Когда Уэбб посчитал, что ему удалось озадачить присяжных, он передал свидетеля для перекрестного допроса Джесси, и тот вышел, чтобы разобраться с ним по полной. Он быстро установил, что доктор Пеннингтон проработал в компании АСЛ более двадцати лет; что эта самая АСЛ была организацией, финансируемой страховой индустрией для исследования всего подряд, от поджогов до безопасности автомобилей и уровня самоубийств; что подразделение АСЛ участвовало в лоббировании конгресса для получения большей защиты; что АСЛ часто привлекалась для оппонирования группам по защите прав потребителей по поводу законодательства; и так далее. После получасового допроса эксперта эта организация казалась настоящим воплощением зла.

Тише. Могла — и слышала, сказала Эми. Она стала звать: Эге-гей! Кто-нибудь есть там живой? Эге-гей! — отозвался издалека чей-то голос. Скоро они уже желали друг другу спокойной ночи, ложась спать, и доброго утра, просыпаясь. Однажды вечером, когда девушка с той стороны горы прокричала свое обычное «спокойной ночи», девушка, жившая под двумя деревьями, прибавила еще кое-что. Правда, красиво сегодня солнце заходит? — спросила она. Голос с другой стороны горы ответил: Солнце заходит? Ты хочешь сказать — луна восходит?

Почувствовав, что присяжные начали терять терпение, Джесси решил нанести последний удар. Он спросил доктора Пеннингтона, сколько раз ему приходилось давать показания по делам об ураганах, когда речь шла о «ветре против воды». Тот самодовольно пожал плечами, будто их было слишком много, чтобы припомнить. Тогда Джесси спросил, как часто он говорил присяжным, что ущерб был нанесен ветром, а не водой.

Нет, возмутилась девушка, жившая под двумя деревьями. Это же солнце заходит! Может, оттуда, с задней стороны горы, оно и кажется луной, но отсюда, спереди, совершенно ясно, что заходит солнце.

Доктор Пеннингтон, явно колеблясь, бросил взгляд на Уэбба, не зная, что ответить. Джесси подошел к своему столу, похлопал по стопке бумаг толщиной не менее восемнадцати дюймов[15] и сказал:

— Ну же, доктор Пеннингтон. У меня есть все ваши показания прямо здесь. Когда вы в последний раз давали показания в пользу держателя полиса, а не против него? Когда вы в последний раз пытались помочь пострадавшему от шторма? Когда в последний раз высказывали мнение, противоречащее интересам страховой компании?

Ты ошибаешься, это я живу спереди, прокричал в ответ раздосадованный голос. А ты живешь сзади. И отсюда, спереди, нет никакого сомнения, что восходит луна.

Доктор Пеннингтон замялся, подбирая слова. Прежде чем он успел ответить, Джесси заявил:

— Я так и думал. Вопросов больше нет, ваша честь.

Всю ночь девушка не могла уснуть. Она просыпалась, ворочалась и вертелась, опять просыпалась. Всю неделю она не могла уснуть, потому что всю неделю, когда заходило солнце, она снова спорила с тем голосом из-за горы, и когда она ложилась спать, то эти пререкания продолжали звенеть у нее в ушах. Под конец бессонной недели она так устала и так разозлилась, что, когда хрипло крикнула в очередной раз: это СОЛНЦЕ, говорю тебе, СОЛНЦЕ, то, не вполне соображая, что делает, подобрала с земли камень и, сердито швырнула его вверх, через вершину горы.

* * *

Присяжным были переданы три дела в десять минут пятого. Судебный пристав проводил их в совещательную комнату, куда им принесли кофе и пончики.

Тишина. Ничего не слышно. Потом в закатном полумраке что-то просвистело в воздухе, стало падать и сильно, больно ударило девушку по голове. Она подобрала камень. Здоровенная глыба. Повертела камень в руках. Невероятно, разозлилась девушка. И это она в меня бросила! Как она смела! Этот булыжник мог разбить мне голову.

Через двадцать минут они вернулись. Большинство даже не успело доесть свои пончики, а адвокаты и зрители посетить туалет, когда судебный пристав сообщил Олифанту, что вердикты вынесены.

Все заняли свои места, и он прочитал записку старшины присяжных. Присяжные вынесли решение в пользу всех трех истцов и присудили выплатить Томасу Луна одиннадцать тысяч триста долларов; восемь тысяч девятьсот долларов Оскару Лэнски и тринадцать тысяч восемьсот долларов Полу Никовичу. Кроме того, присяжные обязали ЭРА выплатить истцам по семь долларов в день в качестве расходов на проживание, как записано в полисе, за все сто девяносто восемь дней, прошедших со дня повреждения их домов. В довершение ко всему ко всем подлежащим истцам выплатам добавлялась пеня в размере пяти процентов годовых на весь период, начиная с 17 августа, то есть дня, когда разразился ураган.

И она нагнулась, подобрала еще один камень с острыми краями и зашвырнула его по другую сторону горы.

Другими словами, коллегия присяжных присудила удовлетворить целиком и полностью все требования, которые содержались в подготовленных Джесси исках, и наверняка увеличила бы сумму выплат, будь это в ее власти.

Ой! — пискнул голос с той стороны.

Пригласив в кабинет адвокатов, судья Олифант снял мантию и предложил им сесть. Двухдневное испытание было утомительным. Суды присяжных всегда требовали большой отдачи сил, но переполненный зал суда и предстоящие слушания усиливали напряжение еще больше.

И снова по воздуху пролетела огромная глыбища, величиной с небольшой дом, и приземлилась в опасной близости от ее ног, проделав в земле такую здоровенную яму, что в страхе разбежались кролики и с верещаньем разлетелись ночные птицы.

— Хорошая работа, ребята. Я не сомневался, что мы сможем управиться за два дня. Есть идеи, как упростить следующий раунд?

Джесси хмыкнул и посмотрел на Симмонса Уэбба.

Девушка дождалась, когда уляжется пыль. А потом прокричала: Мимо! Ха-ха!

— Конечно. Просто скажите своему клиенту заплатить по искам.

Уэбб улыбнулся и ответил:

И так всю ночь — хочешь верь, хочешь нет, говорила Эми, — они швыряли друг в друга в темноте камнями, галькой, булыжником и большими валунами, и ветками, и бревнами, и кусками дерна и мха, больно попадая или промахиваясь. Наконец наступило утро. Девушка — усталая, с порезанными и пораненными руками оттого, что она выковыривала из земли разные штуковины для метания и защищалась от падающих камней, с кровью, которая текла, будто пот, по ее шее и лбу, с разноцветными синяками по всему телу, — подняла взгляд от земли, оторвавшись от выискивания новых снарядов. И вот что она увидела. От горы ничего не осталось. Гора исчезла, и кидаться больше было нечем. Теперь перед ней стояла незнакомая девушка, которая смотрела в землю, взвешивая в руке камни — не слишком ли мелкие. Она поглядела назад. За ее спиной возвышалась груда набросанных камней и булыжников. Перед ней, за той чужой девушкой, тоже была груда камней. Позади заходила луна. А впереди восходило солнце. И вот они замерли, лицом к лицу, глядя друг другу в глаза при утреннем свете, и по-прежнему сжимали в руках камни — так, на всякий случай.

— Ну, Джесси, вам же известно, что адвокат не всегда может указывать клиенту, что делать, особенно если у того много денег и он ничего не боится.

Эми умолкла. Кейт открыла глаза.

— Так как же нам их напугать?

— По моему опыту, эти компании делают то, что хотят, не считаясь ни с чем.

Конец, сказала Эми.

Судья Олифант заметил:

И потом они жили долго и счастливо, добавила Кейт.

— Я уверен, где-то в недрах ЭРА есть группа актуариев, которые все посчитали и сказали большим боссам наверху, что будет дешевле отклонить все требования и оплатить судебные издержки. Я прав, мистер Уэбб?

— Судья, я не могу обсуждать процесс принятия решений моего клиента. Даже если бы и знал. А знать, поверьте, не хочу. Я просто делаю свою работу и получаю за нее деньги.

Может быть, ответила Эми, кто знает? Во всяком случае, так заканчиваются все самые хорошие сказки, сказала она, сталкивая Кейт, и встала с кресла, потягиваясь, а потом, разминая плечи, спину и руки, поправила подушки.

— И вы отлично с этим справляетесь, — похвалил Джесси из вежливости. Он по-прежнему был невысокого мнения о тактике Уэбба в зале судебных заседаний.

Судья обратился к Джесси:

Как — так? — спросила Кейт. Она осторожно сняла ноги с покрывала, приколотого к подлокотнику кресла. Слушая сказку, Кейт и забыла, что ей не нравится на ощупь это кресло. Она зевнула, неожиданно ощутив усталость, и направилась в ванную, но вначале пошла не в ту сторону, забыв, где в этом новом месте дверь.

— И у вас есть еще три готовых к рассмотрению дела?

— Давным-давно, судья.

Вот так, на середине, как все настоящие истории, сказала Эми. Твоя пижама — в пакете из «Хаус оф Фрейзер». Не забудь почистить зубы, а не то они выпадут. И вытри раковину.

— Хорошо, мы начнем в восемь утра.

Кейт закрыла за собой дверь. Оказавшись за дверью, в жужжащей, пропитанной чужим запахом, тишине коридора, она засунула пальцы в рот и сильно дернула за верхние зубы, потом за нижние, и еще раз — за задние. Ни один зуб не шатался. Они не собирались выпадать, во всяком случае, сегодня. Эми неправду сказала.

Она стала подниматься по лестнице, наступая на деревянные ступени с краю от ковра. Добралась до самого верха, ни разу не коснувшись ковра, и замерла, пытаясь припомнить, какая же дверь ведет в ванную комнату. Вопрос: Что случилось с девочкой, которая уснула с пятидесятифунтовой бумажкой под подушкой? Ответ: Феи забрали у нее все зубы. Кейт рассмеялась. Но вообрази-ка, вдруг ты в самом деле проснешься и обнаружишь, что ни одного зуба не осталось? Кейт перестала смеяться. Представь себе — у тебя во рту только дырки да кровь!

Глава 20

В нижнем этаже незнакомого дома, слушая доносящийся сверху смех Кейт, Эми стояла в пахнущей плесенью комнате, глядела в потолок и думала: над какой такой шуткой она сейчас смеется?

При поддержке благожелательно настроенного судьи конвейер судебных разбирательств Джесси заработал в полную силу. За первые две недели марта он провел одиннадцать дел против ЭРА и выиграл их все. Это стало серьезным испытанием, и, когда оно закончилось, все были так переутомлены, что понадобился перерыв. Уэбб и его команда поспешно уехали обратно в Джексон, надеясь никогда больше не возвращаться в Билокси. Судья Олифант занялся рассмотрением других неотложных дел. Джесси вернулся в свой офис, чтобы разобраться с другими клиентами, чьи дела не были связаны с последствиями урагана, но это оказалось практически невозможно. Чем больше судебных процессов он выигрывал, тем чаще о нем писали в «Галф-Коуст реджистер» и тем количество людей, стучавшихся в его дверь, все росло.

Пламя охватило книги. Теперь, когда бок коробки прогорел, видно, как они падают одна на другую.

Приговоры приносили удовлетворение в профессиональном и моральном плане, но никак не в финансовом. Джесси не удалось выжать ни цента ни из ЭРА, ни из других крупных страховых компаний, отказывавшихся урегулировать споры в досудебном порядке. Некоторые страховщики помельче, испугавшись, предпочитали прибегнуть к досудебному урегулированию, так что какие-то деньги все же поступали. У него была почти тысяча требований к девяти компаниям на получение оплаты по результату. Вместо гонорара в одну треть от суммы иска, который обычно просили за свои услуги адвокаты, Джесси соглашался на двадцать процентов. Однако при расчетах он не мог себя заставить взять деньги у клиентов, столь много потерявших, и снижал оплату до десяти процентов.

Эми с Кейт сжигают вещи, которые им больше не нужны. Эми говорит, что такой способ отметить Рождество не хуже любого другого. Поскольку сейчас Рождество, на пляже, кроме них, никого нет. Берег выглядит по-новому: всюду лежит снег. Этот год был одним из самых солнечных, какие только описаны, говорит Кейт, и, когда нет школьных каникул, мисс Роуз каждый день записывает температуру, чтобы потом понять, окажется ли эта зима одной из самых холодных. Снега так много, что даже не видно, где заканчивается полоса пляжа и начинаются скалы, хотя можно угадать — там море образует дугу. Им пришлось расчистить место на песке, чтобы устроить костер.

Позже в том же месяце Джесси, его бюро и клиенты получили удручающее уведомление от Симмонса Уэбба о том, что ЭРА обжалует вердикты в Верховном суде штата Миссисипи, где рассмотрение апелляций обычно занимает два года. Это было неприятное известие, и Джесси позвонил Уэббу в Джексон, чтобы выразить протест. Уэбб, который относился к нему все с большей симпатией, объяснил, что лишь выполнял указания своего клиента.

Затем Джесси связался с судьей Олифантом, только что узнавшим об апелляциях. В частной беседе они ругали последними словами и ЭРА, и страховую отрасль в целом.

Ветер хлещет по пламени, гоняет его по хворосту. Они уже несколько недель собирали прибитые к берегу деревяшки — специально для этого костра — и сушили их в облицованном плитками камине в гостиной, рядом с электрическим обогревателем. Кейт нравится жить в доме. Вначале ей не понравился его запах, но теперь она, кажется, забыла об этом. Ей очень приятно иметь отдельную комнату, пусть даже совсем маленькую. Думаю, мы тут останемся, сказала ей Эми. Поживем какое-то время, посмотрим, что и как.

В конце марта судья нашел окно в расписании своих слушаний и уведомил стороны, что назначает еще три судебных процесса, которые начнутся в понедельник тридцатого числа. Посчитав это поспешным и неправомерным, Уэбб выразил недовольство, на что Олифант посоветовал ему привлечь к работе своих многочисленных талантливых подчиненных и перестать жаловаться. Никто не испытывал сочувствия к крупнейшей юридической фирме штата. Уэбб со своей командой явился, вновь был выпорот, как и в первых одиннадцати слушаниях, и уполз обратно в Джексон, поджав хвост.

Значит, мне можно завести кошку? — поинтересовалась Кейт.

После двухнедельного перерыва наступило время очередного раунда. Судья Олифант выразил обеспокоенность тем, что в округе Гаррисон они уже исчерпали возможность найти присяжных в соответствии с требованиями закона. Слишком у многих в округе были конфликты интересов и эмоциональная вовлеченность в суть происходящего. Он решил перенести следующие слушания в Уиггинс, главный административный центр округа Стоун, что в сорока милях севернее Билокси. Возможно, там им удастся найти более объективных присяжных.

Пока нет, ответила Эми.

Но это было маловероятно. «Камилла» все еще относилась к урагану третьей категории, когда пересекла границу округа и нанесла в Уиггинсе и его окрестностях ущерб на сумму двадцать миллионов долларов.

Несколько раз к дому наведывался Энгус, звонил в дверь, стучал в окно, если никто не реагировал на звонок. Когда Эми открывает дверь, он стоит на коврике, переминаясь с ноги на ногу, и ковыряет у себя под ногтями. Я хочу извиниться, говорит он. Хочу загладить свою вину. Он пронюхал, где теперь работает Эми, и заявился туда, чтобы переброситься с ней парой слов через прилавок, пока она ставит чашки на блюдца, нажимает на кнопки кассового аппарата, краем глаза поглядывая на дверь, когда кто-нибудь входит.

Шестнадцатого апреля судья Олифант потратил долгие восемь часов, чтобы отобрать из списка кандидатов в присяжные двенадцать человек, которым он мог доверять. Не то чтобы это имело значение. Порядочных людей из округа Стоун страховщики возмущали не меньше, чем их южных соседей, и пощады от них ждать не приходилось. За десять дней в суде были рассмотрены семь дел, и все оказались выиграны истцами.

Уэбб, потерпев поражение, сообщил Джесси, что его последняя партия приятных маленьких вердиктов также будет обжалована.

Я сейчас занята, Энгус, говорит она.



Уиггинс находился на полпути к Хаттисбергу, где Кит Руди заканчивал учебу в Университете Южного Миссисипи. Вместо посещения занятий и ухаживаний за девчонками у бассейна он проводил время в зале суда в Уиггинсе, делая заметки, наблюдая за присяжными и постигая тонкости судебного разбирательства. Его приняли на юридический факультет Университета Миссисипи, и он начал там обучение, поступив в летнюю школу. Кит намеревался начать работать в фирме отца менее чем через три года.

В последний раз, когда он приходил, у него был какой-то опустошенный, растерянный вид. Он перегнулся над кофейным автоматом и сказал ей прямо поверх фарфоровых башен из чашек и блюдец, что посмотрел по телевизору «Короткую встречу»[12], и она вызвала у него слезы. Эми расхохоталась, едва не уронила себе на ноги чайник, в который наливала кипяток. Она осторожно поставила чайник на стол и перегнулась через прилавок, словно собираясь открыть Энгусу какой-то секрет. Он тоже подался вперед, чтобы услышать, что она ему говорит.

* * *

Послушай, Энгус, тихо сказала Эми, ты жестоко ошибся. Я никогда не собиралась тебя соблазнять, трахаться с тобой, вообще прикасаться к тебе. Я не из таких.

После двадцати одного рассмотрения в зале суда того, что можно считать «незначительными требованиями», стало понятно следующее: во-первых, Джесси Руди не отступает и при необходимости сможет вести тысячу дел; во-вторых, при рассмотрении апелляций он будет биться до конца, отстаивая вынесенные вердикты; в-третьих, хотя он разбивал в пух и прах адвокатов защиты и добивался известности, его стратегия не давала желаемых результатов. ЭРА, похоже, это ничуть не смущало — там, в Чикаго, конечная прибыль страховщиков была надежно защищена воздвигнутыми редутами, в то время как их клиенты по-прежнему жили под прохудившимся брезентом вместо крыши и с черной плесенью на стенах. Недовольство клиентов росло. А сам Джесси был на грани срыва.

В течение нескольких месяцев Джесси не давал покоя судье Олифанту, обращаясь к нему как письменно, так и в частных беседах, чтобы тот позволил ему подать иск о выплате штрафных убытков. Намерения крупных страховых компаний были выявлены в открытом суде: они решили отрицать все законные требования, игнорировать страхователей и запугиванием принуждать их к подчинению, а затем прятаться за уловками лучших юристов, которых только можно купить за деньги. Все это говорило о недобросовестности и могло послужить основанием для наложения штрафных санкций. Джесси нужен был шанс вытащить на свет божий руководство ЭРА, после чего все должно было измениться.

Энгус отпрянул, поглядел на нее глазами, в которых читались оторопь и обида; Эми не могла понять — оттого ли это, что она выложила ему правду, или оттого, что своим лучшим выговором в стиле «Короткого свидания» она произнесла неприличное слово. Так или иначе, это подействовало, Энгус больше не приходил — ни к ней на работу, ни домой. Когда он заявится снова, она еще раз попытается вернуть ему те деньги, что осталась должна. С этой целью Эми открыла счет в банке и взяла овердрафт. Пока же, стоя перед ее дверью, Энгус отказывался брать чек, а чек, посланный ему в кемпинг, он еще не обналичил. Она решила, что, когда срок того отосланного чека истечет, она пойдет туда и засунет деньги, наличными, в почтовый ящик конторы. Долги могут тянуться за тобой всю жизнь.

Судья Олифант слыл традиционалистом с консервативными взглядами на возмещение ущерба. Он никогда не позволял поднимать вопрос об убытках, присуждаемых в порядке наказания, и сама мысль, что адвокаты запустят руку в активы компании, чтобы получить больше, чем было потеряно, вызывала у него отвращение. Не верил он и в то, что штрафные убытки смогут кого-то отвратить от неправомерного поведения в будущем. Но его возмущали действия страховых компаний, и он с состраданием относился к страхователям, с которыми так безобразно обращались. В конце концов, судья согласился и дал Джесси зеленый свет.

Симмонс Уэбб был шокирован таким развитием событий и пригрозил подать промежуточную апелляцию в Верховный суд штата. В Миссисипи штрафные санкции были неслыханной практикой.

Судья Олифант убедил его, что это было бы ошибкой.

Кейт скачет вокруг костра и поет тут же придуманную песенку. Морозно, студено, холодно, да; прохладно, тепло, жарко, знойно, просто кипяток, поет она. Замирает, прикрывает глаза руками — ветер принес в ее сторону дым. На прошлой неделе они наконец отнесли фотоаппарат в аптеку, а когда фотографии напечатали, то оказалось, что там засняты в основном собаки. Собака у моря. Собака возле магазина. Собачьи задние лапы. Две лежащие собаки. Собака в саду. Собака под дождем. Кейт еще не видела этих фотографий; в качестве рождественского подарка, Эми поместила лучшие снимки в большую раму, а к раме прикрепила табличку с надписью «Италия Кейт». Получилась настоящая картина, она завернута в бумагу и спрятана дома. Другой подарок для Кейт — фотоаппарат, на этот раз настоящий, не одноразовый. Его Эми тоже купила на деньги, взятые у банка. Она подсчитала, что ей придется работать более или менее постоянно в течение трех лет и семи месяцев, чтобы вернуть деньги, потраченные на эти покупки и на залог, внесенный владельцам снятого дома. Кейт еще не знает про новый фотоаппарат.

Этот иск был одним из многих, поданных Джесси против ЭРА, только речь в нем шла о более серьезном ущербе по сравнению с другими. Дом был непригоден для жилья, и подрядчик оценил ремонт в шестнадцать тысяч четыреста долларов. Джесси сразу взял быка за рога. Когда на кафедру был приглашен первый оценщик, Джесси показал ему серию увеличенных фотографий поврежденного дома. Молодому человеку явно посчастливилось не участвовать раньше в судебных слушаниях, но недостаток опыта сослужил ему плохую службу. Он принял вызов адвоката участвовать в своеобразном спарринге и заглотил достаточно наживок, чтобы точно не сорваться с крючка. Просматривая одну фотографию за другой, оценщик определял причину повреждения стен, пола и дверей как затопление штормовым нагоном, после чего Джесси попросил его объяснить, как такое возможно, если доказано, что волна не добралась до дома. Стало очевидно, что оценщик говорил так, как ему велело начальство.

Следующим был его босс, окружной менеджер, которому явно стало не по себе, как только он поклялся говорить правду. Компания ЭРА отправила клиенту Джесси три письма с отказом, и он попросил окружного менеджера прочитать все три присяжным. В третьем письме иск был отклонен из-за «очевидного повреждения водой». Джесси зацепился за эту фразу и, используя как оружие, снова и снова стирал менеджера в порошок, пока судья Олифант не попросил его остановиться. Не вызывало сомнений, что присяжным это действо очень понравилось.

Она просовывает голову под руку Эми. Эми глядит на нее. Кейт вся в пепле. На лице, в волосах, на губах, на глазах — всюду пепел.

Вице-президент ЭРА, которому, по-видимому, просто не повезло вытащить короткую соломинку, занял место свидетеля, защищавшего честь своей компании. В яростном перекрестном допросе, который Симмонс Уэбб пытался неоднократно остановить, Джесси наконец решил во что бы то ни стало докопаться до истины. На момент удара «Камиллы» у ЭРА было застраховано 3874 дома в округах Гаррисон, Хэнкок и Джексон. На сегодняшний день подали иски почти 80 процентов домовладельцев, или 3070, если быть точным.

— А из этого числа, сэр, сколько требований было удовлетворено вашей компанией?

А ты вынула тот другой блокнот из коробки? — спрашивает Кейт, вырываясь.

— Трудно сказать. Нужно посмотреть по документам.

— Вам сказали принести документы.

Какой другой блокнот? — не понимает Эми.

— Я не могу ответить сразу. Мне нужно посоветоваться с адвокатом.

Ну, тот, другой, непохожий на остальные, говорит Кейт.

Судья Олифант, давно отказавшийся от роли беспристрастного арбитра, прорычал:

— Сэр, передо мной повестка в суд. Вам было приказано принести все материалы, связанные с требованиями возмещения, поданными после урагана.

Какой другой блокнот? — повторяет Эми. Она наблюдает за тем, как волны света бегут, сменяя друг друга, по горящей бумаге. Свет колеблется, он словно дышит сквозь слои страниц. Искорки взлетают в воздух над костром — выше, выше, вот и все.

— Да, сэр, но вы понимаете…

— Я расцениваю это как неуважение к суду.

Симмонс Уэбб поднялся, но, похоже, не знал, что сказать. Джесси быстро вмешался, практически закричав:

Конечно, жечь книги — извращенное удовольствие. Не такое уж, впрочем, это извращение, каким было использование книг в качестве механического инструмента — например, когда с книгами едят и спят, можно сказать, книгой живут; и все-таки, это сожжение вызывает какую-то особенную дрожь порочности, и Эми нисколько не удивлена тем, насколько ее радует мысль о совершаемом ею поступке. Кейт проявила упрямство. Не надо сжигать дневники, говорила она, ведь они могут оказаться важными для истории. Эми объясняла: это все равно что ты нарисуешь или напишешь что-нибудь начерно, и тебе не понравится, тогда ты выбрасываешь свои наброски и начинаешь все заново.

— Все в порядке, ваша честь, у меня есть все, что нужно.

Он помахал тонкой папкой обычного размера. В зале суда установилась полная тишина, Уэбб буквально рухнул на стул. Выдержав театральную паузу, Джесси подошел к свидетелю и сказал:

Но мы могли бы сдать их в макулатуру, возразила Кейт. Они же из бумаги.

— Ваша честь, в этой папке у меня копии всех законных требований, которые были оплачены и урегулированы ЭРА.

Он повернулся к присяжным и раскрыл папку. В ней было пусто. Из нее ничего не выпало.

Могли бы, ответила Эми. Но это же личные записи. К тому же мы сможем осветить ими весь берег.

Джесси со злостью указал на вице-президента:

— Ни одного. Ни одно требование не было удовлетворено вашей мошеннической компанией.

Перед таким доводом даже Кейт не устояла. Они греются у костра, который прожег чистую горячую полынью в снегу, и Эми следит, чтобы Кейт не подходила слишком близко к пламени, и рассказывает ей про одного древнего грека, который писал книги о трагедии, комедии, этике…

Уэббу удалось снова вскочить, он попытался протестовать:

— Возражаю, ваша честь! Это определение оскорбительно!

Это вроде «этического меньшинства»? — спрашивает Кейт.

Судья Олифант поднял обе руки, Джесси ждал выговора. Все смотрели на судью, который начал чесать затылок, будто решая, следует ли вычеркнуть из протокола слово «мошеннической». Наконец он сказал:

— Мистер Руди, слово «мошеннический» неуместно. Протест удовлетворен.

Этика, а там — «этническое», поправляет ее Эми.

Уэбб, негодуя, разочарованно покачал головой:

— Ваша честь, я настаиваю на том, чтобы это было вычеркнуто из протокола.

А что тогда такое этика? — спрашивает Кейт.

Именно этого и добивался Джесси.

— Да, хорошо, дамы и господа присяжные, я сделал мистеру Руди замечание и прошу вас продолжать, будто слово «мошеннический» не было произнесено.

Ну, это такой свод правил, где говорится, как людям следует себя вести, объясняет Эми. Но слушай. Тот человек считал, что единственные в мире настоящие цвета — белый и золотой: золотой — для земли и солнца, а белый — для воздуха, воды и всего остального.

С этого момента слово «мошеннический» прочно утвердилось в головах присяжных и не раз звучало в последующем обсуждении их вердикта.

Они присудили истцу шестнадцать тысяч четыреста долларов в качестве возмещения фактического ущерба плюс ежедневные расходы плюс проценты с этой суммы за весь период после урагана. И еще они присудили пятьдесят тысяч долларов в качестве штрафных санкций, что явилось рекордом для судов штата Миссисипи.

Но белый же вообще не цвет, возражает Кейт.

Вердикт попал на первую полосу «Галф-Коуст реджистер» и теперь обсуждался во всех адвокатских конторах и судах на Побережье. Решение стало настоящим шоком для руководства страховых компаний, одетых с иголочки и сидящих в роскошных апартаментах. Это разрушило каменную стену их отказов и привело к краху их стратегию.

В первую неделю мая Джесси повторил свое выступление в переполненном зале в здании суда округа Хэнкок в Бэй-Сент-Луисе. Среди большого количества клиентов он выбрал одного с полисом, выданным четвертой по величине страховой компанией на Побережье «Коуст стейтс кэжуалти», чьи действия вызывали у него особое возмущение. Ее юристы, также из крупной фирмы в Джексоне, подверглись яростному нападению с первым ударом молотка, а руководители, вынужденные явиться по повестке в суд из Нового Орлеана, были растеряны и не могли состязаться с Джесси в аргументации. Они всячески избегали слушаний в залах суда, где безраздельно царствовал Джесси.

А он думал, говорит Эми, что все остальные цвета — это что-то вроде наносного красителя, и что его можно удалить, просто сжигая вещи.

Разгневанное жюри присудило компании штраф в размере пятидесяти пяти тысяч долларов.

На следующей неделе, снова в округе Хэнкок, Джесси опять начал слушания в привычном стремительном темпе, который довел до совершенства, а затем затаился в засаде, чтобы разгромить корпоративных рупоров «Оулд Потомак имердженси», присланных для защиты активов компании. Они пытались прикрыться полевыми отчетами, в которых однозначно утверждалось, что рассматриваемые повреждения вызваны водой, а не ветром. Один руководитель, пораженный силой натиска адвоката истца, так растерялся, что назвал «Камиллу» ураганом «Бетси», тоже легендарным штормом, случившемся, правда, в 1965 году.

Как это? — спрашивает Кейт.

Жюри присяжных присудило удовлетворить все требования, изложенные в иске, до последнего цента, и для полного счастья добавило сорок семь тысяч долларов штрафа.

Как и другие, вынесенные вердикты были обжалованы в Верховном суде штата Миссисипи.

Ну, объясняет Эми, он хотел этим сказать, что все возвращается к своему изначальному цвету — сгорая, снова становится белым.

* * *

Вот еще глупость. Когда вещь сгорает, она становится черной, снова возражает Кейт.

Кит в мае завершил учебу в Университете Южного Миссисипи по специальности «Политология». Ему было двадцать два года, он все еще оставался холост и страстно желал начать в июне учебу на юридическом факультете Университета Миссисипи. Он не поехал с друзьями отдыхать на Багамы, а отправился прямо в юридическую контору своего отца, куда обычно приезжал на выходных. Кит быстро подружился с Гейджем и Джином Петтигрю, и, несмотря на долгий рабочий день из-за плотного рабочего графика, они находили время расслабиться. Поздно вечером, когда Джесси наконец отправлялся домой, ребята запирали двери и приносили пиво.

Эми смеется: Правильно. Она подхватывает Кейт под мышки и валит ее в снег, говорит ей, что, если поднять и опустить руки, а потом аккуратно встать, то можно увидеть, что за фигура получилась.

Во время одной из таких посиделок Киту пришла в голову блестящая мысль выпускать ежемесячный информационный бюллетень для клиентов с обновлениями по всем аспектам судебных процессов, связанных с «Камиллой». Там можно было размещать отчеты о судебных слушаниях, последние приговоры, перепечатки статей из газет, интервью со страхователями, рекомендации добросовестных подрядчиков и так далее. Конечно, Джесси будет что сказать в каждом выпуске. Он стал самым популярным юристом на Побережье, а страховые компании были охвачены паникой. Люди хотели читать о нем. В список рассылки будут включены все клиенты, которых сейчас насчитывалось более тысячи двухсот, а также другие адвокаты, их помощники, служащие судов и даже судьи. И самой блестящей идеей было включение всех страхователей со страховыми требованиями.

Джин опасался, что могут возникнуть сложности из-за того, что бюллетень могут посчитать рекламой адвокатских услуг, а это по-прежнему строго запрещено в штате. Гейдж, со своей стороны, не видел тут проблемы. Информационный бюллетень не являлся открытой попыткой привлечь клиентов. Скорее, это просто средство обмена информацией с людьми, которые в ней нуждались. Кит считал это редким, идеальным моментом, чтобы: во-первых, порадовать клиентов; во-вторых, исподволь привлечь новых клиентов и, в-третьих, напомнить избирателям в округе Второго окружного суда, что Джесси Руди — крутой юрист, которому следует доверять. Информационный бюллетень мог бы стать прекрасной визитной карточкой и первым залпом в схватке за пост окружного прокурора в следующем году, причем без политической составляющей.

Пока Кейт при свете костра впечатывает в снег фигуры птиц или ангелов, Эми ждет, во что превратятся ее сгоревшие слова. Костер уже догорает. Скоро, думает Эми, от него ничего не останется. Пепел — и только. Больше ничего.

Кит написал первый информационный бюллетень, назвал его «Ураган „Камилла“: отчет о судебном процессе» и показал отцу, на которого он произвел сильное впечатление. Отец и сын разошлись во мнениях относительно списка рассылки, и Джесси не сомневался, что рассылка будет расценена как реклама. Он неохотно согласился на первоначальный тираж в две тысячи экземпляров для уже имевшихся клиентов и тех, кто сам связался с его офисом.

Информационный бюллетень имел оглушительный успех. Клиентам понравилось внимание к их проблемам и то, с каким рвением адвокат занимался их решением. Они показывали свои брошюры друзьям и соседям. В офис стали приходить новые люди с бюллетенем в руках, и все просили встречи с мистером Руди. Никто в фирме не знал, что Кит выпустил сотни дополнительных экземпляров первоначального информационного бюллетеня, практически полностью написанного им самим. Он, не афишируя, оставлял их в зданиях суда, на почте, в мэрии и большой полевой палатке, которая стала неофициальным местом встречи в общине «Камилла-Вилль».

А потом пришло время учебы на юридическом факультете. В свой последний вечер в Билокси Кит встретился с Джоуи и Дэнни в открывшейся дешевой забегаловке в Бэк-Бэй, занимавшей часть бывшей устричной и консервного завода. В городе по-прежнему оставались тысячи спасателей, и кто-то, сообразив, что всем этим людям захочется выпить, открыл бар. Как ни удивительно, в нем не было ни стриптизерш, ни комнат наверху, ни игровых автоматов.

Очистка разрушений, причиненных ураганом, шла полным ходом, но на это требовались годы, а не месяцы. Многие дома, магазины и офисы так и не будут восстановлены. Горы обломков ждали своей очереди на вывоз и уничтожение. Дэнни работал на государственного подрядчика из Далласа и водил самосвал по десять часов в день. Работа не самая престижная, но платили хорошо. Джоуи рассказал о рыболовном бизнесе, который неплохо восстанавливался. Из-за урагана рыбы не было почти месяц, но потом она, как всегда, вернулась. Огромное количество мусора, смытого волной, теперь оказалось на дне залива, и рыба с удовольствием там нерестилась. Особенно обильным был улов устриц.

Наконец, они заговорили о Хью. Кит не видел приятеля не меньше трех лет, во всяком случае, с последних выборов. И это хорошо, согласились двое других. Время от времени они с ним пересекались, и он ясно дал понять, что ни он, ни его отец не желают иметь с семьей Руди ничего общего. Слишком много было сказано в пылу предвыборной кампании. Джесси пообещал взяться за ночные клубы и закрыть их за незаконную деятельность. Он даже разместил фотографию «Красного бархата» в одной из своих рассылок.

— Держись от него подальше, — посоветовал Дэнни. — С ним не оберешься неприятностей.

— Ой, да ладно, — не поверил Кит. — Если бы Хью зашел прямо сейчас, я бы купил ему пива, и мы поболтали бы о футболе. Что он собирается делать?

Дэнни и Джоуи обменялись взглядами. Они знали больше, чем хотели сказать.

Пожав плечами, Джоуи ответил:

— Он часто пускает в ход кулаки, Кит, ему нравится стоять у входа и наводить страх. И, как всегда, он любит просто подраться.

— Отец заставляет его работать вышибалой?

— Нет, он сам захотел. Считает, там настоящая жизнь. И к тому же он смотрит на девушек первым.

— Он говорит, что однажды встанет у руля, и хочет изучить бизнес с нуля, — добавил Дэнни. — Он возит своего старика, не расстается с оружием, околачивается в клубах, пробует женщин. Он настоящий бандит, Кит. Ты не захочешь иметь с ним ничего общего.

— Я думал, вы по-прежнему дружите.

— Так было до урагана, но сейчас все по-другому. Он теперь в другой лиге, крутой донельзя, просто плейбой. Больше он мне не друг.

Чтобы сменить тему, Джоуи спросил:

— Ребята, а вы читали о Тодде Фостере, парне из Оушен-Спрингс?

Оба отрицательно покачали головой.

— Так я и думал. Пару недель назад Тодд Фостер погиб во Вьетнаме, став двадцать третьей жертвой с Побережья. Наверное, умом он не блистал, потому что сначала вызвался добровольцем, а потом дважды продлевал контракт.

— Ужас, — сказал Кит, хотя такие истории никого уже не удивляли.

— Как бы то ни было, у парня имелось прозвище. Попробуйте его угадать.

— Откуда нам знать? Коротышка. Коротышка Фостер.

— А как насчет другого? Косматый, например. Косматый Фостер. Парень, которого мы видели на «Золотых перчатках», когда они с Хью накостыляли друг другу выше крыши. Судья тогда объявил ничью.

Кит был поражен и заметно погрустнел.

— Как же мы не сообразили? Мы ведь все были там и орали как резаные: «Хью, давай! Хью, давай!»

— Я никогда тот бой не забуду, — подхватил Дэнни. — Косматый был крепким орешком и умел держать удар. А разве они больше не дрались?

Джоуи улыбнулся:

— Помнишь? Хью сказал, у них было еще два боя, каждый выиграл по разу, а потом как-то вечером они подрались в клубе, когда Косматый слетел с катушек. По словам нашего дорогого друга Хью, он победил нокаутом.

— Само собой. Хью когда-нибудь проигрывал бой, которого никто не видел?

Все засмеялись и сделали по глотку. Они дружили с первого класса на Пойнте и немало пережили вместе. Киту хотелось, чтобы эта дружба длилась вечно, но он боялся, что их пути разойдутся. Дэнни еще не определился, чем заниматься в жизни, и пока похвастаться ему было нечем. Джоуи, казалось, был доволен тем, что идет по стопам отца и всю жизнь будет рыбачить. А Хью уже откололся. Неудивительно, что он стал своим в преступном мире, из которого не было возврата. Профессиональные гангстеры, подобные Лэнсу Малко, или попадали в тюрьму, или получали пулю, или умирали за решеткой. Хью ждало такое же будущее.

Глава 21

Судебные разбирательства перешли на новый уровень. Страховые компании могли позволить себе не обращать внимания на иски о возмещении ущерба, но не способны были противостоять разгневанным присяжным, готовым сделать все, о чем просил Джесси Руди. Когда стоимость иска в размере пятнадцати тысяч долларов увеличилась в четыре раза за счет штрафных санкций, настало время выбросить белый флаг. Однако капитуляция оказалась затяжной, а потому разочаровала многих.

Прорыв произошел в зале суда в Уиггинсе, когда адвокаты ждали судью Олифанта, который должен был начать отбор присяжных. Симмонс Уэбб подошел к столу истца и, наклонившись, прошептал:

— Джесси, с моего клиента достаточно.

Хотя эти слова и были волшебными, выражение лица Джесси не изменилось, когда он предложил:

— Пойдемте к судье.

Судья Олифант снял мантию и жестом пригласил обоих занять место за небольшим столом для совещаний.

— Ваша честь, — произнес Уэбб, — мне наконец удалось убедить своего клиента урегулировать эти дела и оплатить требования.

Эш

Его честь не мог сдержать улыбку. Он устал от бесконечных процессов и нуждался в передышке.

Вот я и дома, но понятия не имею — где это я.

— Отличная новость, — сказал он. — И что вы предлагаете?

— Ну, в рассматриваемом нами случае страхователь требует возмещения убытков в размере тринадцати тысяч долларов. Мы выпишем чек на эту сумму.

Конечно, это не совсем верно. Городок все тот же, только стал чуть-чуть больше, чуть-чуть уродливее. Раскинувшийся, как всегда, под горными вершинами, подстерегая из засады полное отсутствие событий, происходящих вокруг Лимана. Воздух тут по-прежнему чистый, пахнет елками и соснами из садов при частных пансионах. С крыш, как и раньше, скрипуче кричат чайки с крючковатыми клювами. Ничего не изменилось — и все по-другому. Дом — этот старый дом, дом моего отца, новый для меня. В этом доме теперь пахнет как-то странно, как будто здесь жил и умер кто - то очень старый, а его запах еще не улетучился. Ну вот, ты и дома, повторяю я сама себе, распахивая двери в незнакомые комнаты.

— Этого мало, — возмутился Джесси. — Вы сидели на этих деньгах почти год и не можете не понести ответа. Любое урегулирование должно включать проценты и расходы на проживание.

Он разложил мои книги и прочие вещи по коробкам и перенес в гараж. Тут нет места для всего этого, сказал он. Но потом взял и заполнил дом самыми невероятными штуками — хламом, который нашел на чердаке, когда переезжал сюда. Все свободное место — и совсем не к месту — занимают знакомые вещи, всякие штучки и мелочи. Они остались с тех самых пор, когда мама была еще жива, а я была слишком маленькая и едва доставала до подоконника, где все украшения находились на уровне моих глаз, но я осторожно дотрагивалась до них, хотя мне это не разрешалось. Фарфоровый кувшин, на котором написано «Бостон, США», и стеклянная уточка, которую мы купили в Скарборо и попросили покрыть какой-то зернистой химической штукой, чтобы она меняла цвет — делалась розовой к плохой погоде и синей — к хорошей. Теперь она серо - оранжевая, интересно, что бы это значило. Не трогайте ее слишком часто, сказала тогда продавщица в магазине «Везучая утка», иначе она растеряет все свои волшебные чары.

— Я не уверен, что ЭРА на это пойдет.

— Тогда давайте начнем слушание. Я готов, судья.

Два глиняных кролика, лежащих в своей глиняной кроватке. Такие глупые, никчемные, жалкая дешевка. Весь этот хлам — одновременно чужой и знакомый, словно я шагнула на Луну и вдруг обнаружила их там. Картины. Они ужасны. Лох-Несс и замок, домики в снегу, дорога, ведущая в никуда, дикая кошка, горностай. Даже то, что, казалось бы, впишется куда угодно, — стулья, буфет, видеомагнитофон. Все это смотрится просто безымянным хламом, когда видишь его вот так — брошенным на произвол судьбы.

Судья воздел руки вверх, призывая к тишине, и, взглянув на Уэбба, произнес:

— Если вы хотите уладить дела миром, то все должно быть сделано правильно. Эти люди имеют право на возмещение убытков, расходы и проценты. До сих пор все присяжные считали именно так.

Например, фотографии на каминной полке. Люди, выросшие рядом с этими вещами, давно уже разъехались, чтобы коллекционировать свои вещи. А мой отец сейчас коллекционирует вдовушек-соседок, они находят его просто очаровательным и позволяют ему класть руку им на бедро — не слишком высоко, конечно, так, дружеское прикосновение, пока он сидит у них на кухнях перед тарелкой супа или чашкой чая и рассказывает им историю своей жизни, а еще краем глаза наблюдает за их дочерью, которая в саду позади дома, встав на цыпочки, развешивает белье. Кое-что не меняется вовсе. Старый плут. Он всю жизнь охотился за хорошенькими молодыми женщинами. Пожалуй, это единственное, что нас с ним объединяет.

— Судья, поверьте, мне об этом известно, но мне нужно поговорить с клиентом. Дайте мне пять минут.

— И еще кое-что, — добавил Джесси. — Я взялся вести эти дела за гонорар в двадцать процентов, но считаю непорядочным брать его из денег, в которых так отчаянно нуждаются мои клиенты. Подача исков вызвана недобросовестностью вашей компании. Таким образом, ваша компания заплатит мне по пятьсот долларов за юридические услуги по каждому делу.

Вчера на вокзале я купила этот блокнот, а сегодня утром втащила сюда складной стол по приставной лестнице, что оказалось почти подвигом. Но здесь. Этот чердак — неплохая находка. Здесь прохладно, стены не обклеены обоями, я уверена, что тут, наверху, никто никогда не жил. Складское пространство, совершенно пустое: грубоватые стены, служащие еще и скатом крыши, — голые, дощатые. Частички пыли кружатся на свету и повисают в воздухе, и звук, с каким моя рука движется по столу, да еще звук моего собственного дыхания. Тишина и покой, хотя мне слышен гомон птиц и шум машин «скорой помощи», они въезжают и выезжают с территории больницы, стоящей по ту сторону дороги, с дымящейся башенкой трубы. Те же горы на заднем плане, застроенные домами, которых в помине не было в прошлый мой приезд домой. Когда я высовываюсь из окошка и гляжу прямо вниз, то мне видны освещенные солнцем сараи, тыльные садики чужих домов, бледный прямоугольник лужайки, принадлежащий этому дому, — такой маленький, словно его выстирали, и он съежился, — а на нем — старые розовые кусты с сердцевидными корнями, торчащими из-под земли. В саду этого нового дома нет ни одного дерева.

Уэбб возмутился и саркастически напомнил:

— Это не предусмотрено полисом.

— Как и штрафные санкции, — парировал Джесси.

Понедельник, 6 апреля 1987. Дорогой дневник. На самом деле, никакой это будет не дневник, дневник — совсем неподходящее слово. Я всегда с подозрением относилась к дневникам — с тех пор, как украла дневники Эми и прочла их на крыше. Эми, mon ame[13], моя цель, моя подруга Эми. Как больно было читать ее изложение событий. Нет, дневники — это глупость. Дневники лгут обо всем. Дневники — это сплошное самопотакание.

Уэбб поперхнулся, но промолчал.

— И с каких это пор ваш клиент выполняет условия полиса? — не унимался Джесси.

— Не надо пафоса, Джесси. Присяжных здесь нет.

Но, как-никак, мы живем в эпоху самопотакания, и в кои-то веки я тоже хочу урвать себе кусочек. А еще, если запишешь что-нибудь, оно от тебя отстает. Я же так долго носила все это в себе, что оно успело зажить какой-то собственной жизнью, и я чувствую, как оно бьется изнутри о мои ребра, питается мною, высасывает все лучшие соки из моей пищи, отбирает кальций у моих зубов. Я хочу избавиться от всего этого.

— Здесь нет, а там есть, и я готов добавить это к общим требованиям и устроить нам еще один суд. Если все пойдет хорошо, я попрошу сто тысяч в качестве штрафных санкций.

— Не надо кипятиться. Дайте мне пять минут, хорошо?

И какая бы история у меня получилась! Какая красивая, какая романтическая, какая страстная история! История не для здешних краев, не для Шотландии с ее маленькими городками, — ни тогда, ни сейчас, никогда, только не для благопристойной, честной столицы горной Шотландии, где, когда я еще училась в школе, в газетах и в местных советах разгорелся некрасивый скандал из-за того, что кто-то счел изучение драмы в школьной программе происками дьявола. Земля моей души, где я росла, — горная Шотландия! Где Браганский Провидец, древний могущественный волшебник с гор, предсказал однажды, что если через реку Несс будет переброшено чересчур много мостов или что если в стране будет слишком много женщин, наделенных властью, то это приведет к страшному и ужасному бедствию. Я прочла в одной книге, что работы по возведению пятого моста прекратились, когда пришло известие о вторжении Гитлера в Польшу. Выходит, Вторая мировая война началась из-за того, что какой-то народ на севере Шотландии вздумал построить лишний мост?

Уэбб вышел из кабинета, и судья с Джесси с облегчением вздохнули.

— Неужели это закончится? — спросил Олифант, будто обращаясь к себе вслух.

Жаль, никто не вспомнил о тех предупреждениях до того, как заново перевыбрали Тэтчер. Бедный старый

— Не исключено. Это может оказаться началом конца. На прошлой неделе я встречался в Джексоне с юристами прибрежных штатов, пытаясь урегулировать дела. Впервые они согласились сесть за стол переговоров. Но большие боссы до сих пор не моргнули и глазом. Если ЭРА и прибрежные штаты сдадутся, остальные быстро последуют их примеру.

Провидец, он предвидел черный ливень, овец, кровопролитие в Каллодене, и подумать только, не успел он объявить о низвержении всего лишь за два правительственных срока государства «всеобщего благосостояния», для сотворения коего понадобились две мировых войны, — как его самого казнили, сбросив с горы в заколоченной, обмазанной дегтем и подожженной бочке, которую велела скатить вниз жена его покровителя. Он сам был повинен в этом: ему хватило глупости рассказать ей о том, что он увидел сквозь дырочку в своем магическом камне, — о том, что муж изменяет ей с любовницей. Но, разумеется, он успел отомстить, прокляв перед смертью весь ее знатный род, и все ее потомки рождались слабоумными либо гибли при столкновениях экипажей или от падения с лошади.

— Сколько у вас сейчас дел?

Но правда чревата самыми ужасными последствиями, наверное, из этого можно извлечь хороший пресвитерианский урок. Вообразите скандал, вообразите позор, вообразите хаос, который мы обрушили на мир — мы, две девчонки, разгуливавшие по улицам красивого и благопристойного горношотландского городка, где насвистывающая женщина показалась бы столь же диким зрелищем, что каркающая курица. Впрочем, мало кто держал тогда кур, разве что немногочисленные англичане, которые приехали сюда, чтобы вернуться к жизни на природе. Надо сказать, что речь идет о временах совсем недавних.

— Полторы тысячи против восьми компаний. Но я подал только две сотни исков, где дома явно повреждены именно ветром. Остальные, как вы знаете, сложнее. Их будет труднее выиграть из-за повреждения водой.

— Пожалуйста, Джесси, не подавай больше исков. С меня довольно этих разбирательств. И есть еще нечто, беспокоящее меня. Я перестал быть беспристрастным, а для судьи это плохо.

Если бы мы, да, если бы мы выказывали свои чувства так открыто, так откровенно, так нараспашку, в том зрело-юном возрасте, в каком мы пребывали, то скоро — слишком скоро — кто-нибудь непременно заметил бы это, и тогда все бы узнали, что девчонка Маккарти — ну, вы понимаете, чуть-чуть того, из этих. И мало-помалу — в зависимости от смелости нашего поведения — мой отец, выходя на улицу, уже ловил бы на себе странные взгляды и получал бы меньше заказов, моим братьям доставались бы насмешки, хитрые намеки и, быть может, даже угрозы в пабах, а моя мать ворочалась бы в могиле с головокружительной скоростью, и мне, возможно, оказалось бы сложнее раздобыть летнюю работу — в нашу либеральную эпоху, в нашем маленьком городке.

— Понимаю, судья, но никто не может вас в этом упрекнуть. Чертовы страховые компании прогнили насквозь, и если бы вы не удовлетворили мой иск о штрафных санкциях, то воз был бы и ныне там. Вы сделали урегулирование возможным, судья.

— Нет, эта заслуга целиком ваша. Ни один другой юрист на Побережье не осмелился бы на такой шаг. Да, многих наняли добиться справедливости, но все они ждут, когда вы заставите компании сдаться.

Как бы то ни было, я всегда знала, каковы правила игры, это знание было врожденным. Я каким-то образом усвоила их еше до того, как узнала, что означает это слово — это тихое, беззвучным шепотом произносимое слово, которое какой-то добрый, всезнающий анонимный провидец накорябал, будто шрам, в школе на моей ученической папке, когда мне было лет одиннадцать или двенадцать; я вытащила свою папку из стопки, и это слово отпечаталось, словно клеймо, у меня в голове. Это слово обрело смысл много позже, когда мне хотелось обжечь себе пальцы, хотелось прожигать сердца других девушек — а не мальчиков, как следовало бы; и вот тогда я чтила этикет маленького города. Я решила чтить его, по крайней мере, до тех пор, пока не выберусь отсюда. Неудивительно, что меня так ошеломила Эми, которая неожиданно ворвалась в мое лето, пахнувшее сливой-ренклодом, и открыла мне то, к чему по-настояшему следует стремиться. Моя истинная Ате, душа моя.

Джесси улыбнулся, соглашаясь. Когда через несколько минут вернулся Уэбб, на его лице играла широкая улыбка, а глаза сияли. Он протянул руку и сказал:

— Договорились.

Нет, я не знала тогда, что такое слива-ренклод. Я не пробовала таких слив, почти не пробовала летних фруктов, пока не уехала из Шотландии далеко, далеко на юг, в край летних плодов, где с ними делали пудинги, где на полках супермаркетов круглый год красовались тропические фрукты, клубника и сатсума, а уличные базары были дешевы, изобильны и даже зимой заполнены фруктами. Но и в те годы, здесь, когда все то, что я ощущала, еще находилось под замком, таилось во тьме и вызревало, я уже понимала, что мне нравятся девочки. Мальчики мне тоже нравились, но девочки, безусловно, нравились мне гораздо больше. В то лето, когда я встретила Эми, я была сильно влюблена в американку, которая появилась в нашей школе в прошлом январе. Теперь, вспоминая об этом, я понимаю, что влюбилась в американку в тот год, когда любовь впервые нанесла мне удар под дых своим могучим, крепко сжатым кулаком, и поздно ночью, лежа в одиночестве в постели, я осознала, чтб бывает, если послушаться первых позывов телесного любопытства.

Джесси, обменявшись с ним рукопожатием, повторил:

— Договорились. Теперь мы не покинем этот кабинет, пока у нас не будет письменного соглашения, засвидетельствованного судьей, которое распространится на все мои дела и клиентов.

Я запаздывала с развитием. Мне было пятнадцать лет. Помню, тогда я как раз стала интересоваться, какой же была моя мать; не дивиться — примитивно, без лишних вопросов, с верой в ангела-хранителя, — как привыкла делать с раннего детства, но гадать с пытливостью, заставлявшей меня часами вглядываться в ее поблекшие цветные фотографии, просвечивая их в свете настольной лампы с силой ста ватт, и выискивать там то, чего, быть может, не замечала раньше. Кое-что я знала хорошо. Сама она приехала из Бостона, но ее родители были ирландцами. Потому-то она и назвала меня ирландским именем — слишком любила Ирландию. Мы ездили туда всей семьей за год до ее смерти. Есть фотография, где она держит меня на коленях, мы сидим на Джайентс-Козуэй[14]. На платье с узором из вишенок на кайме и с двумя красными помпонами, похожими на вишни, на ленточке вокруг шеи. На маме — легкие голубые брюки с лямками, пропущенными в туфли, белая водолазка и очки, какие носили в шестидесятые годы, а небо у нас над головами голубое, исполосованное белыми облаками. Джайентс-Козуэй — это куча больших плоских камней, которые гигант Финн набросал здесь, пытаясь проложить дорогу через море. На снимке мы обе глядим куда-то влево, а на что именно глядим — это я и пытаюсь понять, держа фотографию у самой лампочки.

Судья Олифант надел мантию, прошел в зал суда и отпустил приглашенных кандидатов в присяжные. Джесси сообщил своему клиенту, что дело улажено, а чек уже выписывается.

Твоя мама отправилась к ангелам. Твоей маме пришлось улететь, она вознеслась на небо. Она обняла меня на прощанье, обдав теплым сладким запахом, а потом замерла, прижав руки к бокам, и вдруг раздался страшный грохот, и огонь вырвался из-под ее ног, из подметок ее башмаков, и она умчалась ввысь, за облака. Только клочки ее одежды, ремешок от ее сумочки осыпались на землю и остались дотлевать в жарком мареве.

* * *

Однако прошли недели, прежде чем кто-либо действительно увидел чек. ЭРА, написав методичку по отказам в выплате, просто перешла к следующему этапу проволочек. Оценщики часто не отвечали на телефонные звонки вообще, и никогда не отвечали сразу. Удивительное количество документов потерялось при пересылке почтой. Все письма от компании отправлялись в самый последний момент. Излюбленная уловка заключалась в том, чтобы договориться с теми, кто нанял адвокатов, и игнорировать тех, кто этого не сделал.

Я всегда представляла себе эту сцену в черно-белых тонах, да и сейчас представляю, наверное, оттого, что я насмотрелась хроники, изображавшей высадку на Луну. У твоей мамы было уже наготове имя для тебя, оно только дожидалось, когда же ты скользнешь в него, еще задолго до твоего рождения. Ты была такой малышкой, что соседи даже не подозревали, что твоя мама в положении, пока она не вернулась с тобой из роддома. Она вознеслась на небо, чтобы помочь Богу устраивать райские танцы. Я ни разу не просила отца рассказать мне еще что-нибудь, кроме того немногого, что он сам повторял мне. Когда же я захотела узнать больше — что ж, от нее его уже отделяло множество женщин. Я расспрашивала Джеймса и Патрика, задавала им всяческие вопросы, но не была уверена, не сочиняют ли они про нее все это; по ночам, тихонько перекликаясь на своей двухъярусной кровати, или валяясь летом в высокой нескошенной траве в саду, они занимались тем, чем, наверное, занимаются все близнецы на свете: разговаривали как-то совсем по-особому, соглашаясь с тем, что говорит другой: вначале она надевала красный плащ (как Чудо-мышь, да, совсем как Чудо-мышь), да, как Чудо-мышь, и тогда она могла летать (да, она могла летать, а они — нет, у нее появлялись волшебные чары и такое ружье, которое могло пристрелить даже то, чего она сама не видела), да, и это ружье было настоящим волшебным ружьем, оно позволяло увидеть будущее и прошлое (ну да, она могла видеть нас через это ружье, и знаешь), и знаешь, когда, например, улитки, червяки или какие-то гады хотели подобраться к нам в темноте (да, она быстро их отстреливала), да, потому что она их видела (она все видела и наблюдала за нами), да, за нами обоими, она за нами наблюдала. И за тобой, Эш (да-да, за тобой тоже, Эш). Я, маленькая, кивала в ответ и старалась подражать им — тоже держала травинку между зубами. Но я понимала, что все это выдумки, не верила ни единому слову, даже тогда, когда мы немного подросли и рассказы братьев стали более обыденными.

Через две недели после уступки ЭРА другие компании прибрежных штатов согласились удовлетворить исковые требования, но и они всячески затягивали процесс. К концу июля почти все страховщики согласились на решение споров в досудебном порядке. Подрядчики внезапно оказались нарасхват, и разрушенные кварталы стали шумными от бесконечного стука молотков и визга электропил.

Адвокатское бюро «Руди и Петтигрю» получило первую партию чеков за восемьдесят одного клиента, подавшего в суд на ЭРА. На счете в банке оказалось чуть более сорока тысяч долларов комиссионных, что позволило решить немало финансовых проблем. Джесси выписал солидные премии своим партнерам, секретарю и помощнику юриста, работавшему неполный рабочий день. Немного денег он отнес Агнес и детям. Затем отправил чек Киту в университет, а пять тысяч долларов положил на свой предвыборный счет, который он никогда не закрывал.

Судебные тяжбы были далеки от завершения. Его клиенты, которые жили ближе к пляжу, понесли ущерб, явно вызванный волной. Позиция Джесси заключалась в том, что ветер со скоростью не менее 175 миль в час[16] срывал крыши и разрушал веранды за несколько часов до штормового нагона. Однако для доказательства этого утверждения требовалось привлечение специалистов и финансирование.

Нет, были факты, я держалась за них, они таили для меня какой-то свой особый ритм. Она вышла замуж за моего отца в 1958 году, умерла в октябре 1968-го. Она была танцовщицей и умерла от рака. В тридцать пять. Значит, родилась она в 1933 году. Позже я всегда любила представлять, будто все американки, выступавшие в телепередачах, — это она. Те, кто говорил, как она, поразительно похоже на нее. Та миловидная блондинка из «Околдованной»[15], у которой тоже была дочка с забавным именем. Мать из «Семьи Партриджей»[16], такая изящная, что у меня при виде нее все внутри щемило, и желтоволосая красотка из «Звездного пути»[17] — мои волосы были в точности такого же оттенка. Джун Аллисон[18] (ее тезка), в «Маленьких женщинах»[19] она держала все семейство в образцовом порядке даже после смерти Бет. Та женщина, которая ехала на сером пони рядом с Кларком Гейблом[20] в фильме «По широкой Миссури»[21], - я смотрела его однажды воскресным вечером вместе с отцом. Пускай темноволосая и чужеземная, она была хороша собой и вынослива, она вела отряд людей по заснеженным горным пустыням, только ей одной доставало храбрости, она кричала на мужчин, боявшихся следовать за ней по снегу, и щелкала бичом. И она тоже умерла, и тоже оставила ему маленького ребенка, как мать оставила меня (хотя тот ребенок был мальчиком и не имел братьев. Что ж, тем лучше). И порой мой отец действительно смахивал на Кларка Гейбла, особенно по выходным, когда ленился бриться.

* * *

Через год после дня чудовищного стихийного бедствия стояло чудесное утро, и возле развалин церкви Искупителя — старейшего епископального храма на Побережье — собралась толпа. В течение получаса, пока подходили люди, играл муниципальный оркестр. Пресвитерианский пастор вознес торжественную молитву, его сменил священник, выступивший с небольшой проповедью. Мэр Билокси говорил о несгибаемой воле и бойцовском духе жителей Побережья. Показав направо, он рассказал о восстановлении гавани Билокси. Слева от него за автострадой номер 90 строился новый торговый центр. Большая часть завалов была расчищена, и с каждым днем шум восстановления делался все громче. Израненное и измученное как никогда прежде Побережье начало подниматься с колен.

Американская девочка родом из Техаса, появившаяся у нас в школе, была первой другой американкой, какую я знала. Ее звали Дженни Тимберберг. Их семья приехала в наш медвежий угол потому, что отец работал в нефтяной компании. Она вела себя не как девчонка, говорила в классе громко и четко. Ей было безразлично, чтб о ней думают другие, она отвечала учителю со своим красивым носовым выговором и не обращала внимания на мальчишек, которые передразнивали ее произношение. О Боге она говорила так, словно Он ее личный друг. Она была смуглой, веснушчатой и атлетически сложенной, потому что много лет прожила в солнечных краях, и на переменках болтала с какой-нибудь подругой, расхаживая с ней по школьному игровому полю под руку. Однажды на уроке она поднялась с места и целых пять минут говорила о том, как любит горы Шотландии, какое в них кроется вдохновение. После этого, глядя из окна на дальние горы в снежных шапках, я впервые поняла, что это отнюдь не скучный задник для нашей жизни, за который ошибочно принимала их прежде, или не просто место, где люди теряются по неосторожности и где их приходится спасать под Новый год. После этого я поняла, о чем же писал свои стихи Вордсворт. «Одинокая жница» — мою книгу кто-то изуродовал, кто-то перечеркнул первую букву в слове «жница» и написал сверху «блуд», — ладно, черт с ней, если присмотреться получше, то это же она, Дженни Тимберберг, «сама себе поет жнея», «мелодия к работе шла»[22], - это же про нее, когда она насвистывала начальные такты «Don\'t It Make My Brown Eyes Blue»[23], засунув руки в карманы блейзера и прислонясь к стене математического класса.

Был открыт красивый памятник погибшим.

* * *

Впрочем, с тех пор, как появилась Дженни Тимберберг, мои школьные успехи начали хромать. Они и так никогда не были завидными, и, должно быть, я перебиралась из класса в класс благодаря удаче и интуиции, благодаря жадному одинокому чтению в ночные часы, даже в утренние, когда по телевизору уже нечего было смотреть. Теперь же большую часть времени я любовалась ее затылком, подмечая малейшие перемены в движении волос, пока она внимательно глядела на доску или старательно выводила на обложке тетради завитушки, — неудивительно, что даже от пассивного усвоения материала, которое происходило раньше, не осталось и следа, и я понятия не имела, что мы проходим по истории, математике, немецкому и так далее. Интеграл был для меня, наверное, именем какого-нибудь древнеримского бога; зато спина Дженни Тимберберг играла множеством маленьких мускулов, и я восхищалась каждым из них.

Когда ураган сровнял с землей ночные клубы, оставив на их месте лишь бетонные плиты, в определенных кругах стали поговаривать, что, возможно, Бог тем самым выразил свою волю и свершил свой суд над нечестивыми. После натиска стихии об этом любили рассуждать отдельные проповедники. Печально известного порока Билокси больше не было. Хвала Господу.

Однако грешники не отказывались от своих дурных привычек и по-прежнему хотели выпить. Когда через три месяца после урагана «Красный бархат» и «О’Мэлли» открылись вновь, их мгновенно заполнили посетители, а перед входом стояли длинные очереди. Поданный пример вдохновил многих падких до легкой наживы корыстолюбцев. Некогда дорогая земля, обращенная к пляжу, теперь пустовала, и многие домовладельцы не собирались возвращаться. Зачем возводить дорогой дом и рисковать, что его снесет очередная «Камилла»? Цены на землю резко упали, что лишь подстегнуло интерес строителей.

Но дело не только в физическом влечении. По правде говоря, никакого физического влечения и не было вовсе. Я просто мечтала о друге — мне всегда этого очень хотелось. Конечно, подруги у меня были, и даже много, я никогда не испытывала недостатка в подружках, с которыми можно было пошататься и поболтать о том, какие мальчишки нам нравятся, а какие нет, и кто с кем гуляет, и как неудобно мыться в общем душе после спортзала, и какого мы мнения о новом сингле «Блонди»[24], или о том, что Кейт Буш[25] заняла первое место. Но я-то мечтала совсем о другом. Мне хотелось, чтобы кто-нибудь взял меня под руку у всех на глазах, чтобы кто-нибудь обнял меня за плечи и ушел бы со мной навстречу закату. Я мечтала о такой дружбе, какая описывается в книгах, показывается по телевизору, о настоящей дружбе из кинофильмов, я мечтала о таком друге, которому можно доверить свою жизнь, когда за тобой вдруг явятся немцы или полицейские устроят облаву на твой дом.

К Рождеству 1969 года вдоль Стрипа начался строительный бум. Здания возводились из дешевых материалов и едва выдерживали порывы ветра во время хорошей летней грозы. Их украшали всевозможные навесы, портики, разноцветные двери, фальшивые окна и кричащие неоновые вывески.

Дженни Тимберберг была особенной, непохожей ни на кого в школе, ни на кого в целом городе. У нас в школе учились и другие американцы, из других «нефтяных» семей, но Дженни — единственная девушка, которая приехала сюда прямо из Америки. Единственная и неповторимая. У нас с ней было что-то общее. Я говорила с ней всего один раз, она даже не знала, кто я такая, но я-то сразу почувствовала в ней родственную душу.

На Побережье по-прежнему находилось много строителей, поденщиков, волонтеров, бродяг и гвардейцев, не говоря уже о новобранцах на базе ВВС, и в городе быстро росла популярность ночных заведений. Отрасль порока, пожалуй, сумела первой восстановиться после урагана полностью.

Тогда только-только начались летние каникулы. Я работала в ресторане «Литлвудз», стояла у кухонной плиты, раскладывала по тарелкам отбивные с жареной картошкой и зеленым горошком, мясные пироги, рыбу в хлебных крошках. Я ненавидела все это, мне хотелось работать в «Бев-Пойнте», где только чистый горячий пар отделял тебя от посетителей и откуда, возвращаясь домой, я приносила бы с собой аромат кофе, а не запах подливы и пота. Но место у плиты было шагом вперед по сравнению с прежней моей работой по субботам, когда я убирала со столов грязную посуду, — спасибо Макуильяму, которому я понравилась. Я была довольна его вниманием. И не имела ничего против того, что он пожирал меня глазами. Когда я приходила домой после уборки грязной посуды, то отскребала от подошв ботинок жирный слой прилипшей к ним раздавленной еды.

Лето. У меня был выходной, и в кои-то веки погода установилась солнечная и ясная; выдался один из тех редких безупречных, безоблачных дней, когда можно шлепать босиком, но даже в джинсах было жарко, и я закатала их до колен и бродила по саду, в траве были разбросаны книги, но ни одна из них не могла удержать моего внимания, голова у меня раскалялась от мечтаний. Занятия в школе закончились, и это означало тревожную утрату маленького будничного чуда — созерцания затылка Дженни Тимберберг. Проявив усердие, я умудрилась разузнать адрес Тимбербергов, имя отца семейства (Боу) и их телефонный номер — благодаря Джеймсу, который работал в нефтяной конторе (они с Патриком обслуживали нефтяную вышку, как и многие чужие старшие братья, и получали немалые деньги — сто фунтов в неделю).

Глава 22

Мне было поручено скосить траву или приготовить ужин мальчишкам, но я оттащила старую деревянную скамью с верхней части лужайки в дальний ее конец, куда свешивали тяжелые ветки старые яблони из соседского сада. Ножки скамейки прочертили на лужайке и огороде глубокие борозды. Я понимала, что мне за это попадет. Но я прислонила скамейку к забору и улеглась на спину, так чтобы голова находилась в тени, а все остальное — на солнце.

Старое здание, в котором располагалась «Стоянка грузовиков», было из бетона и кирпича, что позволило ему выдержать бешеный напор ветра и воды. Лэнс поручил Хью провести ремонт и реконструкцию, и, когда заведение вновь открылось в феврале, тот решил устроить свое пристанище именно там. Он хотел держаться подальше от отца и Невина Нолла. Ему исполнилось двадцать два года, и он жаждал самостоятельности. Он устал возить отца и слушать его непрошеные советы. Ему надоело разнимать драки в «Фокси» и «Красном бархате», смешивать напитки вместо отлучившегося бармена, выслушивать надоевшие нравоучения матери об опасностях и пороках преступной жизни. Он не устал от девушек, но хотел более серьезных отношений. У него была своя квартира, он жил один, и ему это нравилось, но чувство неудовлетворенности овладевало им все сильнее.

Мы могли бы встретиться ненароком на улице. Я могла бы подстеречь ее, дождаться, когда она выйдет из дома, тенью последовать за ней в город, или куда она там отправится, и потом столкнуться с ней будто случайно. Какой сюрприз, ну надо же, как дела, ты уже, э-э, начала готовить задание по географии на будущий год?

Я могла бы позвонить ей. Я могла бы набраться смелости и позвонить. Привет, это Айслинг, Айслинг Маккарти. Ну, из школы. Я за тобой сижу на французском и математике. Я тут подумала, может быть… (может быть — что? Я ведь ничего про нее не знала, кроме того, что она любит горы.) Не хочешь ли забраться на Бен-Уивис? (Слишком сложно — нам пришлось бы добираться туда на попутках, понадобились бы горные ботинки, наверное, веревки, ледорубы и всякое такое. Кроме того, лично я вовсе не жаждала действительно карабкаться в гору.) Может быть… ты видела на прошлой неделе телепередачу про горы? (Уже неплохо, во всяком случае, годится, но — один недостаток — мне пришлось бы дожидаться, когда по телевизору действительно покажут передачу про горы.) Может быть…

Официально работа Хью заключалась в управлении заправками, в которых продавался дешевый бензин, и круглосуточными магазинами при них. У Лэнса на Побережье их было несколько, и он их использовал для отмывания денег, которые приносили клубы. Поставки в магазины оплачивались наличными, причем со скидками, и товары на полках становились совершенно законными. Их продажи должным образом регистрировались, велся надлежащий учет, налоги платились вовремя. Во всяком случае, за большую часть товаров. Правда заключалась в том, что около половины всех доходов никогда не регистрировались в бухгалтерских книгах. Грязные деньги становились еще грязнее.

Хью бросил бокс, когда понял, что его сильные стороны — умение держать удар, быстрые руки и любовь к драке — сводились на нет нежеланием соблюдать режим. Ему всегда нравилось заниматься в спортзале, но Бастер в конце концов прогнал его, поймав на курении в третий раз. Хью слишком любил пиво, сигареты и ночную жизнь, чтобы оставаться в хорошей спортивной форме. Бросив бокс, он проводил дни, слоняясь по «Стоянке грузовиков», где играл в бильярд и просто убивал время. Он любил покер и подумывал о том, не стоит ли поехать в Вегас, чтобы заняться им профессионально, но выигрывать стабильно у него никогда не получалось. Он стал настоящим мастером бильярда и выиграл несколько турниров, но тут призовой фонд был весьма скромным.

Я могла бы написать ей письмо. Вот что надо сделать, решила я, — написать ей остроумное, занятное письмо. Оно должно быть таким остроумным и занятным, чтобы она поняла, насколько я интересная личность, тогда она немедленно позвонит мне или, того лучше, тоже напишет, и у нас завяжется переписка, а через каждые несколько дней мы будем встречаться, чтобы поговорить о тех вещах, о которых писали друг другу. В этих письмах не останется места приземленности, они будут наполнены духом приключений, открытий, великих объяснений. Мало-помалу, из письма в письмо наши сокровенные помыслы окрепнут и расцветут, и никто не будет об этом знать, кроме нас двоих.

Зарабатывать на жизнь честным трудом ему никогда не хотелось. Он встречался с контрабандистами наркотиков и попробовал себя в этом бизнесе, но не пожелал им заниматься. Деньги там крутились большие, но риски были намного выше: можно было как получить пулю, так и оказаться за решеткой. Стукачей там хватало, и Хью знал людей, которых отправили в тюрьму на десятилетия. Он также слышал о паре человек, которых связали и с кляпом во рту утопили в заливе.

Однажды вечером, когда он играл в бильярд, в его жизни появился Джимми Крейн. Хью никогда не видел его раньше, и никто не знал, откуда он взялся. За пивом Джимми сообщил, что совсем недавно вышел по УДО из федеральной тюрьмы, где отсидел четыре года за контрабанду оружия из Мексики. У харизматичного и забавного Джимми оказался отлично подвешен язык, и он рассказал множество баек о тюремной жизни. Его отец был членом мафии Дикси и руководил бандой грабителей банков в Южной Каролине. Один налет пошел не так, отца подстрелили, и он, едва выжив, теперь отбывал за решеткой пожизненный срок. Джимми утверждал, что разрабатывает план его побега. Хью и другие сомневались в правдивости большинства рассказов Джимми, но все равно слушали и смеялись.

Возможно, возможно. Я понимала, что никогда не осмелюсь, понимала, что этому не бывать, но сама возможность такого исхода принесла мне облегчение, и я мысленно составляла план своего первого письма, лежа на спине, глядя на небо сквозь ветви яблони и наблюдая, как диковинно мерцает воздух, слушая, как мухи и пчелы жужжат над цветами и над старым хламом, сваленным у забора. Теплый день, редкостный день, не день, а подарок! Должно быть, я уснула, и сон этот носил окончательный характер, насколько я теперь припоминаю, потому что — хотя тогда мне это было невдомек, — пробуждение стало некой отправной точкой к переменам в моей жизни.

Джимми стал завсегдатаем «Стоянки грузовиков», и Хью нравилось проводить время в его компании. Джимми тоже избегал работы и говорил, что хорошо зарабатывает на азартных играх, хотя всегда обходил стороной игровые столы на Стрипе. По его словам, ни для кого в этом бизнесе не было секретом, что там мухлевали. Он ездил на хорошей машине и, казалось, денег не считал. Хью еще подумал, что для человека, вышедшего на свободу после четырех лет отсидки, это необычно.

На дереве сидела Эми. Она сидела там, когда я раскрыла глаза, и глядела на меня.

Хью поговорил с Невином, который, в свою очередь, обратился к частному детективу. Рассказы Джимми подтвердились. Его арестовали в Техасе по обвинению в хранении оружия, и срок он отбывал в федеральной тюрьме в Арканзасе. Его отец был известным грабителем банков. Лэнс никогда о нем не слышал, но пара ветеранов со стажем подтвердили это. Джимми был убежден, что на торговле оружием можно разбогатеть. Пистолеты, винтовки и дробовики производились по всей Южной Америке, где владение огнестрельным оружием не было так популярно, как в США. Несмотря на то что Джимми только что отсидел срок за контрабанду, он был готов вновь заняться своим бизнесом. Хью это заинтересовало, и вскоре они ни о чем другом не говорили.

Первым препятствием были деньги. Им требовалось десять тысяч долларов для покупки грузовика оружия, рыночная стоимость которого превышала инвестиции как минимум в пять раз. Джимми знал бизнес, мог найти посредников в Техасе, пути доставки и дилеров в Штатах, которые покупали все, что контрабандой переправлялось через границу. Сначала у Хью закрадывались подозрения, что его новый друг был либо агентом под прикрытием, либо аферистом, который появился из ниоткуда и хотел пощипать деньги Малко.

Голосом из всех воскресных классических телесериалов Би-би-си, какие я смотрела, голосом из каждой «Секретной семерки»[26], из каждого романа Джейн Остин и Вирджинии Вульф, какие я пробовала читать, она проговорила:

Однако со временем он начал ему доверять.

— У меня нет десяти тысяч долларов, — как-то сказал Хью за кружкой пива.

Ни за что не угадаешь. Я только что видела дивное диво. Секунду назад из уголка твоего глаза пила бабочка. Nymphalis io. Этот вид — большая редкость на севере.

— У меня тоже, — признался Джимми с нахальной ухмылкой. — Но я знаю, где их достать.

— Я слушаю.

Я раскрыла рот. Поглядела на нее, висевшую надо мной в ветвях яблони. И сказала: Правда? Истинная правда?

— В каждом маленьком городке на главной улице рядом с кофейней есть ювелирный магазин. Кольца с бриллиантами в витринах, золотые часы, жемчуг, рубины и что угодно еще. Принадлежит родителям девочки-подростка, которая обычно стоит за прилавком и чмокает жвачку. Никакой охраны. В час закрытия они запирают все это в сейф и идут домой. Умные забирают бриллианты с собой и хранят под подушкой. Но большинство не такие умные, занимаются одним и тем же годами и не видят причин для беспокойства.

— Ты еще и медвежатник?

Клянусь, ответила она.

— Нет, болван, я не медвежатник. Можно все сделать гораздо проще, и шанс, что поймают, примерно один к тысяче.

— Черт, никогда о таком не слышал.

Вторник, 10 часов утра.

— Тогда слушай.