– А я, если б не корсет, не влезла б ни в один из прошлогодних нарядов. Ты можешь представить!? У меня всегда была самая тонкая талия среди всех моих подруг. И в кого я превратилась!

– Ты все так же красива, не волнуйся! – пробормотала Фрида, пытаясь подавить раздражение. Но все же не выдержала. – Почему для тебя так важно быть красивее всех?

Да, почему Эмма всегда должна быть самой красивой и почему ее красота стала вдруг проблемой?

Но сестра оставила вопрос без ответа и опять заговорила о еде:

– Поскольку Италии грозит голод, итальянцы обратились за помощью к немцам. Немцы же отказались помогать под тем предлогом того, что в Италии полно еды. Вот так они и расстались.

– Откуда ты знаешь об этом?

– Не помню, кто говорил на работе. Кроме того, из-за нехватки еды итальянские солдаты заболели дизентерией, поэтому им трудно сражаться на линии Газалы[60].

Неожиданно было видеть у сестры такой интерес к итальянско-немецким отношениям, но новость, что в союзе Германии и Италии появились трещины, обрадовала Фриду.

– Дизентерия вызвана не недостатком пищи, а, скорее, грязной водой или мытьем овощей в грязной воде. Нехватка еды и связанная с ней нехватка витаминов приводят к цинге, – изрекла она.

От волнения Фрида говорила чуть громче обычного и была польщена, заметив, что люди за соседними столиками прислушиваются к их разговору; приятно было показать свои познания в медицине.

– Что еще ты слышала на работе?

– Что еще я могу услышать? Только то, что все и так уже знают, потому что об этом пишут повсюду. Например, что на Восточном фронте немецким солдатам давали таблетки кофеина, чтобы они не уснули, потому что в противном случае они бы замерзли от холода.

Все больше увлекаясь разговором, Фрида так же громко, чтобы ее слышала не только сестра, подхватила:

– Мне кажется, я где-то читала об этом. Или ты уже рассказывала? Они, вероятно, не знают, насколько опасен кофеин! В больших количествах он может даже вызвать сердечный приступ. Кроме того, хоть кофеин и придает на время бодрости и воодушевления, когда действие проходит, человек становится еще более вялым, чувствует себя подавленным!

Она остановилась и с легкой гордостью оглядела соседние столики. Все так или иначе слушали ее.

Эмма смотрела на нее с нежностью.

– Чего только не знает моя сестра! Но давай больше не будем о войне. Скажите, как там Исмаил?

– Он получает диплом в июне и идет в армию. И служба ему предстоит долгая.

Лицо Фриды омрачилось. Эмма через стол протянула руку и положила на ее ладонь:

– Я хорошо понимаю твои чувства, Фридушка, но постараюсь разглядеть в вашей разлуке и светлую сторону. Пока что ваши отношения занимали все ваше свободное время, все ваши мысли, чувства. Может, за время, проведенное без него, ты сможешь лучше разобраться в себе, в своих чувствах и в том, чем ты хочешь заниматься в жизни…

Она сделала паузу и через мгновение неожиданно серьезным тоном спросила:

– Ты собираешься когда-нибудь выйти замуж?

На мгновение Фрида задумалась. Исмаил никогда не давал никаких клятв, только однажды сказал на ходу: «Мы никогда не расстанемся». Но все-таки Фрида кивнула в ответ. С первой их встречи внутренний голос говорил ей, что они с Исмаилом никогда не расстанутся, и она очень хотела верить этому голосу.

Эмма продолжила с той же серьезностью:

– Ты не хуже меня знаешь, что отец никогда не примет ваш брак, поэтому постарайся увидеть, насколько полезной может быть разлука, прежде чем ты примешь решение, из-за которого тебе придется всю жизнь быть с отцом в раздоре.

Увидев, что Фрида еле сдерживает слезы, она замолчала и посмотрела на часы:

– Уже поздно, пойдем?

Фрида прикусила губу, чтобы не сказать что-нибудь обидное в ответ. Обычный эгоизм Эммы. В кои-то веки зашла речь о ее, Фриды, отношениях, как она тут же наговорила возмутительно-обидных слов и теперь, с сознанием выполненного долга старшей сестры, готова уйти. Хотя думала ли она о сестре на самом деле?

Настроение у Фриды пропало. Скоро она вернется к мадам Лоренцо, будет греть на примусе скудный ужин, молясь, чтобы хватило газа, и запрещая себе ждать телефонного звонка. У Исмаила сейчас совсем нет времени на встречи, они почти не видятся, так что лучше оставить надежду. Она уйдет к себе в комнату и будет заниматься до полуночи.

На этом фоне жизнь Эммы выглядела приятной и беззаботной. Она работала в книжном магазине с девяти до пяти, но на работе, по ее словам, она только и делала, что болтала, смеялась и вообще весело проводила время с множеством интересных людей. После работы она могла пойти домой, или в «Маркизу», или в какое-нибудь другое роскошное кафе, чтобы посидеть с друзьями, как сегодня.

Не меньше четырех раз в неделю они куда-то ходили с мужем и с друзьями. Не говоря уже о поездке в Анкару в этом феврале. Впрочем, Эмма ничего толком и не рассказала, когда они вернулись: «Было холодно. Ференц торчал в министерстве иностранных дел, чтобы получить разрешение на импорт. Я бродила по улицам. Чистый, аккуратный город. Но мрачноватый».

«Они путешествуют, проводят столько времени в развлечениях, должно быть, они с Ференцем зарабатывают неплохо», – подумала Фрида и тут же устыдилась своих мыслей. Эмма сидела напротив и по-прежнему смотрела на нее с нежностью.

Чтобы успокоить совесть, Фрида спросила, нет ли известий о семье Ференца в Будапеште?

– После январской резни в Нови-Саде[61] все затихло, но немцы продолжают давить на Венгрию, чтобы она выдала своих граждан-евреев. Поэтому родители Ференца, как и все венгерские евреи, ходят по острию ножа.

– А из агентства «Анадолу»[62] уволили всех евреев разом…

Сестры посмотрели друг на друга с тревогой. Обе подумали о том, что будет с турецкими евреями, не окажутся ли и они на острие ножа.

Время плакать

Июнь – июль 1942, Бейоглу – Кадыкёй

Пятница… Фрида собирала сумку на выходные. Когда зазвонил телефон, она буквально выбежала в холл, опрокинула под любопытным взором мадам Лоренцо журнальный столик, но, не обратив на него внимания, устремилась к телефону. Это должен был быть Исмаил. Она быстро сняла трубку.

– На следующие полгода меня направят…

Несмотря на то, что голос Исмаила звучал спокойно, Фрида почувствовала, что он очень взволнован.

– …в военно-медицинское училище Гюльхане.

– В Анкару!

Фриде показалось, что из нее выкачали всю кровь. Она ждала эту новость, знала, что разлука будет долгой, но только теперь она стала реальностью.

В первую неделю июня стало известно, что все запасы зерна в стране конфискованы, а Гитлер начал операцию на Кавказе и Нижнем Дону, чтобы выйти из тупика на Восточном фронте. На этой же неделе она успешно сдала экзамены за четвертый курс, а Исмаил получил без всяких торжеств диплом врача. И вот новое известие.

– Я уезжаю в понедельник. Я провожу тебя на паром, по дороге поговорим и попрощаемся… Фрида, ты меня слышишь? Фрида?.. Никуда не уходи! Я скоро приеду за тобой.

Фрида не знала, хочет ли, чтобы он ее провожал. Настало время плакать – это все, что она знала. Лечь бы, накрывшись с головой, в кровать, выплакаться и погрузиться в глубокий сон…

Тем не менее она утерла слезы, вернулась в комнату, тщательно расчесала волосы и даже припудрила нос и щеки.

– Молодец, дочка. Посмотри, какая ты красавица. Ты всегда должна быть такой: собранной, сильной!

Мадам Лоренцо стояла в коридоре и смотрела на Фриду с восхищением.

– Что бы ни случилось, какие бы беды и неприятности – не сдавайся, всегда держи спину прямо!

Фрида хотелось как можно скорее скрыться из дома, она уже поняла, что последует.

– Как ты думаешь, в чем причина плачевного положения союзников в этой войне? Конечно, лень! Лень и разврат…

Фрида уже была за дверь, но мадам Лоренцо это не могло остановить:

– Но немцы! Посмотри на немцев…

Помимо любви к немцам, которая росла день ото дня, Фрида с тревогой стала замечать за хозяйкой и другие странности. Буквально на днях, когда она была уверена, что та у себя в комнате одна, она услышала, как вдова разговаривает. Из любопытства Фрида постучала в дверь, но мадам Лоренцо ответила через дверь: «Извини, дочка, у меня гость!» Обеспокоенная Фрида громко спросила, кто этот посетитель, и тогда, наконец, мадам Лоренцо распахнула ее с широкой улыбкой.

– Хикмет-бей заходил!

– Хикмет-бей?

– Да, дочка, Хикмет. Он заглянул ко мне, мы немного поговорили, но он уже ушел. А теперь мне пора спать. Спокойной ночи тебе.

И она тихо закрыла дверь прямо перед носом Фриды. Девушка вернулась в свою комнату в полном замешательстве.

Но сейчас ей было не до странностей мадам Лоренцо. Она позабыла о ней, как только вышла на улицу, где ее ждал Исмаил. Фрида подбежала к нему и обняла. Она не хотела тратить на пустяки то немногое время, что у них осталось.



Они шли рука об руку, почти не разговаривая, до пристани Каракёй. Когда пришло время садиться на паром, Исмаил взял в руки бледное лицо Фриды и, глядя ей прямо в глаза, сказал:

– Я знаю, это эгоистично с моей стороны. Отправляясь на долгую военную службу, я не должен никого оставлять, у меня не должно быть серьезных привязанностей, но что я могу поделать, раз это не так!

Он помолчал мгновение, затем, понизив голос, добавил:

– И я этому рад. То, что ты есть в моей жизни, придает мне силы и храбрости. Всегда придавало. Я знаю, иногда я веду себя странно, я обижаю тебя, грублю. Но дело не в тебе, совсем не в тебе. Просто я сейчас чувствую себя растерянным. Ты обещаешь меня ждать?

Фрида готова была расплакаться, ее била дрожь, но она старалась сдерживаться изо всех сил.

– Обещаю, – сказала она еле слышно.

– Хорошо. Конечно, в первые месяцы мне вряд ли дадут отпуск, но потом я смогу вырваться на несколько дней в Стамбул. Я напишу тебе. Не забывай мне писать тоже. А теперь мне пора идти…

И, не дав Фриде ничего сказать, он повернулся и быстро исчез в толпе на пристани.

На пароме могли быть знакомые, поэтому тут слезы лучше придержать. Но и за семейным столом ей придется взять себя в руки. Может, оно и к лучшему. В конце концов, чем больше изображаешь мужество, тем мужественнее становишься на самом деле. Фрида глубоко вдохнула морской воздух, как делала всякий раз, садясь на паром. Она думала о днях, которые ей предстоит прожить без Исмаила.

* * *

Перед почтовым отделением в Кадыкёе стояла длинная очередь. Но, несмотря на июльскую жару, Фрида была готова ждать часами. Исмаил сказал, что напишет, как только доберется до места. Она прибавила еще неделю к обычному сроку доставки письма и отправилась на почту. В нее вселилась уверенность, что она вернется не с пустыми руками. Когда подошла ее очередь, она назвала свое имя клерку за стойкой. Мужчина в очках с толстыми линзами впервые спросил ее, какой она национальности. Когда Фрида ответила: «Я турчанка», он недоверчиво посмотрел на нее, но ни слова не говоря прошел в заднюю комнату и вернулся с конвертом в руке. Сердце Фриды застучало как бешеное. Не ответив на ее лучезарную улыбку, мужчина протянул письмо и показал, где расписаться в журнале на стойке. Фрида, вперив взгляд в адрес «Госпоже Фриде Шульман, до востребования, Кадыкёй», выведенный аккуратным почерком на конверте, вышла на улицу, чуть не врезавшись по дороге в стоявших в очереди людей.

Она не стала открывать письмо сразу. Она дождалась, когда вернется домой, уединится в своей комнате, сядет на кровать. Сердце никак не хотело уняться. Она медленно вскрыла конверт. Она хотела сполна насладиться весточкой от человека, которого любила больше всех в этом мире, как если бы это был диковинный, восхитительный фрукт. Со словами, написанными на бумаге, Исмаил вновь обретал плоть и кровь. Казалось, она слышит его низкий, теплый голос:



Дорогая Фрида,

Сразу хочу сообщить, что я здоров,

Что сказать о первых днях в Гюльхане? Я надеялся, что мы продолжим обучение на факультете и будем работать в госпитале. Но вышло совсем не так. Из нас тут делают мужчин. Ежедневно проходят учения в больничном саду или на холме Дикмен. Похоже, так и проведу все шесть месяцев.

Зато форма элегантная. Цвета хаки, с красной петлицей с медицинским значком…



Фрида улыбнулась. Едва она закончила читать, как тут же села за стол и взяла чистый лист бумаги и ручку.

«Дорогой Исмаил…» Нет, нет! «Мой дорогой…»

Июль – август 1942, Мода – Тюнель – Шехремини – Мачка

«Мы – турки, тюркисты и всегда будем тюркистами. Насколько тюркизм для нас – вопрос крови, настолько же, по меньшей мере, и вопрос совести и культуры»[63].

Прочитав это предложение вслух, выделяя каждое слово, Самуэль Шульман отложил газету.

– Вы обратили внимание на эти слова нашего нового премьер-министра? Он говорит как расист-туранист.

– Ему предстоит формировать кабинет. И это слова – нового правительства, объявившего свою программу! Что ж, если вы спросите меня, социальная политика такого правительства не сулит нам ничего хорошего! – сказала Броня.

Фрида вздохнула. Она больше не высмеивала привычку матери оценивать любые политические шаги исключительно с точки зрения, будет ли это хорошо или плохо для евреев. Ее мать во многом оказалась права. И не раз еще окажется.

Тихим воскресным днем они сидели в садике в тени инжира и пили лимонад.

Броня снова заговорила, но уже немного рассеянно, как будто вглядывалась в прошлое, которое могла видеть только она:

– Знаешь, Фрида, погромы в России часто случались в ночи праздников. Особенно на Песах… Может, потому что окна домов ярко освещены, слышны песни и гимны? Потому что это привлекает больше внимания? Или из-за древней клеветы, что маца замешивается на крови христианских детей? Может быть, потому что это рядом с Пасхой, а Пасха напоминала русским о распятии Христа… Кто знает!

– Почему ты вдруг заговорила о погромах?

– Не знаю, вспомнилось. Мне старшие рассказывали… Сначала издалека доносился гул, он все усиливался, и вдруг двери протыкались штыками, в дом врывались вооруженные казаки и все крушили. Они убивали детей, старых и молодых, насиловали женщин! Хотя, кажется, последний из одесских погромов случился не в праздник. Осенью 1905 года, в октябре или ноябре, ночью, как обычно… Я сама смутно помню его, только обрывочно; я тогда была еще маленькой. Моей семье удалось бежать. У меня словно картины ада встают перед глазами: крики в ночи, всадники, скачущие по крышам, пламя, от которого небо кажется красным. Хотя видела ли я это все сама или мне рассказали позже? Я не знаю. Что я точно помню, это как мать, плачущая и дрожащая, держит меня на руках, мы в конной повозке, под брезентом, и нам очень страшно. С тех пор никогда меня не оставляет тот страх. Его невозможно объяснить и понять сейчас.

Самуэль, который молча слушал рассказ жены, внезапно сказал:

– Я был уже довольно большим, но ничего из катастрофы 1905 года не помню, потому что мы перебрались в местечко под Одессой, погром туда не дошел.

– А что потом? Вы смогли вернуться к нормальной жизни?

– Не сразу. В 1906 году еще то тут, то там вспыхивали антиеврейские выступления, но не такие масштабные. За несколько месяцев около пятидесяти тысяч евреев покинули Одессу и ее окрестности: бежали в Америку, Францию, Аргентину, Турцию, Александрию, Палестину. Как ты знаешь, среди них была и моя старшая сестра. Сначала она приехала в Стамбул, где встретила юношу, они поженились, а затем поселились в Палестине, в новом кибуце. А двоюродные братья моей матери обустроились в Антверпене.

– Почему вы остались?

– Я учился… У меня не хватило смелости пускаться в авантюры. Тем более Одесса, когда все улеглось, вплоть до начала мировой войны была одним из самых привлекательных и современных городов мира. Автомобили, аэропланы, электричество даже на окраинах, кинотеатры… Живая жизнь… Мы познакомились с твоей матерью, поженились, и тут началась мировая война. А в октябре семнадцатого произошла революция. Как известно, Одесса не сразу приняла большевистскую власть, возникла тьма разных националистических движений, все перемешалось. В конце концов мы поняли, что такая жизнь для нас невыносима, и однажды ночью сбежали с маленькой Эммой и укрылись в Стамбуле… А потом родилась ты.

Фрида смотрела на родителей с изумлением и сочувствием. Они связали в единое целое ужасающие воспоминания предков со своими собственными, и несли, и хранили их, как прóклятое наследие.

– Мы с твоей мамой предпочли не рассказывать тебе об этом времени, потому что хотели начать новую жизнь в новой стране. Мы все еще не можем решить, правы мы или нет, что молчали. Я не знаю… Но, возможно, теперь ты лучше поймешь некоторые мои слова и поступки.

«Сначала Германия, потом Европа, а теперь и Турция – всех постепенно захватывает антисемитизм. А вместе с ним возрождается и страх, доставшийся в наследство от предков и пережитый ими самими. Возрождается во всей своей мощи», – размышляла Фрида. В последнее время почти в каждой газете писали о воровстве, черном рынке, спекуляции, и тут же были карикатуры на «спекулянта, скрягу, манипулятора и мошенника – носатого еврея».

«Как тот гул, который нарастает по мере приближения толпы, предвестник погромов…»

Она вздрогнула от неожиданной параллели; с тех пор, как их с Исмаилом разделило расстояние, она сделалась более впечатлительной.

* * *

Эмма резко поставила тарелки на стол.

– Пожалуйста, Фрида, не настаивай. Даже ради тебя я не могу пригласить Исмаила завтра к нам.

Через два месяца после отъезда Исмаил смог наконец получить несколько выходных и приехал в Стамбул. Фрида хотела, чтобы Эмма и Ференц познакомились с ним, и попросила сестру пригласить его на чай.

– Если я уговорю Ференца, мы вчетвером сможем встретиться где-то еще, но здесь – никогда. Ты слишком многого просишь! – продолжала Эмма сердитым тоном.

Фрида отпрянула, будто ее ударили. В ее глазах теперь тоже засветился гнев.

– Я слишком многого прошу? Значит, ты готова с ним встретиться где-то еще, но не дома? Ну, извини, что попросила слишком многого, но ты выражаешься как те буржуазные лицемерки из Нишанташи, над которыми мы вместе смеялись, партнерши нашей мамы по безику.

Фрида отлично понимала, что «буржуазная лицемерка» было оскорблением для Эммы, куда большим, чем «шлюха»; она и хотела, чтобы сестра почувствовала себя такой же уязвленной, как и она сама.

– Эмма, пожалуйста, перестань и постарайся проявить больше такта и понимания. Мы оба знаем, как много значит для Фриды Исмаил.

Ференц, чем-то занятый в соседней комнате, должно быть, слышал их ссору и выглянул, чтобы попытаться успокоить обеих.

– Фрида, пойми и ты нас: мы не можем сейчас принять Исмаила вовсе не из лицемерия или глупых буржуазных правил. Вокруг неспокойно, и мы с Эммой не хотим принимать незнакомых людей дома. Пожалуйста, не обижайся, это не имеет отношения к Исмаилу. Я уверен, что он достойный уважения человек, но обстоятельства вынуждают нас принять такое решение, – увещевал он невестку.

Что значило это «сейчас»? Почему Сарди, у которых кто только не бывал в доме, не хотели принять Исмаила, потому что он «незнакомый»? Однако зять говорил настолько серьезным и решительным тоном, что Фрида не нашлась что ответить. Она стала озираться по сторонам, словно ища в их гостиной то, что Ференц с Эммой хотели скрыть от «незнакомых людей».

В одном углу спал на подстилке Хапси. В другом на кофейном столике лежали стопка журнала «Политика» и книги на английском, французском и венгерском языках. Пара хрустальных ваз с цветами, несколько безделушек розового дерева, граммофон с пластинками, новенький транзистор – дань увлечению Ференца радиотехникой, – несколько семейных фотографий, среди которых свежие снимки: Эмма, Фрида, друзья, виды Стамбула. Может, то, что они скрывают, не тут? Фрида помнила наизусть все книги на полках в комнате, где она спала, когда оставалась ночевать. Французский, турецкий, венгерский, немецкий, книги в твердом переплете вперемежку с дешевыми карманными изданиями: «Поэма о шейхе Бедреддине» Хикмета, «Огонь» Барбюса, «Ослепление» Канетти… Левая, антивоенная, антинацистская литература… Но едва ли стоило скрывать ее от Исмаила! В той же комнате стояли несколько старых радиоприемников, которые ремонтировал ее зять, коробки с радиолампами. Фотоаппарат «Кодак», еще одно увлечение Ференца, одна из самых дорогих и новейших моделей. Что еще в той комнате? Диван и маленький журнальный столик…

Нет, она так и не могла даже предположить, что хотел скрыть Ференц, но ей ничего не оставалось, кроме как сдаться. Но она еще поразмыслит над словами зятя.

Тем временем Эмма, как бы извиняясь за свою вспышку, предложила назавтра встретиться в чайной «Эдемский сад» в пять часов.



Они договорились встретиться с Исмаилом на квартире его друга в Шехремини в субботу утром. «Я так тоскую по тебе… Я попросил своего друга. Пожалуйста, будь там в одиннадцать…» – написал Исмаил и впервые закончил свое письмо словами «Обнимаю тебя, сгораю от желания». Фрида прочитала это признание, слегка покраснев, и снова подумала о друге, который предоставил им свой дом, имя которого Исмаил не захотел назвать ей, со смесью стыда и благодарности.

На следующий день она была у двери в назначенное время; Исмаил появился словно ниоткуда. На нем была военная форма с красными петлицами и медицинским значком; загорелое лицо, широкая улыбка, веселый, неотразимый блеск глаз, когда он счастлив…

Казалось, прошло два столетия, прежде чем он вытащил ключ из кармана, открыл дверь и они наконец оказались в полутемной прохладной комнате с закрытыми ставнями. Едва переступив порог, они обнялись…



Фрида встала с кровати и посмотрела на часы:

– Мы должны быть в «Эдемском саду» к пяти часам.

– «Эдемский сад»? Что мы там забыли?

Фрида смутилась: она, не спросив, хочет ли он, просто поставила Исмаила перед фактом.

– Ты не будешь возражать, если мы выпьем чаю с сестрой и зятем?

Исмаил пожал плечами.

– А тебе не кажется, что твой вопрос запоздал?

Но тут же, словно чтобы загладить свой слегка укоризненный и саркастический тон, он обнял Фриду и долго целовал ее.

– Твои волосы, шея, запах… Как я мечтал о них… – прошептал он.

Они еще не были готовы отправиться в «Эдемский сад».

Когда Эмма с мужем появились в назначенное время, Фрида и Исмаил были на месте, словно чуть пьяные после занятий любовью. Они сидели под инжиром, подставившим листья под лучи августовского солнца. Пока Эмма шла к ним, радостно махая издалека рукой, Фрида попыталась на мгновение взглянуть на сестру глазами Исмаила. Сравнивает ли он их? Хотел бы, чтобы и у нее были такие же тонкие брови, такая же темная помада на губах, такой же вишневый лак на длинных ногтях, как у сестры? Ждет ли он, что и она станет такой же модницей? А как ему понравится Ференц? Найдут ли они с ее зятем общие темы для разговоров?

Она переводила слегка встревоженный и внимательный взгляд то на одного, то на другого, словно сравнивала: парусиновые туфли, льняные брюки, рубашка с коротким рукавом, Ференц был весь в белом с головы до пят, Исмаил – в военной форме цвета хаки; оба загорелые; один – спокойный, медлительный, но уверенный в себе, другой – чуть нервный, упрямый и решительный.

Они пожали друг другу руки, Фрида и Эмма обнялись.

Тем для разговоров оказалось так много, что Фрида даже не заметила, как пролетело время.

Исмаил преодолел легкое напряжение первых мгновений и курил, потягивая газировку. Другие заказали какао со льдом. Поначалу разговор не клеился, но постепенно набрал обороты и теперь шел полным ходом. Речь, конечно же, была о войне.

– Ты знаешь, куда тебя отправят? – спросил Ференц.

– Куда выпадет жребий. – Исмаил пожал плечами. – Либо на советскую, либо на болгарско-греческую границу – либо на восток, либо на запад.

– Не понимаю, что толку тесниться на границах, – по губам Ференца скользнула легкая усмешка. – Главное, подготовиться к воздушной атаке. Сегодня горстки «юнкерсов», которые дислоцированы под Эдирне, достаточно, чтобы разрушить город в один присест, – сказал он в своей обычной спокойной манере, не глядя на мужчину в форме курсанта-медика. – Сейчас лучшая защита, на мой взгляд, – выступить на стороне союзников!

– Что ж, как мы не были готовы к этой войне в самом начале, так не готовы и сейчас! Ничего не изменилось, – довольно холодно заметил Исмаил.

– Да, согласен. Но как далеко может завести эта политика отвлечения внимания? Кроме того… – Ференц посмотрел по сторонам и немного понизил тон. – Не подорвут ли эти хитрые игры, это отсутствие определенной идеологии в будущем репутацию Турции на мировой арене? Война не вечна! Нацисты и фашисты не всегда будут одерживать победы и не захватят мир! Тебе не кажется, что те, кто не против них, войдут в историю как те, кто был «на их стороне»?

Исмаил покраснел и сжал кулаки, однако смог сдержаться и ответить спокойно.

– Намного важнее, чем думать, как мы будем выглядеть в будущем, каковы мы сейчас. Эта война – беда Запада. Если мы оглянемся на недавнюю историю Турции, мы не найдем там причин испытывать теплые чувства к нему, и к Англии с Францией в частности. Очевидно, что Великобритания не может или, скорее, не хочет помогать нам в военном и экономическом отношении. И в таком случае держаться как можно дальше от этого пожара – естественное право моей страны.

Пока сестры обменивались взглядами, ища способ положить конец этому спору, Исмаил набрал воздуха и продолжил, не дожидаясь ответа:

– Если бы ты попытался взглянуть на мир и события из страны, в которой прожил много лет, то есть глазами турок, ты бы лучше понял, о чем я.

– Я пытаюсь смотреть на это глазами простого человека…

Ответ Исмаила прозвучал как пощечина:

– Только не пытайся преподать кому-либо урок человечности!

Его лицо покраснело, как всегда в моменты гнева, а голос стал жестче.

Фрида была в отчаянии. Между двумя только что встретившимися мужчинами назревала ссора. Любое слово могло обернуться глубочайшей обидой. Предоставляя обычно слово Исмаилу, сейчас она очертя голову вмешалась в разговор:

– Извини, Ференц, но я не могу придумать ничего более абсурдного, чем разговоры об идеологии на политической арене. Мы все видели, как легко великие державы отказывались от высоких идей, если они не работали на них.

Но Ференц словно и не услышал слов невестки.

– Я не собираюсь никому читать нотации, Исмаил, и, конечно, не сомневаюсь ни в чьей человечности, но мое возмущение тем, что творят немцы, настолько велико, что я теряюсь… Я не могу смотреть на проблему с разных сторон. Я не могу быть спокойным. Прошу прощения.

– Я понимаю твое возмущение. Я на сто процентов против политики, которую проводят немцы, но… Если союзники победят, нас может постигнуть новая беда, Советский Союз. Если он попытается взять под контроль Восточную Европу и Балканы…

Фрида и Эмма уже было вздохнули с облегчением, как спор разгорелся вновь. Ференц нахмурился, его голос снова стал серьезным:

– Что я знаю, так это то, что настоящая дружба с Советами началась во время войны за независимость, но позже распалась из-за ошибочной политики. Потому что Сараджоглу вернулся из Москвы с пустыми руками…

– Было бы правильнее называть турецко-советские отношения в прошлом modus vivendi[64], а не дружбой, – отрезал Исмаил.

На этот раз настала очередь Эммы вмешаться. Она положила руку на плечо Ференца.

– Не пора ли уже прекратить этот разговор? – спросила она мужа, понизив голос.

Однако Ференц не желал, чтобы последнее слово осталось за Исмаилом.

– Истинные движущие силы наций и их лидеров – не добро и зло, а собственные страсти. Немцы – лучший тому пример. Почему бы и нам не следовать своим влечениям? Не знаю, читали ли вы Ницше? Тогда бы вы лучше поняли, о чем я.

– Ницше я не читал, но знаю, что он был болен сифилисом и последние дни провел в психиатрической лечебнице.

Эмма и Фрида закусили губы, чтобы не рассмеяться. Исмаил посмотрел на часы:

– Уже поздно. С вашего позволения, я оставлю Фриду с вами, а сам вернусь домой.

Как быстро промелькнул вечер! Остаток его Исмаил проведет с семьей, может, сходит еще повидаться с друзьями. Он со смехом сказал Фриде, что в армии начал много пить. Вот так! Ему тяжело сейчас, а выпивка его успокаивала и поднимала настроение.

А на следующее утро он вернется поездом в Анкару.

– Отпуск мне больше не дадут. Но как ты смотришь на то, чтобы как-нибудь приехать ко мне в Анкару на выходные? – спросил он Фриду еще днем. И, не дожидаясь ответа, он долго целовал ее.

«Он знает, что я готова для него на все и ко всему», – подумала Фрида.



После того как Исмаил ушел, Фрида, чуть смущаясь, спросила сестру и зятя, как он им. Не могла не спросить.

Эмма промолчала. Очевидно, она ждала, когда останется с ней наедине, чтобы поделиться своими мыслями. А Ференц улыбнулся.

– Мы почти ни в чем не согласны, и, я думаю, он не очень мягкий человек, но кажется порядочным.

Ноябрь – декабрь 1942, Мода – Тюнель

Списки налоговых льгот вывешены в налоговых инспекциях и опубликованы в газетах. Весь Стамбул бурлит. Очевидно, все бремя возложено на немусульман. Срок уплаты назначен на январь 1943 года.

Написав эти строки в письме Исмаилу, Фрида тут же их зачеркнула. Но она не любила помарки, поэтому решительно порвала весь лист и принялась писать заново, ограничиваясь новостями о преподавателях и общих друзьях. О политике лучше писать намеками, а лучше не писать вовсе: почта подвергалась цензуре, не стоило создавать себе проблемы. Тем более Исмаил читал газеты и слушал радио.

Жаль, ей хотелось разделить с ним возмущение и гнев.

Закон о налоге на имущество был принят в начале месяца без обсуждения в парламенте. Фрида прочитала его от корки до корки с изумлением и страхом: в каждой провинции и каждом уезде создавались комиссии для оценки имущества и определения суммы налога. Решения комиссии были окончательными, на уплату налога отводилось пятнадцать дней, имущество просрочивших платеж подлежало конфискации и последующей продаже, а должники – отправке в трудовые лагеря, чтобы «уплатить долг физическим трудом».

Самуэлю Шульману, который последние годы жил скромно, налог был назначен небольшой. Но и денег у него было так же мало, как имущества. А вот кое-кому из знакомых, кто, как и он, был с заграничными паспортами, повезло меньше. Некоторым пришлось продать все. При определении налога царили произвол и национализм.

Каждый раз, когда Фрида приезжала на выходные, отец рассказывал об очередном банкротстве их знакомых. «Этот новый налог парализует бизнес. Торговцы тратят все время на то, чтобы найти деньги на платеж и провести его, потому что все банковские счета, все активы замораживаются, чтобы предотвратить, по мнению правительства, сокрытие доходов».

Да, новости о банкротствах сыпались одна за другой: в декабре и январе тысячи стамбульских домов и предприятий, принадлежащих немусульманам, были конфискованы и проданы с аукциона. Сменили владельцев большинство зданий на улице Истикляль.



Из газет Фрида узнала, что с конца января колонны тех, кто не смог уплатить налог, потянулись в Ашкале, богом забытое место на северо-востоке страны. Там они за гроши нанимались на поденную работу и выплачивали долг государству. Пресса опубликовала фотографии первого конвоя, отправленного в трудовой лагерь в Ашкале, и список имен. Шульманы были хорошо знакомы со многими из них. Среди отправленных в лагерь были бывший возлюбленный Эммы Рубен с братом и отцом, трое братьев Анави, торговавших красками, старший сын одного из них. Семья лишилась сразу четырех мужчин.

Младший сын Анави был соседом Шульманов в Мода. Он-то и рассказал им, как все было обставлено.

– Они пришли в обед, – пересказывала Фриде Броня. – Один из братьев Анави пошел купить йогурт на обед в лавку на углу, потому что жена его приболела. А когда он вернулся, перед дверью его уже ждали полицейские в штатском. Он от волнения уронил йогурт, а полицейские сказали: «Эфенди, возьмите что-нибудь теплое, там холодно», – и увели, как вора, один справа, другой слева.

Все задержанные провели ночь в тюрьме, а наутро их посадили в поезд на вокзале Хайдарпаша. Неизвестно, как долго они там пробудут, когда вернутся и вернутся ли. Но в семьи, охваченные горем, пришло еще и разорение. Были среди чиновников, которым поручили конфисковать имущество, люди милосердные, но большинство вели себя безжалостно.

Самуэль и Броня больше ни о чем другом не говорили. Раздражительный, издерганный Самуэль постоянно спорил с женой.

– К счастью, соседи из дома напротив, Васфи, предложили спрятать у себя мои драгоценности. Ведь они на этом не остановятся, будут и следующие налоги, вот увидите. И на этот раз они ударят по инородцам, которые уже много лет живут и работают в Турции.

– А что, если Васфи не вернут твои драгоценности? – спросил Самуэль, лицо которого выражало крайнее недоверие. – Плохое время, Броня, время наживаться и воровать!

– Мне кажется, у них добрые намерения. Они предлагали выкупить все на подложном аукционе на случай, если у нас не хватит денег на уплату налога и придется продавать дом. Нам ничего не остается, кроме как доверять им. Мы и так уже в опасности!

– Ничуть! Мы заплатили столько, сколько должны!

– Это ничего не значит! Ждали ли мы эту напасть под названием «налог на богатство» несколько лет назад? Вот увидишь, они еще до нас доберутся.

И так без конца.

Фрида старалась поддержать родителей, когда приезжала на выходные. Однако она с нетерпением ждала понедельника, занималась всю неделю – днем на факультете, вечером дома, – забывая обо всем, но по средам обычно навещала сестру и зятя.

В ту среду после ужина все трое, как обычно, сидели перед радио. Ференц не принимал участия в разговоре, задумчиво просматривая газеты. Внезапно он скомкал их и бросил в угол. Эмма и Фрида застыли от неожиданности.

– Что случилось? – спросила Эмма. Ее голос тоже отличался от обычного: мягкий, почти робкий.

– Каждый день в Европе происходят события одно ужаснее другого! – ответил Ференц.

Задыхаясь, он заговорил о евреях из Польши и других оккупированных стран. Жуткие новости. Говорят о концлагерях, устроенных немцами на территории Польши, в которых страшнее, чем в самых мрачных тюрьмах. Говорят, что в эти лагеря, за колючую проволоку, согнали миллионы людей, в основном евреев; их пытают и казнят электрическим током за попытки бежать. Говорят о камерах смерти, так называемых душевых, куда сгоняют заключенных толпами и пускают отравляющий газ…

– А откуда у тебя эти сведения? – спросила похолодевшая от страха Фрида.

– От одного человека, сбежавшего из лагеря недалеко от города под названием Освенцим, в Польше. Он перебрался через Балканы, и прибыл сюда, и описал все пережитое.

– Кому рассказал?

– Представителям сионистских организаций из Палестины и американским дипломатам. Когда его спросили о его семье, он заплакал и сказал, что все они мертвы, – ответил Ференц.

У Фриды от гнева кровь отхлынула от лица.

– И разве нет силы, которая может этому противостоять?! Неужели никто ничего не может сделать?! – воскликнула она.

Ференц ответил не сразу, и голос его звучал неуверенно:

– Единственное, что можно сделать сейчас, – как можно скорее помочь евреям эмигрировать в Палестину или нейтральные страны. Но все непросто. Мы все знаем участь «Струмы»: иммиграция в Палестину сначала замедлилась, а теперь почти остановлена из-за британской политики умиротворения арабов.

– Не ты ли мне говорил, что британцы хотели обнаружить за попытками евреев бежать руку нацистов и выдвинуть это в качестве предлога для отказа? – возмутилась Эмма.

– Да, но… – неохотно начал Ференц.

«Очевидно, ему неприятно, что приходится критиковать своих друзей-англичан», – подумала Фрида.

Зять продолжал так же нерешительно:

– …но они не смогли этого доказать. Тем не менее сионистские лидеры, Бен-Гурион и Хаим Вейцман, знают, что они должны сражаться на стороне Британии. Это их единственный шанс победить Гитлера. Взамен, конечно, они просили помощи в спасении евреев из европейского ада…

– Но эта помощь больше не приходит, наоборот, ее замораживают, – быстро подхватила Фрида. Постоянные попытки зятя защитить англичан раздражали ее.

Ференц пожал плечами.

– Кто знает, может, им помогают тайно. Иначе как могли бы все эти молодые сионисты приехать в Стамбул из Палестины и укрыться здесь? Можно ли переправить евреев из Стамбула в Палестину через Сирию на «Таврическом экспрессе»? Могут ли эти корабли, заполненные евреями, выходить из европейских портов и доставлять своих пассажиров в Турцию?

– Ох уж эти англичане! Очень цивилизованные, но всегда такие скользкие!

Сестры, сказав почти в унисон, имитируя интонацию Брони Шульман с сильным русским акцентом, засмеялись, но тут же осеклись, увидев, как побледнел Ференц.

Фрида внезапно осознала: Ференц переживает за престарелых отца и мать, которые остались в Будапеште.

– Мне очень жаль… твоя семья… – пробормотала она.

– Они говорят, что слишком стары, чтобы уехать из Венгрии и добраться до Палестины, слишком тяжкие условия. Отец с трудом ходит. Они решили остаться в своем доме, в городе, где родились и выросли. Что бы ни случилось, это лучше, чем пускаться в подобное приключение, говорят они, смирившись, но…

Голос Ференца дрожал; не сумев закончить фразу, он быстро встал и вышел из комнаты.

– Ох, зачем я полезла к нему с вопросами, да еще и глупо посмеялась и обидела его. – Фрида готова была расплакаться, виня во всем себя, как всегда.

– Это не первый раз, когда мы говорим об этом, – сказала Эмма, стараясь ее успокоить. – Неделями Ференц корит себя из-за родителей, не может спать по ночам, ему снятся кошмары, он кричит во сне. Конечно, когда мы узнали про эти страшные лагеря, он тревожится еще больше. К сожалению, от болезни отца, от старости родителей нет лекарства. Но…

Как и ее муж, она осеклась на том же слове, однако не встала и не вышла из комнаты, только с силой закусила нижнюю губу.

– Но что?

– Вот же, ты сама видишь, есть те, кто выжил; может быть, и среди наших друзей… есть те, с кем мы могли бы попытаться связаться, переправить их на корабль из Румынии в Палестину через Стамбул, но, если они сами не захотят, ничего нельзя сделать.

Вдруг, лукаво улыбнувшись, она не очень ловко сменила тему:

– Давай поговорим о том, что мы можем сделать… Например, о твоей поездке в Анкару.

Поездка в Анкару! Фрида начала планировать ее ровно с того дня, как Исмаил вернулся на учебу в госпиталь Гюльхане. Впервые за вечер глаза ее

засияли радостью

Февраль 1943, Стамбул – Анкара – Стамбул

Она повязала перед зеркалом темный платок; стараясь двигаться как можно тише, забралась на стул и, крутясь из стороны в сторону, осмотрела свой наряд в маленьком зеркале на стене. Серо-бежевое платье из шерсти, грубые чулки, тупоносые ботинки без каблуков на шнуровке. Никогда еще Фрида не старалась одеться настолько непривлекательно. В эту пятницу она должна, как обычно, сесть на паром в Эминёню, но выйти на Хайдарпаша и занять место в вагоне второго класса «Таврического экспресса», отходящего в девять вечера.

Она слезла со стула и, дрожа от волнения и радости, закончила сборы. Уложила в чемоданчик халву, аккуратно завернутую в газету, и банку меда, которую Броня купила для нее на черном рынке. Добавила несколько книг, которые, как она надеялась, понравятся Исмаилу. Он не должен забывать французский и немецкий, языки пригодятся ему для будущей карьеры. Толстый шерстяной свитер, который она вязала целый месяц. Бумага и карандаш. У него почти вышли все запасы, поэтому из экономии Исмаил стал писать реже. Чемодан становился все тяжелее, но это не имело значения. Фрида аккуратно застегнула зимнее пальто, вышла из комнаты и направилась к входной двери. Из спальни мадам Лоренцо донеслось: «До свидания, Фрида, передай привет своим».

Она глубоко вздохнула, вспомнив всю ложь, которую ей пришлось наговорить, чтобы провести эти выходные в Анкаре. Мадам Лоренцо – что она в Мода, с семьей, а семье – что она у сестры. В таких случаях на Эмму можно положиться. Когда Фрида впервые обмолвилась о поездке, Эмма нахмурилась, словно говоря: «Не слишком ли ты далеко зашла?», а затем пожала плечами, что могло означать: «Это твоя жизнь», – видимо, чтобы не получить снова клеймо «буржуазной лицемерки». Это маленькое приключение явно взволновало ее, она сама придумала «гениальный план», чтобы помочь сестре: она попросила мать разрешить Фриде остаться на выходные у них, потому что они с Ференцем хотят познакомить ее с одним их одиноким другом. Нет-нет, он не один из их приятелей-британцев, он еврей австрийского происхождения, журналист, да-да, он еврей-журналист австрийского происхождения, журналистика – временное занятие, нет, неизвестно, его семья вся в Вене, но зато точно известно, что его ждет блестящее будущее. Если Фрида выйдет за него замуж, сможет потом получить докторскую степень за границей, кто знает! Пусть встретятся, а подробности Эмма уж как-нибудь разузнает.

Окончательно увязнув в собственной лжи, Эмма с облегчением положила трубку и сердито взглянула на улыбавшуюся Фриду, которая все это время молча слушала рядом.

– Если вы находите все это забавным, юная госпожа, рада за тебя. Надеюсь, мне больше не придется придумывать столько ерунды ради того, чтобы ты снова отправилась в Анкару!

* * *

Эмма отчитала сестру, но было ясно, что ей самой история эта нравится.

Фрида снова улыбнулась, вспомнив этот разговор. Какой бесшабашной бывала порой сестра! Это она выдала ей нынешний ее наряд: толстые шерстяные чулки, крестьянскую душегрейку из черной шерсти, которую можно носить под пальто, серый платок, грубые туфли с тупым носком.

– Это все твое? Ты такое носишь?!

Эмма пожала плечами

– Ну не знаю! Когда дует! Иногда человеку бывает нужно переодеться кем-то другим, – ответила она. – Ты едешь одна, поездом, в Анатолию. В нарядной одежде можешь навлечь на себя неприятности. Надо одеваться соответственно.

Пробравшись в вагон по узкому коридору, заставленному деревянными чемоданами, корзинами, свертками, она стала искать свободное место в купе второго класса, на одной из тесных деревянных скамеек, но большинство пассажиров были одни мужчины. Наконец, ей повезло найти место в купе, где уже сидела семья с ребенком. Женщина широко улыбнулась Фриде и принялась оживленно расспрашивать ее обо всем. Чтобы закончить утомительный разговор, Фрида закрыла глаза, прилегла, притворилась спящей и вскоре в самом деле заснула.

Дверь купе хлопнула, и она проснулась. В коридоре раздавались шаги, хриплые голоса, кашель, детский плач. Нужно привести себя в порядок, уже скоро, а нужно еще отстоять очередь в туалет, побрызгать водой на лицо, потом найти на дне сумки помаду.

«Простота – это хорошо, но, чтобы выглядеть „просто“, женщина должна приложить усилия!» – наставляла ее Эмма.

Фрида еще пыталась пригладить волосы, когда поезд замедлил ход и вполз на вокзал. Она была так поглощена последними приготовлениями, что даже не успела по привычке поддаться тревожным мыслям. Она увидела Исмаила, который ждал ее на платформе в солдатской форме, так и не успев подумать «что, если Исмаил не сможет прийти».

На платформе она заметила еще и Пала Эрдели, красавца-венгра, которого встретила у Эммы; вероятно, он вышел из вагона первого класса.

Мужчина, должно быть, тоже узнал ее: в его глазах было вспыхнул намек на удивление, но он улыбнулся ей и слегка поклонился.

Как только Фрида вышла из вагона, она бросилась в объятия Исмаила и забыла обо всем вокруг. Наконец Исмаил осторожно разжал руки, наклонился, чтобы поднять чемодан, и засмеялся, но его голос слегка дрожал от волнения:

– Что там? Ты собираешься менять наряды каждый час?

Как же она скучала по его улыбке!

Взяв чемодан, другой рукой он крепко сжал ее руку и быстро повел, чуть ли не поволок Фриду за собой.

– Давай, Анкара нас ждет! Но сначала сядем на трамвай и оставим твой багаж в отеле.

Целый день они бродили по улицам города, где хозяйничал степной холод. Исмаил уже освоился тут, как будто жил в Анкаре много лет, и водил ее с неослабевающим энтузиазмом. В дешевой и «надежной» гостинице в районе Улус, которую ему посоветовали друзья, он представил Фриду, которая почти не чувствовала ног от усталости, как «мою невесту», и в книге регистрации указал свое имя. Она смутилась под взглядом ночного портье: девушка приехала издалека среди ночи, чтобы встретиться с женихом-солдатом! Кто знает, что он подумал о ней? Она забылась беспокойным сном на жесткой кровати, натянув на себя солдатское одеяло. Проснулась она от стука в дверь. Это был Исмаил.

Фрида не стала даже думать, что он сказал портье и как она завтра выйдет из комнаты и пройдет мимо его стойки.

Наутро Исмаил вышел первым, Фрида за ним. Портье сменился, она глубоко вздохнула, приподняла голову и уверенно вышла на улицу. Исмаил уже ждал ее за дверью.

Было холоднее, чем вчера, но солнце светило по-прежнему. Они отправились гулять по анкарским паркам.



И вот все закончилось.

На перроне толпились крестьяне и чиновники. Фрида и Исмаил пробирались сквозь скопище людей и искали нужный вагон, то и дело обходя и перешагивая через чемоданы, перевязанные веревками, корзины с крышками и тюки всевозможных размеров. Наконец они его нашли. Исмаил остановился, поставил чемодан.

Фрида подумала, что только сейчас, в феврале 1943 года, на платформе, среди запаха креозота и угольного дыма, начинается для них настоящая разлука. В следующем месяце Исмаила отправят во Фракию, в Демиркёй, на турецко-болгарскую границу, минуя Стамбул, не меньше чем на два года, которые пролягут между ними огромным, темным и пустым пространством.

– Мы будем писать друг другу, как и прежде. А теперь иди, и я тоже пойду не оглядываясь. Как будто я у двери твоего пансиона, как будто мы завтра встретимся на факультете, повернись и садись в поезд. Ну, давай же! – сказал Исмаил.

Что-то в выражении его лица заставило Фриду не настаивать, чтобы провести вместе еще несколько минут. Она и сама уже чувствовала, что вот-вот расплачется. Она повернулась и стремительно поднялась в вагон. Она не оглядывалась. Она знала, что, даже если оглянется, все равно ничего не увидит за пеленой слез.

Мерное покачивание поезда и усталость взяли верх, и она заснула…



– You must remember this, а kiss still a kiss[65].

Она открыла глаза. Прямо над ней в переполненном вагоне стоял Пал Эрдели и напевал, не обращая внимания на таращивших глаза пассажиров второго класса. Фрида села, невольно рассмеявшись над сценой: красивый мужчина в фетровой шляпе и пальто-макферлане поет в вагоне, битком набитом дремавшими крестьянами.

– Вот уж чего я не ожидала тут, так это серенады.

– Надеюсь, тебе понравилось. Приглашаю тебя в вагон-ресторан. Ночные путешествия утомительны, нужно подкрепиться.