уплывает от меня. Почему птица так гналась за мной? Почему не взлетела? Если бы папа был тут, он наверняка смог бы это объяснить. Возможно, гоняться за людьми по озеру — такая общая для всех лебедей черта, о которой я просто не слышала? Может, лебеди всегда так себя ведут в стрессовой ситуации. Не знаю.
Я жду, пока не восстановится дыхание, и только тогда сажусь на корточки. Смотрю, как лебедь уплывает все дальше и дальше. Сейчас она не проявляет ко мне никакого интереса. Дрожа, поднимаюсь на ноги. Смотрю на тропинку. В грязи четко видны мои следы. Я совершенно уверена: все произошедшее мне точно не привиделось.
Глава 21
Я быстро прохожу через центральный вестибюль и взлетаю по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Я не переставая думаю о случившемся на озере. Не может быть, чтобы птица намеренно плыла за мной. Люди не вызывают у лебедей особого интереса. Может быть, я просто сошла с ума или переутомилась из-за переживаний. Мне на память приходит телепередача, которую смотрела мама: там рассказывали, как стресс влияет на наше поведение. Люди, с которыми там беседовали, совершали какие-то невероятные поступки. А у некоторых были такие сильные галлюцинации, что им могли привидеться целые длинные разговоры с воображаемыми людьми. Может быть, это случилось и со мной. Мне просто привиделось, что лебедь бежит за мной. Ну или, по крайней мере, я выдумала ее человеческий внимательный взгляд. Но для меня все происходящее представлялось таким реальным.
Мне нужно поговорить с папой. Знаю, он сможет мне все объяснить. Возможно, и с ним когда-то случалось что-то подобное. Вдруг лебеди и правда время от времени так себя ведут?
Часы посещений закончились, но я все равно иду в папино отделение. Медсестра за стойкой при входе бросает на меня быстрый взгляд и качает головой.
— У тебя грязные ботинки, — говорит она с сильным шотландским акцентом. Сначала я совсем не могу разобрать слов.
Я смотрю себе под ноги. По блестящему полу за мной тянутся грязные следы.
— Но мне нужно кое-что сказать папе, — отвечаю я, не переставая думать о лебеде. — Это очень важно.
Я крепко сжимаю пальцами перья у себя в кармане. Если медсестре не понравилась грязь, вероятно, и от них она будет не в восторге. Она придает своему лицу то сочувственное выражение, которое я так часто видела в последние дни.
— Прости, милая, но нужно, чтобы вместе с тобой пришла твоя мама. Мы не можем пустить тебя без ее разрешения, даже в часы посещений.
Медсестра обходит стойку и встает рядом со мной. Думаю, она видит, как я взволнована.
— А знаешь что? — мягко говорит она. — Давай сходим и вместе посмотрим на твоего папу. Но только с порога.
Она обращается ко мне делано-высоким голосом, как обычно разговаривают с пятилетками. Мне нужно совсем не это, я не хочу стоять в дверях папиной палаты и чтобы рука медсестры лежала у меня на плече. Я хочу подойти к нему и отдать ему перья. Хочу обнять его и спросить про лебедя. Но что мне еще остается?
Сестра ведет меня ко входу в отделение. Встает позади меня и кладет мне руки на плечи. Я чувствую себя подозреваемым, как в кино про полицию; как будто она собирается отвести меня в участок. Занавеска вокруг папиной кровати открыта, но я не могу разглядеть его как следует, даже если встать на цыпочки: я чересчур далеко. Наверное, он спит. Лежит совершенно неподвижно, настолько, что не видно даже, как он дышит. Мое сердце начинает биться быстрее. Я уже просто схожу с ума. Конечно, если бы он перестал дышать, запищали бы мониторы, загудела бы сирена и врачи побежали бы к нему отовсюду. Я отступаю назад. Не хочу даже думать об этом.
— Видишь, милая, с ним все в порядке, — воркует медсестра. — Все очень хорошо. Ну и что же ты хотела ему сказать?
Я стряхиваю с плеч ее руки и направляюсь к двери. Она что-то еще кричит мне вслед: кажется, о том, что попытается найти маму, но я специально не слушаю ее. Ненавижу все это; ненавижу всех этих чужих людей, которые распоряжаются папой… командуют, когда я могу его увидеть и что я могу ему сказать. Уверена, он не хотел бы, чтобы все было так устроено.
Дверь кардиологического отделения с шумом захлопывается за мной. Я иду по коридору; хочу навестить Гарри. Мои ноги сами несут меня туда еще до того, как я успеваю это осознать. Он единственный, кто будет рад меня видеть. А может быть, он даже видел, что произошло сейчас на озере.
Глава 22
Мои ботинки тихонько чавкают, пока я спешу по коридору. У дверей в детское онкологическое отделение я на секунду замираю. Дверь заперта. Прислоняюсь к двери и всматриваюсь сквозь матовое стекло.
Вдруг дверь с щелчком распахивается, и я вваливаюсь внутрь. Медсестра за стойкой приветливо мне улыбается. Кажется, это та же, кого я видела в прошлый раз.
— Пришла навестить Гарри? — спрашивает она.
— А он… мне можно?
Она кивает. Вид у нее уставший, но она не перестает улыбаться.
— Если Гарри не против, то я только за, — говорит она.
Она ведет меня по коридору. Сегодня здесь гораздо тише, не так шумно и людей меньше. Посетителей почти не видно. Дверь в палату Гарри закрыта. Сестра осторожно стучит, слегка приоткрывает дверь и заглядывает внутрь.
— Пришла Айла, — говорит она. — Что скажешь?
Я подаюсь назад и не слышу его ответа. А вдруг Гарри сегодня совсем плохо? Может, он не хочет меня видеть? Я жду, а в животе у меня все сжимается. Медсестра поворачивается ко мне и подмигивает.
— Не слишком долго, ладно?
Она держит дверь открытой, пропуская меня.
Гарри сидит на кровати, обложенный подушками. Увидев меня, он улыбается и кивком приглашает войти, но мне кажется, что я вижу совсем другого мальчика, не того, с кем общалась на днях. Сегодня у него под глазами большие темные круги, а лицо еще бледнее, чем раньше. На подушке несколько прядей волос. Теперь он напоминает мне какого-то зверька, живущего под землей. Я почти жду, что сейчас он спрячется от меня, зароется в одеяло.
— Садись, — говорит он. — Не думал, что ты придешь меня навестить.
В его глазах читается вопрос.
— Хочешь, я уйду?
— Ни за что. — Он мотает головой так, словно я сказала какую-то чушь. — Вы немного разминулись с мамой, а могли бы устроить тут настоящую вечеринку.
Я подхожу к стулу возле его койки. У Гарри ужасно усталый вид, как будто он только что пробежал марафон. Садясь на стул, я стараюсь не скрипеть: мне не хочется издавать громкие звуки. Вдруг все, что произошло на озере, кажется совершенно неважным. Ведь Гарри так плохо себя чувствует.
— Что с тобой случилось? — спрашиваю я.
— Просто химия. Мой организм ее не очень любит.
Мне трудно поверить, что химиотерапия может так сильно изменить человека, да еще столь быстро. Гарри так легко рассказывал мне о ней в прошлый раз. Но я киваю, будто все понимаю. А потом, когда он пытается поймать мой взгляд, быстро отвожу глаза.
— Тебе больно? — спрашиваю я.
Гарри на секунду задумывается.
— Мне не так плохо, как, наверное, твоему папе. Но это… как сказать… очень неприятно. Постоянно болит то одно, то другое.
Он поднимает руку к груди и надавливает на что-то через пижаму. Я сразу думаю, что у него что-то с сердцем.
— Все нормально?
Но он только отмахивается:
— Это просто центральный венозный катетер.
Я опять ничего не понимаю. Кусаю губу. Он как будто живет совсем в другом мире, знает кучу всего о совершенно неизвестных мне вещах. Мне страшновато с ним разговаривать. Что бы я сейчас ни сказала, это будет звучать как-то неправильно. Поэтому я просто смотрю в окно. Отсюда озеро кажется лишь темным пятном. Лебедя не видно.
— Знаешь, я наблюдал за тобой, — говорит Гарри тихо. — Там, на озере. — И поворачивает голову ко мне. В ярком свете его зрачки стали совсем маленькими. — Ты не против?
Я чувствую, что киваю в ответ.
— Конечно. Я…
— Что?
— На самом деле я как раз надеялась, что ты наблюдаешь.
Мы смотрим друг на друга. Я явно сказала лишнее. Наверное, мне стоит отвести глаза, но я не могу. Странно: что-то как будто притягивает мой взгляд, как было и на озере, когда я глядела на лебедя. Гарри тоже смотрит на меня не отрываясь. Его глаза блестят так, словно изнутри их освещают огоньки.
— И что там такое было? — спрашивает он. — Когда ты бегала вокруг озера. У тебя была с собой еда для птицы?
— Не было.
— А почему тогда она плыла вслед за тобой?
— Тебе так показалось? Правда?
Лицо у меня начинает гореть, даже уши становятся красными. Я боюсь говорить что-то еще. Не могу же я просто выложить ему историю о том, как птица внимательно смотрела на меня, а потом гонялась за мной по воде. Гарри подумает, что у меня не все дома. Поэтому я наконец отвожу глаза и упираюсь взглядом в пол. Жду, что Гарри засмеется, назовет меня фантазеркой. Скажет то, что я и сама про себя думаю: что все это — просто плод моего воображения. Но он вдруг подается ко мне.
— Ты была на тропинке, а она — в воде, — тихо говорит он. — Она била крыльями, но…
— Не взлетала, я знаю. — Я осторожно смотрю на Гарри, чтобы убедиться, что он не смеется надо мной. Сейчас он даже не улыбается.
— Очень странно, правда? — говорит он. — Разве лебеди так делают?
— Дикие лебеди должны бояться людей. А она совсем меня не боялась.
— Она хотела на тебя напасть?
— Не думаю. Лебеди не такие, да я никак ей и не угрожала.
В какой-то момент мне даже показалось, будто лебедь хочет, чтобы я бежала быстрее. Однако, несмотря на мое желание рассказать об этом, я сдерживаюсь. И все же мне так хочется, чтобы кто-то еще понял: в этой птице действительно есть что-то необычное; я не просто выдумала все это под влиянием стресса. Вдруг мне в голову приходит мысль.
— Может быть, сходим вместе? — предлагаю я. — К озеру. Тогда ты сможешь хорошенько разглядеть лебедя.
И сразу жалею о сказанном. Очевидно, что Гарри сейчас слишком плохо. Он хмурится, задумавшись, как будто ищет подходящие слова.
— Сто лет не был на улице, — тихо говорит он. Потом замолкает и смотрит на свою кровать, как будто удивляясь.
— Прости. Я не хотела напоминать тебе о том, как сильно ты сейчас болен.
Он качает головой.
— Может быть, я мог бы пойти, если медсестры разрешат. — Он все еще смотрит с сомнением на кровать. — Но не уверен…
Я задумчиво сглатываю. Может быть, Гарри просто не хочет никуда выходить со мной. Но если бы ему удалось посмотреть на лебедя хоть раз, я уверена, он бы все понял. Я трогаю перья в кармане.
— Необязательно, чтобы я шла с тобой, — быстро говорю я. — Ты можешь пойти с медсестрой, или со своей мамой, или…
— Я бы очень хотел, — мягко перебивает он, ковыряя какое-то пятно на одеяле. — Просто… из этого места так просто не сбежишь. Понимаешь?
Я хмурюсь. Он пытается что-то сказать мне, не произнося этого вслух. Но я, кажется, понимаю. Здесь, в онкологическом отделении, есть медсестры, обезболивающие, катетеры. Что-то надежное. Что-то, к чему он привык. Там, внизу, на озере, все совсем иначе.
— Думаешь, тебе станет хуже, если мы сходим туда?
Гарри кладет руки на колени.
— Я лучше посмотрел бы на птиц из окна, — говорит он тихим, слегка дрожащим голосом.
Меня это удивляет. Может быть, ему страшно? Может, он столько времени провел на койке, чувствуя себя разбитым, что уже забыл, каково это — жить нормальной жизнью, гулять у озера. Теперь я не понимаю, о чем говорить дальше. Мне хочется еще рассказать о лебеде и о том, что чувствуешь, когда бежишь наперегонки с ветром. Хочется показать Гарри фото в телефоне. Но сейчас все это кажется глупым.
Он приподнимается на кровати.
— Но ты же пойдешь туда еще, правда? — спрашивает он.
Я с удивлением смотрю в его глаза.
— А ты хочешь, чтобы я пошла?
— Ты должна выяснить все про лебедя: почему эта птица так за тобой гоняется… — Он отводит взгляд. — Ну и вообще… мне здесь больше особо нечем заняться… до трансплантации.
Я пытаюсь поймать его взгляд.
— До трансплантации? Что ты имеешь в виду?
— Ну, это процедура, когда убивают всю гадость, засевшую у меня в костях, а вместо нее пересаживают мне вещество от кого-то другого.
— Гадость у тебя в костях?
— Ага, ну, знаешь, костный мозг. Кажется, мой уже совсем ни на что не годится. — Он хмыкает, заметив мое выражение лица. — В общем, они запихнут в меня чужой костный мозг и будут надеяться, что мой организм его примет.
— И когда это должно случиться?
Гарри проводит рукой по волосам, и несколько прядей остается на пальцах.
— Да не знаю… недели через две… или месяц… когда найдут подходящего донора. Именно поэтому я здесь… вот чего я жду. — Он коротко улыбается. — А до тех пор мне нужно какое-то дело. Поэтому твои пробежки вокруг озера…
Он резко краснеет, так что на секунду с его лица исчезает вся бледность. Это так мило. Я начинаю смеяться, когда до меня доходит, что именно он собирается сейчас мне сказать.
— Ты хочешь смотреть на меня? Хочешь, чтобы я носилась вокруг озера и изображала для тебя персональное телешоу?
От изумления в его глазах я начинаю смеяться еще сильнее.
— Ты такой же чокнутый, как этот лебедь, — говорю я.
И вдруг Гарри тоже начинает смеяться.
Глава 23
Я бегу вниз, в кафе. Перед мамой лежит надкусанный сэндвич с сыром.
— Прости, — говорю я.
Она приподнимает бровь.
— И все-таки кто такой этот Гарри? — спрашивает она. — Наверное, очень милый парень, раз из-за него мне приходится ждать тебя двадцать минут.
Она внимательно смотрит на меня, явно пытаясь понять, что Гарри для меня значит. Но я не могу дать ей ответ. Я и сама еще этого не знаю.
— У него лейкемия, — говорю я. — По-моему, ему очень одиноко.
Мама довольна таким ответом: он кажется ей разумным. Гарри одиноко. Наверное, это единственная причина, по которой он хочет подружиться со мной. Чтобы смотреть, как я бегаю вокруг озера, и не скучать.
По дороге домой мама рассказывает последние новости про папу:
— Штуки, которые закрывают вход в сердце, — клапаны работают у него сейчас плохо. Врачи говорят, что он нуждается в операции.
— Звучит серьезно.
— Да, это большая операция. Им придется заменить часть его сердца.
— И потом оно станет работать лучше, да?
— Надеюсь, если его организм это примет. — Мама внимательно смотрит по сторонам, выезжая на кольцевую дорогу. — Ему заменят один из клапанов сердечным клапаном свиньи.
— Свиньи? Что, правда?
Мама слегка улыбается.
— Звучит странновато, да? Оказывается, некоторые части человеческого сердца и сердца свиньи очень похожи.
— Значит, папа будет частично человеком, а частично — свиньей… как бы наполовину зверем? — Я хмурюсь, пытаясь это осознать.
Мама бросает на меня взгляд, и ее улыбка становится шире.
— Думаю, можно и так сказать.
Я откидываю голову на сиденье и представляю себе, как папа превращается в свинью… как вместо рук у него вырастают копытца.
— Честно говоря, жалко, что он не станет птицей, — замечаю я наконец.
Мама кивает:
— И не говори. Птичье сердце ему бы прекрасно подошло. Тогда он, наверное, даже ждал бы этой операции!
Я поднимаю глаза к серому небу. Я почти могу представить себе папу там, наверху, летящего под облаками и раскинувшего руки, как крылья… наполовину человека, наполовину птицу. Мама права: папа, наверное, запрыгал бы от радости при мысли о таком. Я нащупываю в кармане перья, которые забрала с озера, и размышляю, станет ли папе лучше в следующую нашу встречу и смогу ли я отдать перья ему.
Я смотрю на поля, проносящиеся за окном. Но вскоре они сменяются фабриками и автосалонами, приятный зеленый цвет за окном превращается в серый. Я выпрямляюсь, чтобы не пропустить дедушкину улицу.
— Как тебе кажется, дедушка беспокоится? — спрашиваю я.
— По поводу папы?
— Да.
— Думаю, да. Но по-своему. Просто он не умеет показывать свои чувства.
Я вспоминаю, каким неуверенным выглядел дедушка, когда мы ночевали у него дома, как он практически избегал разговоров с нами, и вдруг замечаю тени, мелькающие по полю. Поднимаю голову к небу и вижу лебедей. Целую стаю. Опустив стекло, я высовываю голову наружу, чтобы получше их рассмотреть. Холодный воздух ударяет мне в лицо.
— Айла! — кричит мама. — Холодно!
— Но там же лебеди!
Я смотрю, как они летят по небу большим клином. Этого достаточно для того, чтобы понять: это кликуны. Они кричат, гудят и не отстают от машины, двигаясь в том же направлении.
— Нужно проследить за ними, — говорю я. — Тогда мы сможем сказать папе, что знаем, где они остановились на зимовку.
Теперь лебеди летят над другим полем, слева от нас. Я осматриваю местность, пытаясь понять, куда они направляются.
— Они возвращаются назад, к фермам, — говорит мама. — Мы не можем ехать за ними, а то не успеем забрать Джека.
Она перегибается через руль, чтобы рассмотреть птиц, и на секунду машина теряет управление.
— Кажется, что им так легко лететь, — говорит она. — Но, когда видишь их на суше, они выглядят очень неуклюжими и слишком большими для полета.
— Да, они совершенно меняются. За это папа их и любит.
Мама вдруг начинает смеяться:
— На первом свидании папа позвал меня смотреть на этих проклятых птиц. Заставил ради этого встать ни свет ни заря. Пообещал, что это будет волшебно.
— Кажется, это сработало, — говорю я. — Ведь вы все еще вместе.
Мамина улыбка куда-то исчезает, и на секунду мне кажется, что она сейчас заплачет. Потом она мельком смотрит в боковое зеркало и, включив поворотник, начинает обгон. Мы обе молчим. Я смотрю на лебедей до тех пор, пока они не пропадают вдали. Их перья сверкают, когда на них падает солнце, и в этот момент они действительно кажутся волшебными существами. Мне становится интересно, что им видно с такой высоты, что они думают обо всех этих дорогах и зданиях. А заметили ли они нашу красную машину, которая едет внизу?
Я закрываю окно и смотрю вперед. Начинается дождь. Я включаю радио на той волне, где все постоянно болтают; знаю, это нравится маме. Слушаю, как капли барабанят по крыше, и вспоминаю, какие звуки издавали лапы птицы, когда она бежала со мной по берегу.
Когда мы въезжаем в город, машин становится больше, и мы застреваем на участке с очередным ремонтом дороги. Мама тяжело вздыхает. Я закрываю глаза, чтобы меня не слепили яркие задние огни машины перед нами. Думаю о лебеде на озере за больницей: интересно, эта самочка — часть той стаи, которую мы только что видели? Может, они возвращаются, чтобы забрать ее, а она прямо сейчас мчится по озеру, пытаясь взлететь? Я медленно выдыхаю. Отчасти мне совсем не хочется, чтобы эта птица улетала.
Глава 24
В эту ночь мне снятся сны.
Я стою у озера, у самой кромки воды, на мне только моя тонкая ночная рубашка. Я смотрю на серого лебедя. Мои глаза как будто приклеились к глазам птицы, я не могу отвести взгляд.
Она приближается ко мне, даже не мигает и выглядит так, словно чего-то хочет, словно ей что-то нужно. Я не даю ей желаемое, поэтому она готова вырвать это у меня прямо из груди.
Я поворачиваюсь и пытаюсь бежать. Но не могу. Ноги увязли глубоко в грязи. Лебедь приближается к берегу. Ее широкие перепончатые лапы не увязают в мокрой земле, как мои ноги. Я стараюсь высвободиться.
Лебедь вытягивает ко мне клюв. Щиплет меня за лодыжку. Кожа у меня сразу холодеет, и вверх по ноге поднимается резкая боль. Я тру укушенное место, стараюсь унять боль. Поднимаю ночную рубашку, чтобы рассмотреть ногу. Кожа в этом месте надувается, как будто под ней образуется кровяной пузырь. Резкая боль превращается в легкое покалывание. Птица переходит к другой моей ноге и щиплет ее тоже. Я кричу и падаю на спину. Моя голова обо что-то ударяется, а потом погружается в грязь. Лебедь щиплет мне живот и плечи. Каждый раз сначала очень больно, но вскоре боль утихает.
Я смотрю на поврежденные места. Везде надуваются кровяные пузыри, а потом кожа разрывается. Что-то лезет из меня наружу. Появляются маленькие серые перья, пробивающиеся на поверхность. Они уже повсюду. Я покрываюсь лебединым пухом.
Лебедь шипит. Пробегает клювом по моим рукам, раскидывает их в стороны по земле. Нет смысла сопротивляться. От ее прикосновений дрожь пробегает у меня по позвоночнику. Я поворачиваю голову и смотрю в ее маленькие черные глаза. И вдруг понимаю, что делает птица: она меняет меня, хочет сделать частью своей стаи.
Глава 25
Второй день подряд я не могу прогуливать школу.
— Теперь, когда папа под наблюдением, с ним все будет хорошо, — говорит мама, притормаживая у школьных ворот. — Не волнуйся.
Но я все-таки переживаю. Переживаю на протяжении всего урока математики, где я все равно ничего не понимаю, а потом на биологии, где мисс Гайлс рассказывает нам об адаптации. Теперь, когда Саския уехала, мне не с кем даже общаться на переменах. Поэтому я сижу совсем одна и волнуюсь.
Но вот урок рисования и проектирования — совсем другой, для меня он всегда был особенным. Миссис Дайвер первым делом подходит ко мне и спрашивает про папу.
— Я слышала о том, что случилось, — говорит она. — Если тебе нужно больше времени на проект или просто приятно приходить сюда во время обеда, чтобы немного посидеть в тишине, — я только за.
Она улыбается, и я вижу, что улыбка искренняя. Учительница обнимает меня рукой за плечи, уводит от того места, которое я обычно занимаю, и сажает за одну из передних парт. Там уже сидит новенькая, София.
— Я подумала, вы можете сидеть вместе, — говорит миссис Дайвер.
Она, конечно, хочет как лучше, хочет свести вместе двух одиноких девушек. Но я сейчас совсем не в настроении общаться. Кажется, Софи эта мысль тоже не по душе. Уперевшись взглядом в парту, она молча сдвигает свои вещи, чтобы освободить место для меня. Мы обе не произносим ни слова.
Миссис Дайвер раздает нам стопку светло-голубых листов, а затем поворачивается к портрету Леонардо да Винчи и кладет руку на раму картины.
— Как вы знаете, главная наша задача в этой четверти — поразмышлять о полете, — начинает она. — Сначала мы изучим, а потом создадим сами движение, необходимое для полета. Мой приятель Лео одним из первых в истории попытался постичь полет на практике. Да Винчи изучал и рисовал разнообразных летающих животных и предметы, которые видел вокруг себя, а затем использовал свои знания, чтобы создать хитроумное изобретение — летательную машину — и дать людям возможность летать. Свойственные ему как художнику способности к наблюдению помогли понять суть полета, и именно этим будем заниматься и мы с вами.
Учительница достает из ящика стола какие-то картины и просит некоторых ребят из первого ряда подержать их. К счастью, меня она не трогает. Это карандашные наброски: на одном изображено что-то типа дельтаплана, на другом — гигантский парашют. Тут есть также зарисовки крыла птицы и крыла летучей мыши, а еще чертежи, показывающие, как да Винчи планировал прикреплять крылья к человеческому телу с помощью ремней и дощечек.
— Ваша задача, — продолжает миссис Дайвер, — изучить что-то летающее. Сначала вам нужно сделать рисунки, постараться понять и передать на бумаге движение, изучить, как летает ваш объект. Потом вы сумеете использовать полученные знания, чтобы создать собственную летательную модель. Можно сделать простую модель летающего существа или предмета, который вы будете изучать, или взяться за более сложную задачу: попытаться использовать свои знания в создании некой летательной машины для человека… что-то подобное тому, что делал да Винчи. Ваши модели не обязательно должны быть большими, и они даже не должны непременно летать, но я хочу, чтобы вы хорошенько подумали и постарались понять принцип движения вашего летающего объекта. Для вдохновения можете пользоваться рисунками да Винчи.
Она раздает нам копии этих рисунков, чтобы мы могли рассмотреть их подробнее. Я пролистываю дельтаплан и парашют, но внимательно всматриваюсь в набросок птичьего крыла.
Рядом со мной вздыхает Софи. Кажется, рисование — это не ее тема.
— Что собираешься изучать? — шепчет она.
И быстро отводит глаза, смотрит на кого-то другого из одноклассников, но потом снова возвращается взглядом ко мне. Она очень застенчивая, наверное, даже больше, чем я. Мне вдруг становится ее жалко. Я смотрю на голубой листок у себя на парте. «Выберите что-то летающее и изучите его движение» — написано на листке.
— Я могу заняться лебедями, — говорю я.
Я думаю о лебеде на озере: интересно, он все еще там? Я могла бы изучить эту птицу и зарисовать ее крылья. Может быть, я могла бы сделать летательную машину, как у да Винчи, но на основе лебединых крыльев. Папе будет приятно смотреть на рисунки, а потом на саму модель. Это может неплохо поднять ему настроение.