На пороге она обернулась, подняла руку, произнесла негромко:

– Ура!

И он не услышал в этом возгласе выражения восторга…



Интернационал в Боснии предстал перед Арчеладзе в натуральном виде, лишь слегка замаскированный под миротворцев ООН.

Можно было бы долго размышлять, проникая в смысл сказанного Карной, но здесь все было как на ладони. Знакомый по школьным учебникам Коминтерн возродился в другом, но узнаваемом виде – как международная организация, созданная якобы для поддержания мира. Была найдена идеальная форма легализоваться, после того как потерпела крах коммунистическая идея, с помощью которой Интернационал двигался к мировому господству. Вероятно, Сталин понял истинную суть Коминтерна, терпеливо ждущего конца Второй мировой войны, чтобы выйти из-за спины и воспользоваться победой в своих целях. Он опасался, что ему наденут струну на шею, и своими руками погубил детище, которое пестовал много лет. Он знал, чем это грозит, и был наказан немедленно, сразу же после Победы, получив для России многолетнюю «холодную войну».

А Интернационал благополучно воскрес, и вместо одной отрубленной головы выросли три.

То, что происходило в бывшей Югославии, для материалиста Арчеладзе было понятнее, чем откровения Карны. Лишь после разведки в регионе он ощутил наконец горечь соли Знаний: южных славян резали и рвали на части, как волчья стая рвет выбившегося из сил оленя. Интернационалу требовалась земля обетованная, Земля Сияющей Власти, чтобы начать очередной поход за свою древнюю идею, теперь звучащую как «новый мировой порядок».

Судя по тому, как обустраивались «миротворцы» ООН на Балканах, можно было смело сказать, что они пришли сюда навсегда и не покинут эту территорию, расчлененную нейтральными зонами. По крайней мере рассчитывают на это. Сама Боснийская Сербия и все прилегающие к ней районы кишели группами военной, политической, экономической разведок многих стран мира, действующих под самым разным прикрытием – от Пресс-бюро до Красного Креста. Воронье слетелось клевать добычу на поле брани, так что отыскать в этом скопище археологов «Арвоха», а особенно их службу безопасности, оказалось не так-то просто.

Оказавшись в Боснии, «мосфильмовский каскадер» Кутасов угодил в долгожданную и естественную для себя среду обитания. Из трех рейдов по наиболее вероятным местам базирования «Арвоха» он привел четырех пленных, которые оказались сотрудниками и агентами спецслужб ЦРУ, «Моссада», английской МИ-5, польской ВОГ, а один и вовсе сотрудничал сразу с двумя разведками. После обстоятельного допроса выяснилось, что они не имеют представления ни об «Арвохе», ни тем более о его спецслужбе. Создавалось впечатление, что в Боснии выйди на улицу, останови любого пришлого человека, и он непременно будет связан с какой-либо секретной операцией. Этот невероятный интерес к междоусобному конфликту на Балканах был лучшим доказательством правоты Карны. Из четвертого рейда по хорватской территории он привел немецкого католического священника, который подходил для спецслужбы «Арвоха» по всем статьям – археолог по образованию, некоторое время работал в Египте, владеет шестью языками, в том числе арабским с сирийским диалектом. Но у этого святого отца под рясой оказался мундир полковника БАТ – разведслужбы объединенной Германии. Не подозревая о том, к кому попал в руки – думал, что к американцам, – он давал свои связные телефоны и коды радиосвязи, требуя немедленно устранить все недоразумения. У него и в мыслях не было, что у русских на Балканах есть еще какие-то интересы: похоже, власти в России окончательно предали бывшую Югославию, все явные и тайные союзнические отношения.

Кутасов готов был перетаскать на обсерваторию представителей всех разведок мира, однако этот бесперспективный путь Арчеладзе вынужден был перерезать: похищение пятерых и так вызвало ажиотаж у «миротворцев» ООН. Незамедлительно последовал ультиматум сербам, что если не прекратится террор против журналистов, священников и представителей миссии ОБСЕ, то вновь будут применены экономические санкции. Чтобы не обнаружить своего присутствия на Балканах, выпускать на свободу пленных было нельзя…

Гора Сатва, упакованная в колючую проволоку, была постоянно под наблюдением, в ясную погоду отлично просматривалась в сильную оптику с купола обсерватории. Ни рядом, ни в самой зоне, за исключением морпехов США, никто не появлялся. Даже простейший анализ разделительной зоны давал понять, что «миротворцев» в первую очередь интересует эта гора: повсюду ширина нейтральной полосы колебалась от 300 до 1500 метров, а тут она раздвигалась более чем на четыре километра, охватывая гору со всех сторон. И охрана была усилена в десяток раз по сравнению с другими участками зоны, кроме того, вдоль пирамид из проволочных спиралей шли плотные минные поля. Пленные утверждали, что сделано это по одной причине: Сатва – господствующая высота.

Во время боевых действий в районе горы была сосредоточена самая мощная группировка мусульман с артиллерией, установками залпового огня и бронетехникой. Штурмовали Сатву в течение полугода, невзирая на большие потери, хотя эта территория была для мусульман чужая – они никогда не жили в этом регионе Боснии. Пришедшие на помощь хорваты тоже не смогли прорваться и стали в километре от горы. И только когда в воздух поднялась авиация НАТО, уничтожившая огневые точки и артсистемы на вершине и склонах Сатвы, мусульмане захватили ее и передали «миротворцам» ООН, которые обнесли гору колючей проволокой, таким образом сделав эту территорию нейтральной, а значит, своей.

Местное население – в основном сербы – ушло с прилегающих территорий еще во время войны, и назад, естественно, не пускали никого, в том числе и мусульман, изъявлявших желание поселиться на новом месте. В сербской деревне, больше напоминающей маленький городок, был расквартирован батальон морской пехоты. Кутасов со своими ребятами уже сползал туда и привел языка, сотрудника ЦРУ, приехавшего в Боснию под видом специалиста-пожарного. Прикрытие было явно неудачным, поскольку за две недели пребывания Арчеладзе не видел ни одного пожара. Впрочем, все разведки не особенно-то беспокоились о своей «крыше», действуя полулегально.

Прежде чем самому пойти в зону, полковник полсуток просидел со стереотрубой под разрушенным куполом обсерватории, и когда они на пару с Воробьевым проникли на нейтралку, местность показалась знакомой, не раз пройденной. За проволокой оставалась группа прикрытия из трех человек, которая в случае надобности должна была отвлечь внимание морпехов на себя. Зона охранялась по принципу государственной границы – патрулями и «секретами» на бронетехнике, установленной у подножия Сатвы. Арчеладзе рассчитывал убить двух зайцев: самому, наконец, побывать на священной горе и к тому же посмотреть деревню, где стоял батальон морской пехоты. Поэтому вышел на охоту рано, с началом ночи. Весь день шел дождь, а вечером похолодало и полетел мокрый снег – погода самая подходящая, хороший хозяин собаку на улицу не выгонит.

Патрульные пары двигались с интервалом в семь минут. Хорошо набитая и теперь размокшая глинистая тропа четко ограничивала минное поле, где у Кутасова был сделан проход. Пехотинцы скользили, поругивались, даже невооруженным глазом было видно, сколько одежды накручено на каждом – французы под Москвой. На некошеном, не выбитом скотом альпийском лугу, опоясывающем подножие Сатвы, качалась под ветром почерневшая высокая трава, однако разгуливать по бездорожью было опасно, не имея карт минных полей. Арчеладзе нашел старый и хорошо протоптанный след, ведущий к горе, – растяжку от мины все равно не увидишь, но хоть трава ноги не путает. Около километра прошло без всякого напряжения, мрак был настолько плотный, да еще усиленный дождем, что прибор ночного видения действовал только с лазерной подсветкой. Инфракрасный излучатель быстро разряжал батарею, поэтому Арчеладзе включал его редко, больше доверяясь интуиции. Чистый луг скоро перешел в каменистый, почти голый склон подошвы Сатвы, тянущийся до границы леса. Они с Воробьевым забрались в укрытие между белесых глыб известняка, чтобы осмотреться, и неожиданно заметили, как из леса в разных местах появились парные человеческие фигуры. Двигались быстро, причем к одной точке – туда, где только что были Арчеладзе и Воробьев. Голубые каски хорошо различались и в темноте…

И тут же с тропы сошла патрульная пара, двигаясь наперерез зоны. Это уже походило на тревогу.

– Нас засекли, – прошептал Арчеладзе, доставая радиостанцию.

– Не может быть, – усомнился Воробьев. – Идем, как мыши.

– По инфракрасному лучу. Приборы больше не включать.

Он связался с Кутасовым, попросил его пошуметь за проволокой, «посветить» лазерным лучом. «Каскадер» предусмотрительно удалился от прохода в минном поле и отвлек внимание на себя: из леса появилась еще одна пара голубых касок, скользнувших к ограждению зоны, а со склона по сербской территории неожиданно ударил крупнокалиберный пулемет. Гору стерегли серьезно! И эта усиленная охрана появилась на днях, возможно только вчера, поскольку Кутасов дважды проходил зону без всяких проблем, мало того, таскал через нейтралку захваченных языков.

Похоже, археологи приступили к раскопкам…

Из-за Сатвы ударил орудийный выстрел, и над горой после хлопка повис осветительный снаряд. Но это морпехи сделали зря, перестраховались, ибо по земле побежали пятна и тени, засветились дождевые капли в воздухе, ослепляя и сбивая с толку рыщущих по зоне «миротворцев». Арчеладзе под этот шумок за один бросок преодолел открытое пространство и залег на опушке леса. Фонарь над горой сотлел и погас.

– Давай еще! – шепотом попросил Воробьев.

Артиллеристы услышали просьбу, повесили еще один снаряд, теперь над лугом – пробираться по лесу было одно удовольствие, тени от деревьев бежали по земле, как живые…

И вдруг впереди, на уступе, вырос заслон в виде сложенной из камня стенки с амбразурами. Слева и справа искрилась в голубоватом мерцающем свете колючая проволока, разбросанная и растянутая по деревьям. Арчеладзе лег за дерево, Воробьев повалился рядом, понюхал землю.

– Грибами пахнет, Никанорыч…

– Керосином пахнет, балда, – пробурчал Арчеладзе. – Видал, как опутали?

Он выждал, когда догорит снаряд, и пополз вдоль укрепленного уступа. Мокрый лесной подстил и шорох дождя скрадывали все звуки, за спиной редкими, но длинными очередями монотонно стучал пулемет. Видно, пушкари получили нагоняй по радио от ослепленных «миротворцев» в зоне и фонарей больше не вешали. Зато в южной стороне зоны послышалось урчание дизелей – кажется, шла бронетехника.

Обтянутым колючей проволокой оказался весь уступ Сатвы, укрепленные посты были через каждую сотню метров, так что ползать вдоль них не имело смысла: проход на вершину горы перекрыли плотно. Арчеладзе спустился ниже и сел под деревом, привалившись спиной.

– Слушай, Никанорыч, – прошептал Воробьев, прислушиваясь к пулемету, – а ведь война идет, Третья мировая.

Он не вкусил еще ни крупицы соли – о встрече с царственной Карной полковник ничего не рассказывал, по старой привычке храня всю обобщенную информацию только в своих руках.

– Молодец, наконец-то догадался, – проворчал он. – А ты говоришь, грибами пахнет…

– Как-то не по-людски, – сказал Воробьев, отрывая от коленей мокрые, прилипшие к телу штаны, – без объявления и, в общем, без причины… Трах, бах и – война. А мы и не заметили. Вроде бы и воздух тот же, и дождь, и грибами пахнет. Но состояние уже другое… Если на Балканах загорелось, скоро жди в России.

Бронетранспортеры выехали на луг, рассредоточились и открыли огонь из автоматических пушек. Со склона горы были видны лишь вспышки выстрелов и красные линии, вычерчиваемые снарядами. Переполох у охраны поднялся нешуточный, и пока морская пехота отстреливала тени и призраки, следовало уходить из зоны на мусульманскую территорию: подняться на вершину Сатвы без специальной подготовки нечего было и думать, так что один заяц оставался неубитым.

С мусульманской стороны зона охранялась не так плотно – это Арчеладзе рассмотрел еще в стереотрубу, – однако сейчас, по тревоге, вдоль проволочных заграждений были выставлены дополнительные посты. И один – рядом с проходом в минном поле, проделанным Кутасовым! Ловушка получалась крепкая – ни назад, ни вперед, пока морпехи не постреляют и не снимут усиление. А если испуг у них не пройдет, то могут оставить его до утра. Конечно, можно тихо снять пост и пройти, но оставлять следы, тем более в виде трупов, нельзя было ни в коем случае. И мины без миноискателя и специальной подготовки не снимешь, чтобы проскочить между постами.

Пришлось залечь на каменистом поле в трехстах метрах от заграждения и ждать. Арчеладзе связался с Кутасовым – оказывается, тот давным-давно находился за горой, а охрана палила в ту сторону, где пошумела группа обеспечения.

– Сейчас приду к вам, – сказал Кутасов. – И приведу сапера.

– Сиди на месте, – приказал полковник. – Не хватало, чтобы всех тут накрыли.

– А выкрутишься, Никанорыч?

– Попробую.

Лежали около часа, от сырости и холода начинался озноб, а морская пехота все еще ползала по зоне, постреливая по сербской территории. Похоже, прогноз оправдывался, усиление оставили до утра…

Рассчитывать можно было лишь на то, что к утру сработает эффект рассвета, когда все ночные страхи кажутся смешными и пустяковыми. К тому же промокшие и уставшие морпехи утратят бдительность, и тогда можно попробовать проскочить мимо поста. Если нет, то придется уползать в лес на склон горы, зарываться в листву и лежать до следующей ночи. Арчеладзе не стал делиться с Воробьевым своими невеселыми мыслями, но тот сам, видимо, думал о том же.

– Если сутки под дождем и на сырой земле, – сказал заядлый грибник, – воспаление легких как минимум.

– Не каркай, – бросил полковник. Один из бронетранспортеров пополз за спинами, огибая Сатву по подошве. Ехал без света – водитель, должно быть, пользовался прибором, громыхал днищем по камням. Можно было представить, что начнется в зоне с рассветом, если они ночью пытаются прочесать всю прилегающую к горе территорию.

– Никанорыч, гляди, это что? – вдруг заговорил Воробьев и потряс Арчеладзе за ногу. – Вон, напротив ограждения.

Полковнику вдруг стало жарко: от минного поля в их сторону двигалась неясная человеческая фигура, причем в открытую и медленно. И без голубой каски…

Воробьев выставил автомат впереди себя, однако Арчеладзе сделал знак – берем живьем. Переползать на другое место было рискованно, а фигура двигалась точно на них, и оставалось до нее метров пятнадцать. Из расплывчатой тени стали проступать контуры – нечто столбообразное и широкое, как гранитный постамент. Изготовившийся к броску Воробьев замер в позе бегуна на низком старте.

Громоздкий этот человек остановился в двух саженях – далековато, чтобы достать в одном прыжке!

– Вставай, Гриф, пойдем, – вдруг послышался спокойный женский голос. – Меня прислали к тебе.

– Карна? – после паузы проговорил Арчеладзе, чувствуя, как немеют губы.

– Нет, я Дара, – был ответ.

Свистящий вой бронетранспортера все еще звучал за спиной и громыхали по броне камни. Полковник привстал на колено, поднял автомат.

– Как же мы пойдем? – неуверенно спросил он, двигая деревянными губами, хотя понимал, что не следует ничего спрашивать.

– Я отведу глаза, пойдем. – Она сделала шага три вперед, и теперь можно было рассмотреть свисающий с ее плеч длинный плащ.

– Кто это, Никанорыч? – опомнился Воробьев.

– Дара… – Арчеладзе медленно выпрямился. – Пойдем за ней.

Она не была ни галлюцинацией, ни призраком, стояла осязаемая и реальная, в промокшем тяжелом плаще, с непокрытой головой и слипшимися волосами. Уже в который раз он прикасался к тому, во что можно было верить и не верить, но как ни ломай голову, ни воюй с протестующим своим внутренним двойником, явление это существовало и никуда было не деться.

– Никанорыч, ты что, с ума сошел? – зашептал Воробьев, выставив автомат. – Куда мы пойдем? На тот свет, что ли?

– Молчи, – приказал полковник. – Вставай и пошли.

– Идите за мной и смотрите только себе под ноги, – предупредила Дара. – Ни в коем случае не поднимать глаз. Походка восточной женщины. И постарайтесь ни о чем не думать, в полной бесчувственности.

– Никанорыч…

– Заткнись, – оборвал Арчеладзе. – Потом все объясню.

Дара спокойно и медленно пошла в сторону ограждения, обходя крупные камни. Полы плаща ее волочились по верхушкам трав, пригибали их к земле, и полковник почти физически ощущал, как за ее спиной возникает некое разреженное пространство, в котором им и следует находиться. Она вывела их на скользкую, глинистую дорогу, разбитую колесами бронетранспортеров, и направилась по ней к открытому проходу сквозь колючую проволоку, где маячили в темноте голубые каски.

– Спокойно, полное расслабление, – еще раз предупредила Дара. – Опустите оружие. Взор потуплен. Чтобы не думать, считайте шаги.

Непроизвольно Арчеладзе стал думать, точнее загадывать – если сейчас они незамеченными пройдут мимо часовых и ничего не случится, то придется поверить…

И не успел закончить мысль.

– Не мешай мне, Гриф! – шепотом, сквозь зубы произнесла она. – Замолчи!

Идти мимо противника, глядя себе под ноги, полковнику еще не приходилось…

Он считал шаги и видел только полы ее плаща на отлет и облепленные грязью задники сапог. Так продолжалось долго, счет перевалил за четыреста, монотонность шага смирила мысли и чувства. Арчеладзе будто очнулся, когда едва не налетел на Дару.

Все было позади – зона, ограждение, «миротворцы». Они стояли на каменистом склоне соседней плоской горы, в полукилометре от деревни, где квартировал батальон морских пехотинцев США.

– Сейчас мне нужно уйти, – сообщила Дара. – На обратном пути найду вас… И вот что, Гриф. Сейчас можешь сомневаться, сколько угодно. Но когда я тебя веду – не смей.

– Прости, Дара, – вымолвил он. Плащ опахнул траву от резкого поворота и, тяжело колыхаясь, медленно полетел над землей. Воробьев выждал, когда она пропадет во тьме, выпустил из рук автомат.

– Что это было, Никанорыч?

– На хрен… Не спрашивай, не знаю, – отмахнулся Арчеладзе. – Пошли, пока не рассвело.

Православный храм, очертания которого хорошо просматривались на фоне неба, был очень похож на многие церкви в Москве и создавал обманчивое ощущение мира, сонного дождливого ночного покоя, какой бывает поздней осенью где-нибудь на Воробьевых горах. Казалось, деревня спит и нет здесь ни военных, ни светомаскировки на окнах, ни тревоги. Ко всему прочему стрельба в зоне прекратилась, и над Сатвой повисла тишина.

Когда же подобрались к одному из домов – заходили через изгороди и сады, то сразу послышалась напряженная, тревожная жизнь: где-то хлопали двери, бренчало железо, стучали шаги по мостовой, и сквозь щели сочился электрический свет. Там, где была эта жизнь, искать что-либо не имело смысла. Если где-то тут квартируют археологи «Арвоха», у них будет тишина, поскольку тревога сыграна, чтобы обеспечить их безопасность.

Улицы как таковой в деревне не существовало, поскольку, расположенная на склоне горы, она представляла собой в беспорядке стоящие отдельные дома, окруженные садами и виноградниками, между которыми были узкие извилистые проезды. Пробираясь по садам, они пошли от усадьбы к усадьбе, прислушиваясь к шуму и голосам. Кое-где натыкались на бронетехнику, спрятанную среди яблонь, обнаружили и батарею из трех гаубиц десантного варианта, стоящую в боевом положении и, видимо из-за дождя, без расчетов и охраны. Нашли и штаб батальона, где как верный демаскирующий признак стоял командирский бронетранспортер с развернутой мощной космической антенной. Видимо, в деревне морпехов никто никогда не тревожил, и они жили довольно беззаботно, не то что в зоне. По крайней мере, пройдя половину домов, Арчеладзе не заметил ни одного часового. Лишь за церковью белел в темноте урчащий грузовик и два или три человека что-то выносили из дома и складывали в кузов.

Из двух десятков домов только в четырех было тихо, однако на поверку оказалось, что все они либо разбиты артиллерией, либо просто выгорели изнутри и теперь стояли черными, мрачными коробками. В остальных хозяйничали поднятые по тревоге пехотинцы…

Арчеладзе ушел за околицу вверх по склону и встал под старой развесистой шелковицей – здесь меньше капало.

– Ну, и где этот «Арвох»? – спросил он себя. – Не иголка же, под камень не спрячешь…

Воробьев достал из кармана боевого передника фляжку со спиртом, пригубил сам, подал Арчеладзе.

– Слушай, Никанорыч… Если эта барышня мимо часовых ползает, как… – Он отпыхался. – Что бы ей не пойти и не поискать археологов?

Полковник продавил в себя холодящую жидкость, обсосал пушистые мокрые усы.

– Если бы могла… Нас бы сюда не послали. Наверное, тоже есть какие-то пределы. А потом, война – дело мужское.

– Резонно, – согласился Воробьев. – Женщины… особенно такие барышни, только и умеют, что глаза мужикам отводить.

– Будто ты рассмотреть ее успел…

– Почему не успел-то? Успел. Ножки у нее – яти-схвати…

– Да она же в сапогах была и в этом балахоне.

– Хорошие ножки не спрячешь, – усмехнулся «грибник». – Да и вся она – так, ничего… Груздок такой белый и хрустящий.

– Ладно, хватит, – оборвал Арчеладзе. – Что делать будем?

– Да пора бы и назад драпать. Время – четвертый час… Я вот думаю, а днем она нас протащит через зону? Или нет?

– Надо искать археологов, – решил полковник. – Посмотрим следующую деревню.

И, не дожидаясь возражений, вышел из-под дерева.

Бывшее сербское селение, теперь занятое мусульманами, располагалось в седловине гор, окруженное альпийскими лугами. На дороге стояла застава, поэтому двинулись в обход, опять по задам, по раскисшему глинистому склону, кое-где изрытому окопами и бомбовыми воронками. Кутасов здесь не был – не хватило темного времени, поэтому разведка минных полей не проводилась; оставалась надежда, что прежде чем позволить поселиться мусульманам, «миротворцы» обезвредили прилегающую территорию.

Похоже, население тут занималось скотоводством: на задах стояли скотные дворы и кошары с провалившимися крышами, а кругом – бесконечные изгороди пастбищ и загонов. Арчеладзе намеревался выйти на улицу, но возле первого же дома пришлось залечь. Из-за строений явственно доносилось чавканье грязи под ногами. Шли двое, в плащ-накидках и касках, судя по размеренному неторопливому шагу – патруль. Пропустив его, полковник прокрался мимо большого каменного дома с английским газоном и присел возле стальной изгороди.

Сразу за углом стоял джип с надписью по-английски – «Гражданская полиция ООН». За ним, в ряд, – четыре крытых грузовика.

Для маленького селения это было слишком.

Аналогичная надпись оказалась на белом пластиковом знаке, укрепленном на решетке забора.

Полковник показал знаком Воробьеву – назад, и сам осторожно двинулся к хозяйственным постройкам. Преодолев три деревянных изгороди, он неожиданно потерял из виду Воробьева и остановился. Начинало светать, чуть-чуть посерело небо и потянул ветер. У соседнего дома на фоне белесой стены он разглядел еще один автомобиль с какой-то установкой в кузове и над кабиной что-то вроде подъемного крана. Через несколько минут из-за него появился «грибник», очень довольный и веселый.

– Спрашивается, Никанорыч, на хрена мусульманам буровая установка? Новенькая тем более. Где ее взять? Что бурить, когда воды тут…

Арчеладзе не успел ничего ответить, потому что услышал на улице отчетливую русскую речь, сдобренную матом по поводу грязных европейских дорог…

6

Капрал Эрни Флейшер сходил с ума на глазах Дениза. Бросив оружие, он лихорадочно стаскивал с себя одежду, расшвыривая ее по сторонам, и при этом взгляд его был устремлен куда-то вперед и вверх. Флейшер беспричинно смеялся, заливисто, как ребенок, и беспрестанно повторял:

– Сейчас! Сейчас! Жди меня! Сейчас!..

Джейсон подбежал к нему, когда капрал торопливо, едва расшнуровав, скидывал ботинки, прыгая то на одной, то на другой ноге.

– Эрни?! Что с тобой, Эрни?!

Флейшер будто не слышал, разулся и потянул с себя штаны, вываливая толстый живот. Дениз схватил его за руку, рванул к себе.

– Прекрати, капрал! Что ты делаешь?!

Тот шарахнулся от него и чуть не опрокинул на землю – весовые категории были слишком разные. Однако сам запутался в штанах, спавших до колен, и полетел боком на камни. Тут же вскочил, завертел головой, ища кого-то в небе.

– Не улетай! Я здесь! Я сейчас!

Он сдернул одну штанину – вторую снять не успел: Джейсон изо всей силы ударил его в спину, сбил с ног, придавил к земле.

– Опомнись, Эрни?! – ударил по щекам. – Это пройдет! Сейчас пройдет!..

– Там – ангел! Мой ангел! – воскликнул капрал, указывая рукой за спину Дениза. – Разве ты не видишь? Вон он! Он прилетел за мной! Он ждет меня!

Искаженное гримасой какого-то болезненного счастья, лицо его напоминало маску. Капрал елозил по земле, пытаясь вывернуться из-под Джейсона, и ничего уже не соображал. А Джейсон, ощутив внезапный прилив бешенства, стал бить короткими скользящими ударами по белой физиономии, так что голова Эрни моталась из стороны в сторону. И вдруг стало страшно – взгляд оставался в одной точке, устремленный в небо.

– Где твой ангел, идиот?! – прорывая собственный страх, проревел Дениз и резко обернулся. – Где?! Что ты видишь?!

– Вот же! – невзирая на кровь, хлынувшую изо рта и носа, воскликнул капрал и вскинул руку. – Свет! Свет, смотри!

В низком сине-фиолетовом ночном небе не было ни проблеска света. Джейсон вскинул «штайр» и дал очередь – вспышки ослепили обоих. Капрал внезапно рванулся, сбросил Дениза и вскочил, воздев руки.

– Я здесь! Иду за тобой!

Дениз успел схватить его за волочащуюся штанину, попытался опрокинуть, но несчастный высвободился из брюк и побежал в сторону минного поля.

– Стой, – крикнул Джейсон, отбрасывая штаны и устремляясь следом.

Эрни несся огромными шагами, несмотря на свой вес, легко, с нечеловеческой силой, прыгал через рвы и камни. Джейсон понял, что не догнать – через несколько секунд капрал уже летел по минному полю. Хотелось лечь за камень, зажмуриться, чтобы не видеть, как полетят ошметья мяса, перемешанные с землей и щебнем. Кричать и звать было уже бесполезно…

Дениз выхватил из плечевого кармана радиостанцию, заговорил быстро, не сводя глаз с маячащей впереди белой фигуры капрала.

– Всем патрулям в зоне – немедленно двигаться к вершине горы. Оцепить по опушке леса! Никого не выпускать! Всем – общая тревога!

Через секунду над зоной взлетела трехзвездная красная ракета.

И почти одновременно возле перевернутого танка взметнулся столб земли, подсвеченный снизу дымным бордовым огнем. Капрал исчез, и только воющий человеческий крик пробуравил неподвижный воздух.

Джейсон выругался и снова включил рацию.

– Саперов и медслужбу срочно на вершину горы! – приказал он и сел на камень. – Капрал Флейшер подорвался на мине.

Ему было ничуть не жаль Эрни, напротив, в душе бродило мстительное чувство – так тебе и надо, кретин! Он понимал, что с капралом произошло несчастье, резкий приступ болезни, безумия, но было обидно, что пытался остановить, вразумить, – и все напрасно! Подобного внезапного сумасшествия ожидать следовало от кого угодно, только не от Флейшера, сорокалетнего матерого пехотинца, прошедшего огонь и воду. Ладно бы какой-нибудь слабонервный парень из молодого пополнения свихнулся, наслушавшись солдатских баек. А этот отрезал арабам уши и раздавал приятелям в качестве сувениров, когда отгремела «Буря в пустыне». Странное дело, на вершине Сатвы во время патрулирования побывал чуть ли не весь батальон, однако сошли с ума только двое – Уайн и Экстон. Капрал был третьим, и все они – совершенно разные люди по характеру, привычкам и увлечениям. Ничего общего!

Джейсон допил ром и неожиданно с силой запустил фляжку на минное поле. Эрни перестал кричать, возможно, скончался – неизвестно на какую мину наступил. Если на шариковую, то это будет первый труп, привезенный из Европы. Только что прошел сквозь строй всевозможных спецслужб и организаций, отвечая и отписываясь за двух исчезнувших пехотинцев; теперь придется отчитываться за покойника, тем более что находился с ним в патрульной паре. Умница Хардман все поймет, но что говорить проверяющим из Объединенного штаба ООН?

И родственникам Флейшера как сказать… От невеселых размышлений его отвлекла радиостанция: на вершину прибыл кто-то снизу и теперь просил навести их на себя. Дениз включил радиомаяк, и скоро на открытое место выбежали трое в голубых касках – группа поддержки патруля. Они повалились на землю, распластались, переводя дух.

– Никто из вас… ангелов не видит? – спросил Дениз.

Пехотинцы молчали, чувствовали, командир не в духе.

– Круги в глазах, – осторожно пожаловался один. – И чертики…

– Курить меньше надо, – бросил Джейсон. – Что разлеглись? Быстро в оцепление!

Парни разбежались по опушке леса. Еще через несколько минут прибыли саперы и батальонный врач Густав Кальт: Дениз уже не выключал радиомаяк и его находили сразу. Саперы попросили отойти от минного поля и начали делать проход к перевернутому танку, откуда в последний раз кричал Флейшер. Джейсон и врач отошли к лесу, пристроились на поваленном дереве. Деловитый и вечно равнодушный ко всему немец Кальт включил фонарь, приготовил бланк и ручку.

– Как это случилось, сэр? Я обязан составить медицинский акт.

– Пошел ты… – выругался Джейсон и отвернулся.

– Мой служебный долг, сэр, – ничуть не смутившись, сказал Густав. – В акте указывается причина ранения или смерти…

– У тебя выпить есть?

Врач достал из жилета фляжку со спиртом, молча подал командиру. Дениз хлебнул глоток из горлышка и не ощутил ни жжения, ни крепости.

– Послушай, Густав… Ты видел, как люди сходят с ума?

– Нет, сэр, знаю теоретически…

– Я тоже знал… теоретически. А посмотрел на практике! – Он выпил еще. – Капрал вдруг стал бесчувственным к боли. Словно резиновый… И только в небо смотрит. Наверняка ему челюсть сломал… Может, он и в самом деле что-то увидел. Голова мотается, а взгляд – в одну точку, будто его булавками прикололи.

Кальт хотел что-то записать, но выключил фонарь и достал сигареты.

– Мусульмане называют эту гору святым местом, – сообщил он. – Существует местное поверье, что сюда спускался Аллах учить людей вере и творил чудеса. Когда-то сюда было паломничество слепых, которые всходили на гору и прозревали. Но священники запрещали делать это, утверждая, что здесь чертоги дьявола, построенные на костях нечестивых людей.

– Не знал, что ты занимаешься сбором преданий и легенд, – язвительно произнес Джейсон, прихлебывая, будто воду, чистый спирт.

– Никогда не делаю этого специально, – с удовольствием пояснил Густав. – Мне приходится вступать в контакты с местным населением, оказывая медицинскую помощь. После первой командировки в Боснию я написал об этом небольшую статью для журнала и мне заплатили девяносто семь долларов.

– Крупная сумма!

– Я сделал это не для того, чтобы заработать деньги.

– Да, Густав, ты известный филантроп в нашей бригаде…

– Но в этой новой командировке я услышал историю значительно интереснее, – невзирая на злую иронию, продолжал невозмутимый врач. – Только теперь на противоборствующей стороне, у сербов.

– Как же ты попал к сербам? Я запретил без разрешения появляться на сербской территории. А ты его у меня не спрашивал.

– Когда речь идет о жизни и смерти человека, я имею право сам принимать решение, как свободный гражданин и врач, – отчеканил Кальт. – Я принимал роды у женщины. Это были трудные роды. Плод шел вперед ногами, и молодая сербка погибала.

– И ты принял роды? – чему-то изумился Джейсон. – Ты, армейский эскулап, умеющий оперировать вросшие ногти и сухие мозоли?

– Да, сэр, я принял роды! – с гордостью произнес он. – И мальчика назвали в честь меня – Густавом.

– Должно быть, приятно, черт возьми, когда в честь тебя называют новорожденного!

– Дед мальчика, старый серб, проникся ко мне доверием и рассказал одну замечательную историю. – Кальт пропустил мимо ушей отвешенный ему комплимент. – Она связана с этой горой, сэр, и звучит весьма правдоподобно, если иметь в виду случаи сумасшествия, как вы их называете. Здесь жил Иисус Христос. Его привели сюда семилетним мальчиком, и он прожил на этой вершине до поры своей зрелости, все время разговаривая с Богом, своим Отцом. На всей земле только с этой горы можно напрямую беседовать с Господом, молиться ему и быть услышанным. Христос жил сначала в шалаше из веток, питался только плодами – здесь повсюду росли тогда смоковницы. А потом выстроил себе домик с деревянным куполом, чтобы подниматься в него и разговаривать с Отцом. А люди приходили и слушали их беседы, поэтому первые христиане появились именно на этой горе.

– Откуда старый серб знает об этом? – без всякого интереса спросил Дениз. – Он тебя обманул, и это очень легко доказать.

– Этого никогда не доказать, сэр.

– Почему? История Христа – самая известная история в мире.

– И самая загадочная, – в тон Джейсону добавил врач. – Потому что никто не знает, где и как жил Христос до той поры, когда пришел в Иудею и стал проповедовать. Он отсутствовал на своей родине около двадцати пяти лет, и никто его не видел.

– Если ты напишешь об этом статью для журнала – произведешь сенсацию. Получишь много денег, станешь известным и выдвинешь себя кандидатом в президенты Америки, – заключил Джейсон.

– Я не стану писать об этом, сэр. Лучше напишу, как я принимал роды у сербской женщины. И как дед просил морских пехотинцев пропустить его в разделительную зону, чтобы помолиться на этой горе о счастливом разрешении от бремени.

– Конечно же, его не пустили?

– Не пустили, сэр. Но в этот момент рядом оказался я. Сначала подумал, по счастливой случайности. Потому что никогда не ходил в зону. А тут пошел неизвестно с какой целью, но с сильным желанием.

– Лучше бы пустили на гору этого серба, – вздохнул Дениз. – Не то я скоро лишусь батальонного медика. В один прекрасный момент, Густав, ты наслушаешься преданий, разденешься и пойдешь гулять в обнаженном виде, как бедняга Флейшер.

– Да, сэр, это было бы лучше – пустить старого серба на гору. Я действительно тупой армейский врач, – вдруг согласился Кальт. – И никогда не принимал родов. Если бы дед мальчика помолился здесь – все бы решилось быстрее и благополучнее.

– Считаешь, это помогло бы роженице?

– Безусловно! Каждый, кто взойдет на эту гору с откровенной молитвой, будет немедленно услышан!

– Что ты сказал? – неизвестно чего страшась, спросил Дениз.

– Так мне поведал старый серб, – пояснил Густав. – Я склонен ему верить.

Джейсон почувствовал странное, неясное беспокойство, никак не связанное с происшествием; напротив, он словно забыл, что на минном поле лежит сейчас капрал Флейшер и два сапера пробивают к нему путь, рискуя подорваться в темноте на собственных минах. Сначала ему хотелось уйти куда-нибудь и спрятаться от всех, и, чтобы избавиться от этого навязчивого желания, он стал собирать амуницию и одежду капрала, разбросанную по земле, словно сделать это больше было некому. А когда сообразил, что занимается неподходящим для командира делом, неожиданно понял, чего боится – собственного разума!

Проклятый немец Кальт будто гвоздь вогнал в голову, сказав ему о молитве. Если Флейшер останется жив, то у него придется спросить, с какими мыслями он поднялся на вершину и не молился ли?.. А вдруг он ответит утвердительно?.. Впрочем, нет, маловероятно, поскольку капрал слишком далек от подобных мыслей, слишком самоуверен и дерзок и вряд ли помнит наизусть хоть одну молитву.

Через несколько минут это наваждение прошло бесследно, и вместо беспокойства вернулось прежнее состояние недовольства. Тем более на вершину Сатвы поднимались патрульные пары, сорванные с постов наблюдатели и штурмовая группа в полном составе – все были взбудоражены тревогой, и, как обычно, начиналась полная бестолковщина. Наконец, прибежал «черный вестник» – сержант Макнил, а где он, там жди беды, так что Джейсон вскипел и прогнал его в расположение батальона – обеспечить подготовку площадки для приема санитарного вертолета.

А несчастный Флейшер оказался жив, только был без сознания. Ему оторвало обе ноги – левую до колена, посекло осколками руки, толстый живот и лицо. И крови, на удивление, он потерял не много, поскольку взрыв мины мгновенно привел его в чувство, вернул разум. И прежде чем потерять сознание, опытный морской пехотинец, волевой, много раз побывавший в боях, отыскал возле разбитого танка куски толстой электрической проводки и перетянул себе ноги, тем самым остановив кровотечение.

Капрала эвакуировали с вершины на носилках, затем погрузили на броню и довезли до вертолетной площадки, где уже стояла машина с запущенными двигателями. Примерно через час его прооперировали в госпитале Красного Креста, и вернувшийся Густав Кальт (ездил сопровождать раненого) доложил, что Флейшер будет жить.

Джейсон физически ощутил, как груз ответственности свалился с плеч: теперь не придется искать слова, чтобы объясняться с родственниками капрала. Однако этим дело не кончилось…

То ли от испуга, то ли по стечению обстоятельств Объединенный штаб сил ООН распорядился создать еще одну, внутреннюю, зону в «зоне 0019», обнеся гору Сатву дополнительным ограждением из колючей проволоки и окружив ночными постами, выставленными по нижнему уступу. И одновременно прекратить патрулирование и всяческое наблюдение этой внутренней зоны, как понял для себя Дениз, чтобы впредь не повторялись происшествия, случившиеся с Уайном, Экстоном и теперь Флейшером.

На третий день, возвращаясь из Объединенного штаба, Джейсон завернул в госпиталь Красного Креста и пришел в палату капрала. Здоровье у Эрни было богатырское, вскоре после операции он очнулся, попросил еды и к приезду командира выглядел довольно сносно, хотя весь еще был обмотан бинтами и зашлепан наклейками.

– Ну как ты, Эрни? – весело спросил Джейсон.

– Все в порядке, сэр, – вымолвил капрал, поглядывая на черноволосую медсестру-итальянку. – Прекрасно провожу время. Обе ноги подровняли до колен…

– Ты помнишь, что с тобой случилось? – осторожно поинтересовался Дениз. – Как ты наскочил на мину?

– Нет, сэр, память выбило, как электрический предохранитель. Очнулся – лежу здесь. Ног нет, зато надо мной – эта прекрасная итальянка. И неизвестно, что лучше: целые ноги или ее глубокие глаза!

– Я рад, что ты не потерял вкус к жизни вместе с ногами, – засмеялся Джейсон.

– Этот вкус я могу потерять только вместе с головой! – как всегда самоуверенно заявил капрал. – Как ты думаешь, сколько я получу страховки? Хватит, чтобы купить домик в Пьембино?

– Почему в Пьембино? Разве ты не хочешь вернуться в Штаты, к своей жене?

– Зачем я ей нужен без ног? Пусть она найдет себе парня со всеми конечностями. А я уеду в Пьембино и увезу с собой мою маленькую Мадлен. Правда, моя дорогая? Мы купим с тобой домик у самого моря, чтобы можно было нырять сразу же из постели.

Джейсон слегка ошалел, когда заметил, что итальянка и в самом деле смотрит влюбленно и преданно на этот обрубок с толстым животом.

– Нет, нет, надо было мне послужить в морской пехоте, подорваться на собственных минах, чтобы встретить ту, которую искал по всему миру, – забалагурил он, лаская взглядом медсестру.

В этот момент в палату заглянули, и возлюбленная капрала немедленно выпорхнула в двери.

И в тот же миг огромная, мощная рука Эрни, украшенная наклейками, потянулась к Джейсону, как отдельное живое существо, вцепилась в воротник – куртка затрещала по швам.

– Ты убил моего ангела! – багровея, злобным шепотом проговорил капрал. – Ты убил моего ангела! Я запомнил это! Придет час – я тебе отомщу. Объявляю тебе вендетту!

Он оставался безумным! Тайным, скрытым сумасшедшим! И если там, на вершине Сатвы, он смеялся от счастья и не ощущал боли, то теперь был ее воплощением…

Дениз не смог бы вырваться из его руки, если бы в палату не вернулась медсестра. Эрни мгновенно преобразился, как ни в чем не бывало постучал кулаком по колену Джейсона.

– Будем жить, сэр! И наслаждаться жизнью!

– Вас ожидают два джентльмена, – сообщила итальянка. – Попросили немедленно выйти к ним.

Он с превеликим удовольствием оставил безумца с раздвоенным сознанием и вышел в приемный покой. Оба джентльмена были одеты одинаково – в кожаные пальто и черные шляпы, отчего казались похожими, как братья.

– Майор Дениз? – уточнил один и махнул перед носом жетоном ФБР. – Сейчас поедете с нами.

Джейсон и в хорошие моменты жизни терпеть не мог эту публику, а тут после посещения капрала, будучи в смятенных чувствах, тотчас же возмутился и сделал надменное лицо.

– Ваше предложение не входит в мои планы, – бросил он, намереваясь пройти мимо. – В следующий раз…

И ощутил, как пистолетный ствол уперся ему в бок. В приемном покое никого не оказалось – предусмотрительно удалили всех лишних. Хваткая рука выдернула из кобуры пистолет Джейсона.

– Поедешь с нами, – уже грубо повторил фэбээровец, который показывал жетон. – И закрой рот.

От их кожаных пальто пахло чем-то знакомым и неприятным. Когда Дениза выводили из госпиталя, он вспомнил – так пахло в моргах…

На улице их ждал длинный бронированный автомобиль с надписью «Гражданская полиция ООН». Как всякий законопослушный гражданин, Дениз не стал сопротивляться и мысленно лишь готовился к тому, как вернется в Объединенный штаб и устроит там скандал, естественно, прежде сообщив о бесцеремонном задержании генералу Хардману.

Правда, по дороге его внутренний пыл слегка угас, уступив место размышлениям о причинах ареста: Флейшер мог попросту оговорить его! Объявил же вендетту – кровную месть! Он мог заявить все, что угодно, а этим ублюдкам из ФБР только того и надо. В Боснии они не сделали еще ничего полезного, значительного, им надо как-то оправдывать свое присутствие здесь. Сейчас начнут раздувать громкое дело о злодее – командире морских пехотинцев, который расстреливал своих парней и загонял их на минные поля. Другой причины он не видел.

Предположение оправдалось, как только Дениз оказался перед немолодым сухопарым джентльменом, представившимся сотрудником аппарата помощника президента по национальной безопасности. С таким же успехом он мог назваться китайским послом, но не смог бы скрыть печати иезуитства в своем облике и поведении, присущей только секретным службам. Она, эта печать, была как фотопленка, которую следует все время хранить в темном месте, чтобы случайно не испортить на свету.

И то, что этот призрак явился перед Денизом, означало серьезный оборот дела. Его интересовало все, связанное с исчезновением Уайна и Экстона, со странным поведением и тяжелым ранением Флейшера. Джейсон мгновенно понял, что перед таким иезуитом нельзя ничего скрывать либо показывать в ином, выгодном для себя свете. У него был редкостный взгляд: водянистые, старческие глаза иногда казались невидящими, ни на чем не сосредоточенные, они вдруг фокусировали внимание на каком-либо предмете и становились острыми и пронзительными.

– Кричал, что видит ангела, – каким-то вибрирующим голосом повторил «призрак», кстати, назвавшийся тоже призрачно, то ли Барлеттом, то ли Бейлессом. – Вы в этом уверены?

– Да, сэр, отчетливо и много раз слышал. Причем капрал в жизни был увальнем, а тут у него появилась какая-то нечеловеческая сила, – объяснил Джейсон. – Я не мог справиться с ним. И бежал он огромными скачками, словно невесомый.

– Вы не спросили, как выглядит ангел?

– Спросил… Эрни сказал, что это свет, что он видит свет. То же самое я слышал от французского солдата.

– С какой целью вы беседовали с французским солдатом? – тут же вцепился Барлетт-Бейлесс. – Вам кто-то поручил это сделать?

– Нет, сэр, по собственной инициативе, – признался Дениз. – Я должен был выяснить судьбу моих пехотинцев, примерную судьбу, чтобы как-то обезопасить остальных во время несения службы.

– Вы отличный командир, Дениз, – вдруг похвалил «иезуит». – Скажите, а вы сами… ничего не видели на горе?

– Ничего не видел, сэр. Была низкая облачность, никакого проблеска.

– А что вы думаете по этому поводу?

– Если по поводу ангела, то ничего, сэр, – заявил он без всяких колебаний. – Считаю, это признак внезапного заболевания Флейшера, галлюцинация.

– Почему же начали стрелять?

– Для того, чтобы показать, что в небе никого нет! Хотел привести его в чувство.

– Вы не допускаете мысли, что в этот миг Флейшер и в самом деле мог что-то видеть? А вы в тот момент оказались слепым?

Джейсон попытался взвесить вопрос и понять, к чему клонит этот «призрак» – но интонации были исключительно невыразительными.

– Я не допускаю такой мысли. – На всякий случай Джейсон сыграл туповатого вояку. И тут же был схвачен за руку.

– После беседы с врачом Густавом Кальтом я сделал другой вывод. Он утверждает, что в какой-то период вы чувствовали растерянность и даже страх.

Оказывается, он успел побеседовать с Кальтом! А тот, подлец, не удосужился доложить. Или попросту скрыл контакт с секретными службами?

– В какой-то период да, сэр, – признался Дениз. – Возникли сомнения… Но это естественно, я испытал стресс.

– Хорошо, – заключил Барлетт-Бейлесс. – Я удовлетворен вашими ответами. А теперь прошу вас, майор, забыть все, что рассказали. Рекомендую. И никогда более не вспоминать, не давать интервью, а также никаких показаний, какая бы служба к вам ни обратилась. Без специального разрешения помощника президента по национальной безопасности. Это делается для того, чтобы не будить в мире нездорового интереса к балканскому феномену. По стечению обстоятельств разделительная зона прошла через эту злосчастную гору, и теперь появляются безосновательные домыслы, не выгодные для Соединенных Штатов. Будто мы умышленно захватили Сатву. Вы, как патриот Америки, не позволите распространять эти вредные слухи.

Он принимал Дениза за дурака или хотел, чтобы он был дураком.

– Да, сэр! Не позволю.

– Вот и отлично, – проскрипел «призрак». – На горе будет работать… специальная команда. Чтоб окончательно развеять легенды, умышленно распространяемые сербской стороной из-за территориальных притязаний к мусульманам. Вы, майор, обязаны обеспечить надежную охрану зоны. От всяческого проникновения посторонних лиц.

– Слушаюсь, сэр!

– Это не все. Кроме зоны, возьмете под охрану еще два объекта: жилой городок ученых, чтобы обеспечить им нормальную работу и отдых. Думаю, вы понимаете, что охрана должна быть негласной.

– Понимаю, сэр! Откомандирую для этой цели диверсионно-разведывательный взвод.

– Хорошо. – «Иезуит» был доволен. – Второй объект… находится здесь, в Пловаре. Он совсем небольшой, всего одно здание, но очень важный.

– Что из себя представляет сам предмет охраны? – спросил Джейсон, и «призрак» сразу же улыбнулся.

– Почему вас это интересует? Я же сказал – здание.

– Потому, сэр, что я должен сориентироваться и послать соответствующую охрану.

– Объект – двухэтажное здание, войти в которое имею право только я либо уполномоченный мной офицер.

– Я подберу специальную команду из надежных и проверенных парней, – сказал Дениз и неожиданно для себя мысленно врезал «призраку» кулаком в переносье.

– И ни о чем не докладывайте генералу Хардману.

– Но я обязан, сэр…

– Ничего вы не обязаны, Дениз, – перебил «иезуит». – Ваш батальон теперь принадлежит специальным силам Службы национальной безопасности на правах отдельного войскового подразделения. А вы, соответственно, повышены в звании. Так что поздравляю, подполковник.

– Благодарю, сэр, – откровенно и приятно смутился Джейсон от такого оборота дел.

Назад, к машине, его провожали те же люди в кожаных плащах, следуя с двух сторон чуть позади. Нестерпимый, отвратительный запах кожи раздражал обоняние и преследовал его потом всю дорогу…

7

Подбитый, неуправляемый вертолет валился к земле чуть боком и по инерции еще продолжал двигаться вперед. И когда иссякла эта слабеющая сила, влекущая по ходу движения, и когда машина должна была обратиться в тяжелый камень – сработала авторотация. Несущий винт под напором воздуха стал самостоятельно раскручиваться и таким образом как бы завесил вертолет на парашюте. Правда, из-за оторванного вместе с хвостом стабилизирующего винта машину раскручивало в обратную сторону, и центробежная сила разбросала, впечатала пассажиров в обшивку кабины.

До вершин деревьев вертолет опускался почти плавно, и лишь когда лопасти, порубив островерхий ельник, переломались и разлетелись дюралевыми щепками, последовал достаточно крепкий удар о землю. Но не такой, чтобы вышибить сознание. Иное дело, от вращения машины кружилась голова и отказывал вестибулярный аппарат, так что все выползали из машины, как пьяные, за исключением пилотов, специально тренированных на такие случаи жизни. Боялись пожара, поскольку из вертолета потоком струился керосин, а от заглохших двигателей, словно дым, поднимался пар.

Кое-как с помощью пилотов отползли в сторону метров на двадцать и распластались по земле, чувствуя ее вращение и бесконечный полет в космическом пространстве. У всех были разбиты лица, головы, у всех – сильные ушибы конечностей, грудных клеток, но и только.

Ни единого перелома! Самая тяжелая травма оказалась у Варберга – сотрясение мозга: его рвало, а глаза медленно заплывали синюшными кровоподтеками. Досталось и референту – ему разорвало ноздрю и выбило передние зубы. Легче всех отделался Джонован Фрич, в момент попадания снаряда рухнувший на Ивана Сергеевича. Он лишь содрал кожу на локтях и коленях, несильно ударился грудью о кресло и разбил нос. Сам Иван Сергеевич ободрал лицо, ударился головой, отчего вспухла шишка на затылке, и копчиком. Пристегнутые к креслам пилоты ничего не повредили, если не считать ссадин на лицах и руках.

Вертолет все же не загорелся. Как выяснилось, один из пилотов оказался в прошлом военным летчиком, воевал в Афганистане и еще не забыл, что делать в таких случаях: успел включить систему пожаротушения и залил турбины, чтобы не превратиться в факел еще в воздухе. Если бы он сам не сказал об этом, никто бы из пассажиров и не догадался, отчего не вспыхнул пожар на борту. Но он сказал, и вовсе не для того, чтобы стать героем, а чтобы хоть как-то извиниться перед шведами за аварию, не уронить достоинство русского пилота. Шведы мгновенно сделали из него героя. Джонован Фрич пообещал поставить его своим личным пилотом и выплатить за спасение жизни двести пятьдесят тысяч долларов.

Но всему этому не суждено было случиться, поскольку спустя полтора часа после падения вертолета к месту аварии вышли охотники – ханты, назвавшиеся местными жителями. В ту минуту их приняли за благородных спасателей, за провидение Божье, ведь аккумуляторы на вертолете оказались поврежденными и радиостанция не работала. Их было шестеро – здоровые, крепкие узкоглазые парни, плохо говорящие по-русски. Они соорудили носилки, уложили на них Варберга, вынесли его и вывели всех остальных из тайги на дорогу – а это километров девять! – где оказалась грузовая машина «Газель». Джонован Фрич и спасателям-охотникам пообещал много денег, как только те доставят их поближе к цивилизации.

А они доставили потерпевших на свою охотничью базу – только не эту, где сейчас находился Мамонт, – на другую, в районе хребта Хосанер, перебинтовали, кому необходимо наложили швы, сделали уколы и заперли в каменный сарай. Еще по пути Иван Сергеевич заподозрил неладное: не походили они на местных охотников своей манерой поведения, хотя тараторили между собой на хантыйском. Скорее, похожи были на «егерей», которые не один год охраняли в горах экспедиции Института. Но в тот момент Иван Сергеевич даже радовался этому – Мамонт останется недосягаемым для шведов!

Истинное лицо свое спасатели показали на следующий же день, когда развели всех по одному и начали долгие душеспасительные беседы. Оказалось, что случайные охотники знают всю подноготную каждого пассажира из подбитого вертолета. Шведов – куда-то увезли, и Иван Сергеевич больше их не видел. Пилотов продержали на базе дня четыре, после чего тоже переправили неизвестно куда. Остался один Афанасьев, руководитель фирмы «Валькирия», которого Тойё сразу же начал перевербовывать…



Старый ходок теперь сидел возле Инги и, пока Мамонт проходил обработку у Тойё, делал ей комплименты, балагурил и целовал ручки.

Поговорить откровенно не было возможности: покорная и послушная Айога видела все. Кроме того, не исключено, что каждый угол в доме оборудован не только «ушами», но и «глазами». Они сидели, как рыбы в аквариуме. Можно было выражать эмоции, откровенно радоваться, дурачиться, вспоминать прошлое и даже ругать шведов. Мамонт ориентировался по поведению Ивана Сергеевича, лучше знавшего обстановку, и ждал инициативы от него. Афанасьев и проявлял ее, правда, пока подготовительную: мобилизовал служанку, чтобы накрыла стол, причем без всяких восточных изысков, а простой, русский в сибирском варианте – с пельменями и водкой. Похоже, он был на этой базе не в первый раз, по крайней мере Айога его знала, улыбалась как старому знакомому и старалась угодить во всем. А Иван Сергеевич, как богатый купчина, сидел, вывалив живот, и только покрикивал, отчего Инга приходила в восторг.

От одного стола Мамонт попал к другому. Едва выпили по первой за встречу, за возвращение с того света, как Афанасьев поманил пальцем служанку, что-то пошептал на ухо и хлопнул ее по ягодице. Айога радостно засмеялась, пригубила из поданного ей бокала и выдвинула из угла на середину шахматный столик.

– Как она это делает, Мамонт, ты умрешь! – не выдержал он, упредив представление.

Служанка на мгновение скрылась за перегородкой и явилась оттуда в черном японском халате. Улыбка уже не сходила с ее лица. Айога грациозно взошла на столик, сбросив туфли, медленно и профессионально выпросталась из халата, и начался танец живота. Все было подготовлено заранее – серебристые блестящие трусики-треугольник, такой же бюстгальтер с множеством жемчужных нитей, свисающих вниз, и даже тональный крем, нанесенный на живот, чтобы подчеркнуть его рельеф. Инга, которую Иван Сергеевич на руках принес и усадил за стол, пришла в восторг, захлопала в ладоши.

– Гениально! Айога, это гениально!

Похоже, они успели сдружиться…

– Знаешь, Саня, у меня таких сейчас четыре штуки! – доверительно сообщил Иван Сергеевич, поднимая бокал. – А какие ласковые – застрелиться легче. И все – таиландки! Когда-то наши путешественники привозили их как диковину, как образец женственности.

– Мне б так жить! – мечтательно проговорил Мамонт и с удовольствием выпил.

Старый бабник и конспиратор, похоже, так врос в обстановку, что между делом уже начинал получать удовольствие от своей новой жизни, по крайней мере в его блудливых глазах блистало неподдельное восхищение.

– Нет, ты как хочешь, Мамонт, а Восток и в самом деле вещь тонкая и изящная, – констатировал он, любуясь Айогой. – Это тебе не шведы с примитивным стриптизом и единственной целью – подороже продать вид женских прелестей. Это культура, и культура древняя, без пошлости и грубых африканских телодвижений. Совершенно другой мир, который мы не знаем и, самое главное, знать не хотим.

Мамонт восхитился другим: Афанасьев великолепно знал, что танец живота видят сейчас не только они. Представлением любуется и Тойё, сидя где-нибудь возле монитора. Ориентируясь на него, он и строил искусную «обработку» Мамонта. Ивану Сергеевичу следовало подыгрывать, поскольку сейчас он был ведущим.

– Кстати, знаешь, как называется этот танец? – тоном гида продолжал Афанасьев. – Восход солнца! Не слабо, да? Живот женщины, лоно, где совершается чудо – зарождение новой жизни, а значит, и света. Чем не вместилище солнца?

Слышала или нет Айога его комплименты – слишком уж была увлечена танцем, однако на Ингу такая оценка производила впечатление. Кажется, старый ловелас успел ей запудрить мозги.

– Потрясающе! – ликовала она. – А у нас принято считать танец живота сексуальным приемом.

– От невежества! – Иван Сергеевич торжествовал, будто сам сейчас стоял на шахматном столике. – Мы замкнулись в себе. А если и пытаемся омолодить собственное мироощущение, то нас все время несет в сторону гнилого Запада. Вот куда надо обратить взор! Вот где развитие и продолжение наших ценностных воззрений на природу, на человека как космическое, богоподобное существо.