Долгая пауза.
– Твои родители дома?
Он еще никогда с ними не встречался.
– Да. Не беспокойся, мы поговорим снаружи. Припаркуйся в дальнем конце улицы. Мы можем посидеть у тебя в машине.
– Очень романтично, – говорит он и ненадолго замолкает. – Ладно, скоро увидимся.
– Спасибо, – отвечаю я, закрывая глаза. – Увидимся.
У него уходит около сорока пяти минут на дорогу, и все это время я бегаю от комнаты к ванной, потому что меня тошнит от волнения. До этого момента я не понимала, что означает выражение «ломать руки». Я думала, что писатели используют его, просто чтобы передать степень встревоженности персонажа. Однако оно вполне буквальное. Я чувствую в руках то жар, то холод, то колики. Они ни на секунду не остаются без движения: хватаются друг за друга, хлопают по бедрам. Я вытираю пот с ладоней о брюки. Я не продумала, что буду говорить, потому что каждый раз, когда пытаюсь это сделать, слова путаются у меня в голове. Остается лишь ждать, когда он приедет. Когда будет рядом со мной. Тогда я просто позволю словам вылететь из моего рта.
В окно своей комнаты я вижу, как его красный хэтчбэк поворачивает на улицу. В ту же секунду понимаю, что что-то не так. Густой черный дым валит из-под капота. Я торопливо спускаюсь по лестнице и заглядываю в гостиную.
– Джон приехал.
Мама и папа отрывают взгляд от телевизора.
– Удачи! – говорит мама с улыбкой.
– Ясно, – говорит отец. – Где там мой дробовик?
Мама обо всем рассказала ему вчера вечером. Это папин черный юмор. Или его способ смириться с новостью.
– Очень смешно, пап, – говорю я, закатываю глаза и выбегаю из двери.
Запах гари ударяет мне в нос, когда я закрываю за собой калитку. Мы живем в тихом городке в окрестностях Лондона. Мелкие капли дождя падают мне на лоб, пока я иду в конец улицы, где в сумерках дымится хэтчбэк Джона. Когда подхожу ближе, двухметровый Джон вылезает из своего маленького автомобиля.
– Что случилось? – спрашиваю я.
Видно, что он в стрессе, и я сочувствую ему. Вдруг я сейчас разрушу его жизнь? Он проводит рукой по коротким волосам и открывает капот. Дым валит, и он начинает кашлять. Я хочу подойти ближе, чтобы помочь, но что-то останавливает меня. Я прикрываю руками рот и нос, думая о токсинах в этом черном облаке.
Джон начинает говорить в перерывах между кашлем:
– Индикатор неисправности двигателя загорелся на полпути к тебе, а затем температурная стрелка взлетела, – он пытается разогнать дым руками. – Хотя бы огня нет. Надеюсь, дождь остудит двигатель.
– Как раз вовремя, – говорю я, пытаясь пошутить.
– Дым повалил за десять минут до того, как подъехал к тебе. Мне стоило повернуть обратно, но я не мог этого сделать.
Он смотрит на меня. Между нами повис вопрос: зачем ты заставила меня приехать? Мы стоим примерно в двух метрах друг от друга. Он – перед капотом, я – на плавном повороте дороги. Я знаю, что он не станет подходить ближе, ведь он даже не знает, зачем я попросила его приехать. Я сама должна это сделать. Подхожу ближе и останавливаюсь в нескольких сантиметрах от него. Я бы хотела поцеловать его, но не могу, потому что не знаю, что вот-вот произойдет.
Я открываю рот, чтобы что-то сказать. И не могу решиться.
– Тебе нужно позвонить в страховую компанию.
– Я разберусь с машиной через минуту. О чем ты хотела поговорить? – он смотрит на меня, и на нас падают капли дождя. Морось превратилась в ледяные капли, и я ежусь, когда они попадают мне за шиворот. Он смахивает капли, которые скопились у него на линии роста волос. – Я бы предложил посидеть в машине, но там полно дыма.
Я смотрю на красный автомобиль, чтобы не встречаться с ним взглядом, и наконец говорю:
– Я беременна.
За моими словами следует короткая пауза, во время которой я решаюсь взглянуть на него. Он смотрит вниз и закусывает губу.
– Я предполагал, что дело в этом.
– Правда? – удивляюсь я.
Он улыбается.
– Ну, я очень надеялся, что ты не собираешься бросить меня. Если ты позвала меня не затем, чтобы расстаться, я предполагал, что дело в беременности.
Я рада, что он улыбается.
– Поверить не могу, что мы стоим под дождем и обсуждаем это, – говорю я.
– Да, – хихикает он. – Рядом с моей дымящейся машиной.
– Тебе действительно нужно позвонить в страховую.
Пока он звонит, я опускаю окна его автомобиля, чтобы выпустить остатки дыма из салона. Двигатель еще разгорячен, но дым уже не валит. Джон кладет трубку, и я подхожу к нему. Он обнимает меня. Его мокрая куртка холодит мне щеку.
– Они приедут примерно через час.
Я смотрю на дом.
– Хочешь войти и погреться?
– Ты издеваешься? – смеется он. – Нет, конечно!
Я киваю. Вспоминая слова отца про дробовик, я понимаю, что Джон, возможно, и прав.
– Теперь, когда дым почти рассеялся, мы можем посидеть в машине. Давай я принесу нам чай?
Он ждет на водительском кресле, пока я готовлю чай. Когда возвращаюсь, мы несколько минут сидим молча, а потом он говорит:
– Что бы ты ни решила, я буду с тобой.
Я улыбаюсь в кружку, и от горячего пара у меня запотевают очки.
– Я уже решила. Ты знаешь, что я пережила в Хендоне. Я не смогу пройти через это снова. Кроме того, я хочу этого ребенка.
Он смотрит на меня.
– Вау, – говорит он, надувая щеки. – Ты впервые произнесла это слово.
Я киваю и жду.
– Значит, у нас будет ребенок, – говорит он, глядя на свою руку на колене.
– Слушай, – начинаю я, смотря вдаль. – Я не знаю, как у нас все сложится. Я вообще не знаю, получится ли у нас что-нибудь. Я просто…
Он кладет свою теплую руку на мою, и я замолкаю, глядя ему в глаза. Они сияют.
– У нас все будет хорошо. Мы справимся.
– Откуда ты знаешь?
– Похоже, я люблю тебя.
Я таращусь на него. Мой первый порыв – это сказать ему то же самое. Однако в голове так много вопросов, сомнений, надежд и страхов, что рот остается закрытым.
Он тихо смеется и опускает глаза:
– Я надеялся на более романтичную обстановку.
Я сжимаю его руку и улыбаюсь:
– Знаешь, мне кажется, что у нас все будет хорошо.
14. Миссис Моубрей
Я лежу в постели и думаю о мальчике. Думаю о пушке на его подбородке, акне на щеках и манере закидывать длинные конечности друг на друга. Я думаю о тонких горизонтальных линиях на его руках, варьирующихся по цвету от белых до темно-фиолетовых, и гадаю, какие еще шрамы он прятал. Я пытаюсь забыть его лицо, ведь мне нужно спать, но он упрямо продолжает сидеть на той лестнице и смотреть на меня. Я все еще чувствую запах ковра: смесь сигаретного дыма и застарелой мочи. Зарываюсь головой в подушку и вдыхаю свежий аромат кондиционера для белья. Я зажимаю уши руками, но все равно слышу скрип, который издавали его грязные кроссовки. В левой кроссовке была дырка, и я гадаю, были ли на мальчике носки. Наверное, у него мерз большой палец.
Я думаю о нем как о мальчике, потому что ему было всего пятнадцать. Однако его глаза рассказывали другую историю. В них отражалось усталое принятие тысяч разочарований. Усталое принятие меня, офицера полиции, перед собой. Я спрашивала, что он делал на общей лестнице, которая вела в квартиру, где он жил. Нам позвонила встревоженная соседка. Очевидно, он часами сидел на лестнице и курил, а она боялась проходить мимо него. Я записала его контактные данные и поговорила с ним. Он вел себя отстраненно и был подавлен, но вежлив. Я не ощущала угрозы. Я стояла расслабленно и держала руки на жилете. Он сидел на маленькой площадке наверху пятиступенчатой лестницы, поэтому наши лица находились почти на одном уровне. В конце нашего разговора он посмотрел мне прямо в глаза:
– Вы из хороших копов, – сказал он.
– Надеюсь, – ответила я с улыбкой.
– Я знал, что та стерва с верхнего этажа вызовет полицию. Знаете, что я решил? – он обхватил свой пушистый подбородок обеими руками и выдохнул в сложенные ладони. – Я решил, что убью этих копов.
Волна дрожи тут же пробежала у меня по шее. Сейчас, вспоминая об этом, я обхватываю ее своими теплыми руками.
– Но вы очень милая, поэтому я передумал.
Он завел обе руки за спину, а я продолжала стоять, держа руки на жилете. Я стояла так, даже когда услышала лязг металла. Дура! Я словно примерзла к тому месту. Когда его руки снова оказались в поле моего зрения, в каждой из них был большой нож. Первый имел широкое лезвие и представлял собой цельный кусок металла. Второй был длинным и тонким, с зубчатым лезвием и черной ручкой. Именно он приковал к себе мой взгляд.
Мальчик осторожно положил их на ковер перед собой, встал и поднял руки. Я продолжала стоять как вкопанная. Теперь, когда я смотрю в потолок и слушаю частое дыхание своего маленького сына Фредди, спящего в колыбели рядом, снова и снова вспоминаю те ножи. Я не могу заснуть, хотя совершенно лишена сил. И не могу выбросить из головы ту сцену.
Что, если бы все сложилось иначе?
Что, если..?
* * *
Я верчу помолвочное кольцо на пальце, пока врач ждет. Это человек средних лет с открытым и терпеливым лицом. Я чувствую прилив злости на Джона за то, что он заставил меня прийти сюда. Но затем он кладет свою руку на мою. Я смотрю на него, и он кивает. Ты сможешь. Он сдержал слово и действительно был рядом со мной всю беременность. Сейчас Фредди год, и пару месяцев назад Джон сделал мне предложение. Мы живем в съемной двухкомнатной квартире, и три месяца назад я вернулась на работу. Но я не справляюсь.
Слова проносятся в моей голове, сталкиваясь друг с другом, как дети на игровой площадке. Есть так много способов сказать это. Я отрепетировала миллион разных версий, но мои губы остаются сомкнутыми. Я чувствую, что у меня на лбу выступил холодный пот, и ругаю себя за слабость. Мне слишком долго внушали, что нужно быть сильной, не показывать страх и ничему не давать сломить себя. Однако я уже не та, какой была раньше.
– Я думаю, что у меня послеродовая депрессия, – раздается мой голос, но я его не узнаю.
Врач кивает и, глядя в монитор, что-то быстро набирает на клавиатуре. Джон сжимает мою руку. Слезы текут у меня по щекам и слегка разбрызгиваются, падая на грудь.
– Вы родили более года назад? – врач приподнимает бровь и снова смотрит на меня.
– Да, знаю, мне стоило прийти раньше. – Но я не верю в депрессию. Это просто лень. Просто моя несостоятельность. Я недостаточно хорошая мать. – Я думала, что справлюсь самостоятельно.
Врач снова кивает.
– Я рад, что вы все же пришли. Нет ничего плохого в том, чтобы обратиться за помощью, и многие женщины проходят через это.
– Спасибо, – я сквозь слезы улыбаюсь размытым контурам его лица с двойным подбородком. Чувствую, как отекают мои губы и нос, а пазухи носа заполняются слезами. Облизываю сухие губы. Я всегда была уродливой, когда плакала, но роды и материнство лишают достоинства, поэтому мне уже все равно.
– Вы можете перечислить свои симптомы? – врач подносит руки к клавиатуре, ожидая моего ответа.
– Эм, я… все время плачу. Мне кажется, что я не справляюсь, – говорю я отрывисто. – Я измождена, но не могу спать. В голове все время роятся мысли. Меня беспокоят боли и спазмы в груди… – я прерываюсь на середине предложения. Это еще один симптом. Я собираюсь продолжить, но тут вмешивается Джон.
– Она все время злится, – говорит он. Я смотрю на него и чувствую, как у меня краснеют щеки.
– Ночью я не могу расслабиться и забыть о происшествиях на работе. Раньше мне это удавалось.
– Кем вы работаете?
– Полицейским.
Я делаю глубокий вдох и достаю салфетку из коробки, которую врач деликатно подвинул в мою сторону.
– Я представляю, как с Фредди происходят разные ужасные вещи, – признаюсь я. Я во всех красках вспоминаю жертв убийств, и сын превращается у меня в голове в тех, кого я видела.
Врач кивает и говорит:
– Думаю, вам следует задуматься о приеме препаратов.
Я киваю. Я стараюсь забыть о предрассудках, связанных с антидепрессантами. В прошлом у них была плохая репутация. Я убеждаю себя, что сейчас препараты совсем иные: не такие вредные и не вызывающие зависимость. Не думаю, что я верю врачу, когда он говорит, что в этом нет моей вины. Он утверждает, что иногда мозгу нужно немного «помочь», чтобы тот смог снова войти в колею. Пока он говорит, я слежу за его губами и киваю, но думаю лишь об одном: я недостаточно хорошая мать, и никакие препараты это не изменят. Однако я беру бело-зеленый листок, который он мне дает, и сжимаю его в руках по пути в аптеку. В данный момент я готова попробовать все.
* * *
Я сижу в комнате для собраний, пока нас распределяют по автомобилям, и чувствую знакомое возбуждение от предстоящей смены, полной новых возможностей. Однако теперь я испытываю кое-что еще. То, чего не знала, пока не стала матерью. Что-то гасит мое возбуждение, словно холодный дождь. Это страх. Когда я смотрю на пол между своих ботинок, у меня перед глазами возникает образ Фредди. Дома меня ждет крошечный человек, который целиком от меня зависит. Теперь я уже не чувствую себя непобедимой.
Я работаю на 2/3 ставки констебля, то есть выхожу на неполную смену. Мне было нелегко уладить вопрос с работой, но в итоге я нашла способ остаться в команде, в которой была с самого начала. Однако вернувшись, я поняла, что за девять месяцев моего отсутствия все так изменилось, что я с таким же успехом могла присоединиться к любой другой команде. Появилось немало новых лиц, и, к сожалению, многие старые коллеги перешли в другие боро или другие команды.
Я полицейский. Работа не может не влиять на меня.
Я принимаю антидепрессанты около двух недель. Теперь плачу гораздо меньше, поэтому можно сказать, что они работают, однако в остальном я чувствую себя практически так же. Все те же страшные мысли проносятся в моей голове каждую ночь, просто теперь я чувствую себя несколько оцепенелой. Под «меньше плакать» я подразумеваю, что у меня просто не получается заплакать, даже если хочется. Мне кажется, что слезы словно замурованы внутри меня. Когда они разрывают мне грудь, я чувствую прежнее давление, но теперь уже не могу выплакаться.
Врач порекомендовал мне рассказать обо всем начальникам, чтобы те помогли совершить переход от новоиспеченной матери к офицеру полиции. Однако каждый раз, когда я открываю рот, чтобы поговорить с ними, слова застревают у меня в горле. У меня послеродовая депрессия. Депрессия. Члены моей команды всегда закатывали глаза при упоминании о ней. Еще год назад это слово для меня было синонимом к слову «лень». Мы слышим слово «депрессия» каждый день, когда едем на вызовы. А теперь я стала одной из них – одной из слабых лузеров, которые не справляются.
Я чувствую, как кто-то прикасается к моему плечу. Подняв голову, вижу Грэма.
– Ты где-то далеко, – говорит он с улыбкой. – Ты готова, напарник?
Раньше я верила, что ни за что не стану такой. Слабой. Но власти над этим у меня нет.
Я была настолько погружена в свои мысли, что даже не поняла, что нас поставили в пару. Однако новость об этом меня радует. Я встаю и хлопаю Грэма по жилету.
– Кто будет за рулем? – спрашиваю я с широкой улыбкой.
– Ты, разумеется, – говорит он, взваливая вещмешок на плечо. – Мне бы хотелось немного отдохнуть от вождения.
Мы вместе идем на парковку и кладем вещи в выбранный нами автомобиль. Я снова чувствую себя собой, что несколько обнадеживает. Затем ощущаю знакомый укор совести за то, что наслаждаюсь временем вдали от ребенка. Так приятно чувствовать себя не только матерью. Мне нравится вести взрослые разговоры, ругаться, шутить, словом, снова быть собой. Я делаю запись в журнале и бегло осматриваю автомобиль, прежде чем сесть в него. Когда выезжаю из ворот, Грэм задает мне вопрос. Тот, который задают все.
– Как тебе материнство?
Я молчу. Я привыкла слышать этот вопрос и уже собираюсь дать свой дежурный ответ, но ведь это Грэм. У него тоже есть сын, и мы работаем вместе очень давно. Он один из моих ближайших друзей на работе. Я открываю рот, и сто миллионов чувств, которые испытываю по поводу материнства, кружатся в моей голове: как хорошие, так и плохие чувства. Это самое сложное, что я когда-либо делала. Это самое прекрасное, что я когда-либо делала. Материнство заставляет меня чувствовать себя никчемной. Оно помогает мне почувствовать себя по-настоящему цельной. Это изматывающий, нескончаемый, разочаровывающий, вселяющий чувство вины и ответственный день сурка. Однако меня хватает лишь на то, чтобы издать глубокий вдох.
– Да, – говорит он, глядя вдаль. – Я тебя понимаю.
Мы оба молчим, и я еду по оживленным дорогам боро. Я сворачиваю в неблагополучный район, известный антисоциальным поведением его жителей. Здесь нашли приют самые опасные преступники нашего боро. Я еду медленно, притормаживая у переулков и аллей. Мы с Грэмом смотрим каждый в свое окно, и оба знаем, кого высматривать. Нам не нужно это обсуждать. Мы высматриваем тех, кто слоняется без цели. Эти люди ошиваются у припаркованных автомобилей, заглядывают в окна и ищут возможность нарушить закон. Прежде чем успеваем заметить кого-то подозрительного, мы слышим срочный вызов по рации:
– Требуются офицеры, которые могут немедленно выехать на Бринкли-Виллас, 19. Информант говорит, что у нее нож и она собирается убить себя.
Грэм стонет, когда я назначаю нас на вызов. Он нагибается вперед и читает полный отчет о происшествии на бортовом компьютере.
– Меня даже не удивляет, что мы уже были там много раз, – говорит он. Под «мы» он подразумевает полицию. Я нажимаю большую красную кнопку в центре приборной панели, и сирена с маяками оживают. Пока я веду автомобиль по оживленным улицам, Грэм называет мне важные подробности, которые вычитывает на компьютере.
– Миссис Моубрей, 54-летняя женщина с ожирением. Она уже угрожала полицейским и несколько раз попадала за это в участок. У нее шизофрения и любовь к ножам. Великолепно, черт возьми.
– Похоже, милая женщина, – шучу я.
– Она много раз грозилась и пыталась покончить с собой, – говорит Грэм. Он вздыхает и берет с заднего сиденья свой жилет. Протащив его нашими креслами, надевает. – Очевидно, она не видела презентацию.
Смешок затихает у меня в горле, так и не успев вырваться, и я молюсь, чтобы Грэм не заметил у меня проблем с чувством юмора. «Презентация» – это несколько мемов, которые примерно год назад передавались в участке из телефона в телефон. Там была шутливая презентация под названием: «Суицид: как все сделать правильно с первого раза». Практически все коллеги видели ее. В телефоне полицейского не должно быть ничего подобного, поэтому ее загружали, смотрели и тут же удаляли. В то время я говорила себе, что она безвредна. Это просто шутка, способ снять напряжение, которое накапливается, когда тебе каждый день приходится работать с людьми, имеющими психические расстройства. Если ты не засмеешься, то заплачешь, верно? Это всем известный черный полицейский юмор. Мы все думали, что это жутко смешно.
Однако теперь я не понимаю, что в этом смешного. Я никогда не пыталась убить себя, но думала о суициде в последние месяцы. Я не собиралась совершать его, но мысль о самоубийстве пробегала у меня в голове. Я думала о том, чтобы просто сесть в машину и уехать. Уехать и не возвращаться. Я не знала, что буду делать, когда остановлю автомобиль. Ночами я не могла спать, и сомнения заполняли мою голову до такой степени, что казалось, будто она вот-вот взорвется. В те ночи я представляла, как со всей силы ударюсь головой о стену. Мне казалось, что тогда мысли вылетят из нее, словно пар из чайника, а я выйду из забытья. Самый громкий голос в моей голове кричал, что я недостаточно хороша. Ты ужасная мать. Ему будет лучше без тебя.
Я никогда намеренно не причиняла себе вреда и даже не думала об этом серьезно. Однако такая возможность была. Мысль об этом меня посещала. Пока ты не почувствуешь, что все действительно вышло из-под контроля, никогда не поймешь, насколько страшно состояние, когда не знаешь, на что решится твой мозг в следующую секунду. Если бы я попыталась положить всему конец, стала бы я предметом обсуждения двух копов? Стали бы они качать головой и шутить, что я не видела «презентацию»?
Юмор полицейских – своеобразный способ защиты. Лучше посмеяться над страшной ситуацией, чем пропустить ее через себя, подвергнув душу пыткам.
Уже через три минуты мы приезжаем по нужному адресу, и цепочка моих мыслей прерывается. Я вижу высокие коричневые дома – образцовые представители обветшалых лондонских высотных зданий. Велосипеды, развешанное белье и выброшенная одежда загромождают проходы к подъездам. К счастью, дверь нужного нам входа сломана, и мы беспрепятственно попадаем на бетонную лестницу, ведущую на второй этаж. Знакомый отвратительный запах мочи ударяет в нос, и я в очередной раз удивляюсь, почему некоторым так нравится мочиться на лестнице. Когда мы подходим к девятнадцатой квартире, на связь выходит диспетчер:
– Браво Экс-Рей 21, прием!
– Говорите, – шепчет Грэм в рацию. Мы стоим у двери и не хотим, чтобы миссис Моубрей знала о нашем приезде.
– Новые данные от информанта. Она сказала, что ударит ножом каждого полицейского, который попытается помешать ей убить себя.
– Принято.
Грэм смотрит на меня и улыбается одним уголком рта.
– Все становится только лучше.
– Не понимаю, зачем она вообще нам позвонила, – говорю я, когда мы подходим вплотную к двери.
Это красная дверь в круглых вмятинах. Краска в этих вмятинах облезла. Я понимаю, что они остались после тарана, и нисколько не удивляюсь, что его уже приходилось использовать раньше. Очевидно, что эта женщина – наш постоянный «клиент». Сегодня дверь приоткрыта, и мы видим перед собой мрачный коридор. Хорошо, что нам хотя бы не придется выбивать ее.
Грэм громко стучит.
– Миссис Моубрей? – кричит он, медленно открывая дверь. – Это полиция.
Ответа нет, и мы входим в коридор. Знакомый запах сырости и освежителя воздуха бьет мне в нос. Даже в самых приятных квартирах этих домов стоит запах сырости, от которого невозможно избавиться. Он является такой же визитной карточкой, как запах мочи в подъезде. Я собираюсь закрыть за собой дверь, но что-то мешает мне это сделать. Мать в моей голове предупреждает, что может возникнуть необходимость быстро выбежать из квартиры, и меня охватывает мрачное предчувствие, когда я снова поворачиваюсь к Грэму.
В маленьком коридоре, где мы стоим, есть две двери и лестница, ведущая вниз. Обе двери открыты, и мы видим, что в комнатах пусто. На мебели лежат салфетки и аккуратно расставлены сувениры. Красные ковры в цветочек немного выцвели после долгих лет использования. Слой пыли, покрывающий фарфоровые фигурки, говорит мне о том, что в этих комнатах редко кто-то бывает.
– Где она? – шепчу я Грэму.
– Черт ее знает, – шепчет он. – Миссис Моубрей? – снова кричит он. – Это полиция! Вы нам звонили?
Я понимаю, что остается лишь спуститься по лестнице.
– Мы спускаемся! – кричу я, и Грэм идет по лестнице первым. Раньше я бы пошла первая, желая как можно скорее добраться до миссис Моубрей и обезвредить ее. Мои щеки краснеют, когда я понимаю, что сознательно пропускаю Грэма вперед. Что со мной не так? Внезапно я уже не могу думать ни о чем, кроме того мальчика с ножами, огромной тубы с ножами в участке и ноже, который миссис Моубрей, возможно, держит прямо сейчас. Я хватаюсь за пластмассовый поручень, пока мы спускаемся по лестнице. Она крутая, и второй пролет расположен так, что нам придется повернуть на него вслепую. До меня доносятся звуки музыки, и я понимаю, что внизу играет песня. Возможно, женщина поэтому нам не ответила.
Лестница, вызывающая клаустрофобию, приводит нас в еще один маленький коридор. Музыка становится громче, и я понимаю, что она раздается из-за закрытой двери. Звучание кажется мне старомодным, и я представляю старый граммофон из черно-белого фильма. Возможно, мне это лишь кажется. Я подхожу к двери, игнорируя инстинкт, который требует повернуть назад и подняться по лестнице. Мне бы совсем не хотелось ворваться в комнату и застать врасплох человека с ножом, намеревающегося покончить с собой.
– Миссис Моубрей?
– Кто это? – голос низкий и громкий. Я поворачиваюсь к Грэму и закатываю глаза. Наконец-то!
– Это полиция, миссис Моубрей. Вы нас вызывали?
– Не, я не хочу никакую полицию. Не входите сюда.
У меня возникает ощущение, что она выпроваживает надоедливого торговца. Она уверена, что мы просто уйдем.
– Миссис Моубрей, вы позвонили и сказали, что собираетесь покончить с собой, – говорю я, глядя на Грэма. Он качает головой. – Теперь, когда мы уже здесь, мы не можем уйти, не убедившись, что с вами все в порядке. Я сейчас открою дверь.
Я кладу руку на круглую медную ручку, но что-то заставляет меня остановиться. Я слышу песню сквозь дверь и понимаю, что узнаю ее.
О, бог ты мой, откуда у тебя такие глазки…
По моему телу пробегают мурашки, когда я понимаю, что эта песня была саундтреком к фильму ужасов «Джиперс Криперс», в котором монстр нападал на людей, чтобы забрать их глаза. Я смотрю на Грэма, который, похоже, ничего не понимает.
– Господи, ты это слышишь? – тихо спрашиваю я его.
– Да, – отвечает он и ежится. – Какая-то старая песня. Что не так?
По какой-то причине тесная квартира, далекий голос миссис Моубрей и страшная песня пугают меня. Я чувствую, как по спине стекает струйка пота.
– Я не знаю. У меня плохое предчувствие, – я трясу головой, чувствуя себя глупо. – Ерунда, не беспокойся.
– О чем это вы шепчетесь? – спрашивает миссис Моубрей высоким вкрадчивым голосом. – Почему бы вам не уйти и не дать мне убить себя?
– Миссис Моубрей, – говорю я, крепче сжимая ручку двери, – мы сейчас войдем.
– На вашем месте я бы не стала этого делать! – говорит она нараспев. Она похожа на ребенка, который издевается над своим товарищем по играм.
О, бог ты мой, откуда у тебя такие глазки?
– У меня здесь большой нож, и если вы откроете дверь, то я разрежу вас на маленькие кусочки, – она маниакально гогочет, а затем ее голос растворяется в сильном приступе кашля.
– Кажется, она уже на пороге смерти, – шепчет Грэм. Он вытаскивает дубинку из держателя на поясе и выдвигает до предела, чтобы ее длина была максимальной. Он кивает мне в знак того, что пора открывать дверь.
Ох, эти глаза! Как же они завораживают!
Я думаю о безглазых телах и струящейся из них крови.
– Заходите, маленькая леди, и получите свое! – снова раздается голос миссис Моубрей. У меня по спине пробегают мурашки, когда я представляю, как она точит нож, словно злая ведьма из мультфильма.
– Как думаешь, нам стоит взять щит из машины? – спрашиваю я Грэма. Я понимаю, что даже со щитом мне все равно не захочется открывать дверь в эту комнату.
– Ты серьезно? Ей пятьдесят четыре, и у нее ожирение. Похоже, она вот-вот выкашляет собственные легкие. Готов поспорить, что у нее вообще нет ножа. Кроме того, вдруг она убьет себя, пока мы тут размышляем?
О, бог ты мой, откуда у тебя эти глазки?
Я понимаю, что он прав. Не будь тряпкой. Я достаю свою дубинку и в последний раз хватаюсь за дверную ручку.
– Хочешь, чтобы это сделал я? – спрашивает Грэм встревоженно.
– Нет, все в порядке.
Я сжимаю челюсти, выкидываю из головы все страшные мысли и поворачиваю ручку. Резко толкаю дверь и жду, пока она ударится о стену спальни.
Нам видна вся комната. Прямо перед нами в центре комнаты стоит односпальная кровать. На ней сидит миссис Моубрей. Ее окружают розовые подушки, а кружева покрывала свисают с кровати. Седые волосы накручены на бигуди, а розовая ночная рубашка выглядит чистой и выглаженной. Эта женщина практически такой же ширины, как ее односпальная кровать. Увидев нас, она пытается подняться с постели, крича и размахивая большим мачете.
Я вижу, как она совершает им круговые движения в воздухе, и подавляю смех. Я опускаю дубинку и смотрю на Грэма, который подходит к кровати. Мачете выглядит так, словно он лет сто пролежал под дождем. Он настолько ржавый, что практически все лезвие рыжее.
– Я тебя порежу! – кричит миссис Моубрей. Ее толстые руки колышутся, когда она направляет свой оранжевый нож на Грэма.
Он подходит к кровати и резко хватает женщину за руку. Берется за тупое лезвие и выхватывает мачете у миссис Моубрей. Я стою у двери и провожу потной рукой по липкому лбу.
Господи.
* * *
Я снова таращусь на потолок. Мое тело умоляет о сне, но разум отказывается успокаиваться. Он в мельчайших подробностях вспоминает каждый сегодняшний вызов. Каждый раз, когда я чувствовала, что недостаточно хороша. Каждый раз, когда Фредди плакал, а я не знала почему. Каждый раз, когда я не могла его успокоить. Каждый раз, когда я отворачивалась от чего-то, потому что боялась.
Закрывая глаза, я вижу миссис Моубрей. Однако на этот раз она не сидит в постели, а стоит за дверью своей спальни. Ее тапочки утопают в зеленом ковре, а полная рука сжимает мачете. Он больше не ржавый. Его острое лезвие отражает луч солнца, проникший в комнату сквозь плотные занавески. Она широко улыбается, обнажая кривые зубы, и поднимает нож над головой. Я хватаюсь рукой за дверную ручку с другой стороны и начинаю ее поворачивать. Миссис Моубрей замахивается ножом, как только я захожу в комнату. Через секунду я уже сижу в постели и тяжело дышу. Мое сердце выпрыгивает из груди. Сколько бы я ни убеждала себя, что этого не произошло и уже не произойдет, что я в безопасности, все равно вижу миссис Моубрей, которая улыбается из-за двери. В ее лице я вижу каждого жестокого преступника, желающего причинить вред полицейскому, и каждого психически нездорового человека, стремящегося напасть на нас. И я точно знаю, что однажды она доберется до меня.
15. Тревор
Его глаза остекленевшие, но ясные.
Еще не слишком поздно.
При взгляде на него я понимаю, что это тот самый случай. Именно для этого нужно обучение первой медицинской помощи. Привкус антисептических салфеток, холодный пластик манекенов. Боль в коленях, проведение реанимационных мероприятий на кукле и мои надежды на то, что у меня не торчат трусы из-под джинсов. Все это всплывает в моей голове. А еще меня посещают сомнения. Вдруг я сделаю что-то неправильно? Вдруг ему станет хуже? Где эти чертовы парамедики?
Моему мозгу некогда искать ответы на эти вопросы, потому что я уже стою на коленях. На этот раз не чувствую боли, когда трусь ими о жесткий тротуар. Кожа этого человека все еще насыщенно-коричневого цвета, но губы превращаются из красных в фиолетовые. Кара кричит что-то в рацию позади меня. Она работает в полиции около шести месяцев, и меня впервые поставили с ней в пару. С тех пор как я вышла из декретного отпуска, в нашей команде появилось множество новых лиц. Я не знаю, что она за человек и можно ли на нее положиться. Однако уверена, что могу положиться на саму себя. Нас окружила толпа. Вдруг гул толпы затихает, и мы с мужчиной на земле словно остаемся в пустом тоннеле. Я пытаюсь натянуть латексные перчатки, но у меня не получается, потому что руки вспотели. Время на исходе.
Он не дышит. Мне не нужно прикладывать ухо к его губам или наблюдать за грудной клеткой, чтобы понять это, его полная неподвижность вполне красноречива. У него мало времени. Я тянусь за маской, которую нам рекомендуют использовать во время сердечно-легочной реанимации. Чудесным образом мои пальцы нащупывают ее сразу же, и я вытаскиваю ее из маленькой сумочки на ремне. Разрываю бумажную упаковку, достаю маску и вижу, что она развалилась на куски внутри упаковки. Сколько она там пролежала? Половина маски выпадает у меня из рук и улетает вместе с порывом ветра. Вторую половину я беспомощно сжимаю своими окоченевшими пальцами. Риск инфекции. Всегда используйте маску.
Черт с ней.
Я пришла в полицию, чтобы спасать людей. И сейчас я спасу человека.
Я бросаю маску и открываю мужчине рот, чтобы проверить, нет ли обструкции дыхательных путей. Его язык мягкий и теплый, а зубы слегка касаются моих пальцев, когда я провожу ими по деснам. Я оттягиваю его подбородок правой рукой, а левую ладонь кладу ему на лоб. Я проверяю горло – все чисто. Готово.
Надавливая на лоб, я приподнимаю подбородок и слегка отвожу его голову назад. Жду, что его голова откинется так же легко, как у манекена на курсах оказания первой помощи, но этого не происходит. К тому же напарник мне не помогает. Я борюсь с весом головы, которая все время падает на бок.
Слышу, как Кара сообщает диспетчеру:
– Констебль Харн начинает реанимационные мероприятия.
Я бросаю взгляд на толпу и вижу открытые рты и камеры телефонов наготове. На меня накатывает волна злости при мысли о том, что меня снимают на видео. Что с ними не так? А затем я наклоняюсь. Подношу свой рот все ближе к его рту, и вот уже чувствую губами тепло его кожи. Я открываю рот как можно шире, чтобы раздвинуть его безжизненные челюсти. Чувствую, как колется его щетина. Он не двигается и не дышит, и теплый воздух не наполняет мой рот. Сколько его мозг уже находится без кислорода? Я как можно сильнее прижимаю свое лицо к его лицу, чтобы наши рты соприкасались максимально плотно. Его челюсть давит мне на губы, а кожа становится скользкой из-за моей слюны. Я все еще держу его подбородок правой рукой, чтобы распрямить трахею. Когда вдуваю воздух в рот мужчины, его тело начинает сопротивляться. Воздух, похоже, не попадает внутрь, поэтому я дую сильнее. Нет никаких шансов, что я услышу дыхание в его грудной клетке. Толпа кричит, дорога гудит, и мне сложно сосредоточиться. После двух вдуваний нужно начинать компрессии.
Я снова накрываю его рот своим и делаю вдувание, параллельно наблюдая за грудной клеткой мужчины. Как понять, все ли я делаю правильно? Затем меняю положение и кладу руки одна поверх другой на центр его грудной клетки. Выпрямляю руки в локтях и убеждаюсь, что мои плечи находятся прямо над грудью мужчины. Я понимаю, что кислород, которым я его только что снабдила, бесполезен, если кровь не разнесет его по телу. Я подаюсь вперед и с силой надавливаю на грудную клетку. Я видела, как это делают парамедики. Все совсем не так, как показывают по телевизору. Это жесткая процедура. Я знаю, что мне придется приложить все свои силы, чтобы заставить сердце качать кровь, поэтому как можно сильнее нажимаю на грудную клетку. Мое дыхание учащается, пока я давлю, давлю и давлю. Тридцать компрессий грудной клетки, а затем два вдувания. Продолжать до прибытия скорой помощи. Я снова делаю вдувание и в этот раз отчетливо вижу, как поднимается грудная клетка мужчины. Я внутренне ликую от того, что все делаю правильно. Ты справишься!
Я продолжаю делать одно и то же и уже не помню, сколько раз повторила весь процесс. После бесконечных вдуваний у меня начинает кружиться голова. Я бросаю взгляд на Кару и вижу, что она просит толпу отойти. Меня мучает головокружение, а перед глазами темнеет. Кажется, что прошла уже целая вечность. У меня болят ноги и дрожат руки. Пот стекает по лицу, по шее и попадает за шиворот. Я хочу позвать Кару на помощь, но задыхаюсь и не могу говорить. Я не могу остановиться. Если я остановлюсь, то собьюсь со счета, а если собьюсь со счета, мужчина может умереть. Я не хочу, чтобы он умирал. Я умоляю свои руки продолжать компрессии, а дыхание – восстановиться. Наконец слышу прекрасный звук сирен. Они здесь. Все почти кончено. Просто продолжай – осталось чуть-чуть. Эти слова проносятся в моей голове, пока я делаю компрессии и вдувания.
Наконец я вижу, как ко мне бегут Кара и парамедик. Он один, но это лучший человек, которого я видела за день. Кара тащит два огромных чемодана для оказания первой помощи и старается догнать парамедика в зеленых брюках, который уже опустился рядом со мной.
У меня кружится голова, а перед глазами темнеет. Но мне нельзя останавливаться, ведь иначе мужчина может умереть.
– Вы прекрасно справились, констебль, – говорит парамедик с австралийским акцентом. Его голос громкий и уверенный, и я сразу проникаюсь к нему доверием. Я рада, что он здесь. – Продолжайте делать сильные компрессии, а я займусь дыханием.
– Он уже был в таком состоянии, когда мы приехали, – говорит Кара, опускаясь на колени рядом с нами. Она передает нам информацию, которую ей, вероятно, сообщила толпа. – Он просто шел с друзьями и потерял сознание. Ему около двадцати пяти. Он здоров и в хорошей форме. Его двоюродная сестра в толпе – кто-то ей позвонил.
Я смотрю на Кару. Другие родственники уже в пути.
Парамедик прикладывает прозрачную пластиковую маску ко рту и носу мужчины. Маска соединена с большим мешком.
– Держите маску. Следите, чтобы она была плотно прижата, – говорит парамедик Каре. Она берет маску, а врач начинает сжимать мешок. – Видите, как я это делаю? Уверенные, но не слишком быстрые нажатия, – Кара кивает и берет мешок в другую руку. Парамедик смотрит на меня. – Хорошо, прекратите компрессии.
Он нагибается к мужчине и берет его запястье, чтобы прощупать пульс.
Я отклоняюсь назад и сажусь прямо на асфальт. Мои руки покраснели от напряжения, и я зажимаю их между бедрами, чтобы скрыть дрожь. Впервые после того, как мы сюда приехали, я не двигалась, не нажимала на грудную клетку и вообще ничего не делала.
Стараюсь контролировать дыхание, чтобы не выдать своего самочувствия. Пока что я дышу, как толстая собака, которая слишком быстро бежала на запах печенья. Сижу и наблюдаю за тем, как парамедик проводит первичный осмотр. Вдруг раздается звук сирен, и я вижу автомобиль скорой помощи, за которым следует патрульная полицейская машина. Врачи выпрыгивают из передних дверей и сразу направляются к задним, чтобы взять необходимое оборудование. Из патрульного автомобиля выходит Дэррил и бежит ко мне. Его оператор следует за ним.
– Тебе что-нибудь нужно? – кивает мне Дэррил. – Ты в порядке?
Я киваю ему в ответ и говорю:
– Нужно оттеснить толпу.
Когда они криками отгоняют большую толпу, я немного успокаиваюсь. Однако уровень адреналина в моей крови еще высок, и я с трудом сдерживаю дрожь. Но тут мое внимание снова привлекает парамедик.
– Странно, пульс у него хороший, – говорит он, хмурясь.
– Что-то не так? – спрашиваю я.
Мы окружаем мужчину с трех сторон. Кара находится у его головы; одной рукой она держит маску, а другой ритмично сжимает мешок. Парамедик стоит на коленях слева от мужчины, и оживленная улица находится у него за спиной. Я сижу справа от мужчины на уровне его груди. За мной около полуметра тротуара и высокая стена здания.
– Сколько он уже без сознания?
Я качаю головой и смотрю на Кару. Я понятия не имею. Мне кажется, что я проводила реанимационные мероприятия целую вечность.
– Мы приехали в час десять. На тот момент он лежал на земле около минуты, – отвечает Кара, не сводя глаз с мешка. Она сосредоточена на вдувании драгоценного кислорода в нашего пациента.
Я смотрю на часы. Это дешевые пластиковые часы, покрытые царапинами. Самые практичные.
– Получается, прошло около пятнадцати минут.
Парамедик продолжает первичный осмотр и говорит:
– Обычно, когда человек прекращает дышать, пульс пропадает через несколько минут.
– Получается, хорошо, что у него есть пульс? – спрашиваю я, надеясь услышать позитивные новости.
– Сейчас сложно сказать. Все зависит от того, почему он изначально потерял сознание. Вряд ли у него был пульс все это время, хотя такое возможно. Вероятно, в какой-то момент сердце остановилось, но вы запустили его с помощью сердечно-легочной реанимации.
У меня слегка сводит желудок при мысли, что я могла спасти ему жизнь.
– Однако он в критическом состоянии. Он очень нестабилен. Сердце может снова остановиться в любой момент.
Вновь прибывшие парамедики бегут к нам с каталкой. Дэррил и Джозеф расчистили широкий тротуар и натянули оградительную ленту. Теперь толпа стоит только по бокам. Мы с Карой помогаем поднять мужчину и положить на каталку. Один из парамедиков забирает у Кары маску с мешком, и я вижу, как она с облегчением выдыхает.
– Ты поедешь с ними в задней части автомобиля скорой помощи, – говорю я Каре. – Следи за сохранностью улик. Я приеду на нашей машине.
Она кивает и бежит за ними. Если полицейские оказывают первую помощь раненому или человеку без сознания, они обязаны сопровождать его в больницу на автомобиле скорой помощи.
Всегда существует опасность подмены улик, и для последующего судебного разбирательства необходимо, чтобы кто-то наблюдал за их сохранностью.
Я смотрю на Дэррила, который кивает головой в сторону группы людей за оградительной лентой. Семья. Я уже собираюсь подойти к ним, как вдруг меня осеняет. Я разворачиваюсь и бегу к автомобилю скорой помощи, где мужчина уже подключен к различным мониторам. Кара сидит у двери, стараясь никому не мешать, и что-то активно записывает в блокнот.
– В какую больницу вы едете? – кричу я им в спины, потому что все склонились над пациентом.
– УБЮ, – кричат мне, и я сразу понимаю, что речь идет об Университетской больнице Юстона.
Австралиец поворачивается и начинает закрывать двери.
– Подождите! Что мне сказать семье?
Парамедик смотрит на меня, и мне вдруг кажется, что я вижу каждого пациента, с которым ему доводилось работать, в морщинах на его лице. Оно выражает горькое смирение.
– Скажите, что он в критическом состоянии. Он плохо выглядит. Подготовьте их к худшему. Молодой и здоровый парень вряд ли может потерять сознание без серьезной причины.
Я делаю шаг назад, чтобы парамедик мог закрыть двери, но тут он снова выглядывает.
– Хорошая работа, констебль, – говорит он.
Я улыбаюсь, когда двери автомобиля скорой помощи захлопываются у меня перед носом. Стою и смотрю, как автомобиль отъезжает от обочины и исчезает вдали. У меня в голове пустота, а улыбка постепенно исчезает с лица. Вдруг за спиной раздается голос. Он принадлежит женщине с такой же темной кожей, как у потерявшего сознания мужчины, и я даже вижу нечто общее в форме их скул. У нее сильный ямайский акцент.
– Пожалуйста. Он мой двоюродный брат, – говорит она, прижимая телефон к груди. Я вижу, как кожа на ее ключице покрывается мурашками, и она заметно дрожит. – Куда его везут?
Я нежно кладу руку ей на плечо. Теперь, когда скорая помощь уехала, толпа начинает расходиться. Женщина стоит в группе людей, которую я заметила ранее. Они слишком волновались, чтобы ждать, когда я к ним подойду, поэтому сами направились ко мне. Я обращаюсь непосредственно к ней, но остальные тоже приблизились и вытянули головы вперед, стараясь расслышать мои слова сквозь шум дороги.
– Его везут в Университетскую больницу Юстона. Это на Юстон-роуд, недалеко от Юстонского вокзала.
– Спасибо, – говорит она и тут же начинает что-то набирать в телефоне.
Я достаю блокнот и листаю его до до чистых страниц.
– Могу я записать его данные? Вы знаете его ближайших родственников?
– Да, – кивает она. – Его маму. Я позвонила ей, и она ждет, когда я сообщу, в какую больницу его отвезли.
– Где она живет?
– Чуть дальше по улице. Но она инвалид и не водит машину.
– Ясно, подождите секунду.
Я ищу глазами Дэррила и вижу, что он убирает оградительную ленту. Он смотрит на меня, и я жестом прошу его подойти.
Пока Дэррил подходит, я записываю имя, адрес и дату рождения мужчины. Его зовут Тревор, и ему всего двадцать четыре года.
– Ты можешь забрать мать Тревора и как можно скорее отвезти ее в Университетскую больницу Юстона?
– Без проблем.
Он достает блокнот. Я называю ему адрес и излагаю детали случившегося, чтобы он мог обо всем рассказать матери Тревора. Когда он идет к машине, я прошу Сандру, кузину Тревора, позвонить его матери и предупредить, что к ней едет полиция. Я записываю ее персональные данные, а также время и свое местоположение и убираю блокнот в верхний правый карман жилета. В этот момент я понимаю, что слишком долго откладывала неизбежное.
Я снова кладу руку Сандре на плечо и смотрю на маленькую группу встревоженных людей. Чем чаще ты сообщаешь плохие новости, тем легче это дается. Однако я никогда не хочу этого делать.
– Тревор серьезно болен. Он в критическом состоянии.
А затем я слышу вопрос:
– Он умрет?
Ее глаза заблестели и покраснели. Я могу сказать ей лишь правду. Возможно, через много лет я не вспомню этот момент, потому что мне постоянно приходится сообщать такие новости, однако она никогда не забудет мой ответ. Я не собираюсь давать ей ложные надежды.
– Простите, я не знаю. Мне известно лишь то, что он очень серьезно болен. В больнице вам скажут больше.
Она кивает, и крупные слезы катятся у нее по щекам. Люди тесно обступают ее, чтобы утешить.
– Вы сможете добраться до больницы?
Она снова кивает, и я собираюсь уходить. Уже направляюсь к автомобилю и слышу:
– Офицер!
Оборачиваюсь и вижу, что Сандра оторвалась от группы и находится в нескольких шагах от меня.
– Спасибо! – говорит она, задыхаясь от слез. – Я видела, как вы старались. Спасибо.
Мне неловко, что эта женщина, несмотря на свое горе, подумала о том, чтобы поблагодарить меня, хотя я просто выполняла свою работу. Полицейских редко благодарят, и меня трогает любое проявление признательности.
– Пожалуйста, – говорю я. Обычно я отмахиваюсь от комплиментов в свой адрес, но в этот раз не хочу пренебрежительно относиться к ее словам. – Надеюсь, мне удалось хоть немного помочь. Увидимся в больнице.
Я сажусь в автомобиль и смотрю в ветровое стекло. Почти все автомобили экстренных служб разъехались, толпа разошлась, и люди ходят, как ни в чем не бывало. Теперь это обычная оживленная лондонская улица, если не считать резиновой перчатки, забытой у обочины. Я хочу выйти из машины и поднять ее, но не могу оторваться от сиденья, потому что слишком измождена. Я беру телефон и проверяю, нет ли сообщений от няни. Открываю самую свежую фотографию Фредди и понимаю, что ни разу о нем не подумала за все это время. На меня накатывает знакомая волна вины, но в этот раз я противостою ей. Ты не сделала ничего плохого. Там, на тротуаре, я была не матерью, а полицейским, который пытался спасти кому-то жизнь.
* * *